7

С каждым днем телефон в новой клинике звонил все чаще, к превеликому нашему облегчению. Не то чтобы мы радовались известиям о заболевшем или пострадавшем животном; но ведь приятно же знать, что местное население не закрывает глаза на наши финансовые обязательства перед столь необходимой районной службой и отвечает за здоровье своих любимцев и домашнего скота.

Если практикующий ветеринар намерен сохранить свой бизнес, телефон, со всей очевидностью, должен звонить. Открывая новое коммерческое предприятие на незнакомой территории, ты всегда рискуешь, и, для того, чтобы преуспеть, необходимы практическая сметка и энтузиазм, — плюс хорошо бы точно угадать момент. Мы с Джан полагали, что учли все три составляющих; однако мы до сих пор отчасти жили надеждой и слепой верой. Мы надеялись, что телефон будет звонить, — и свято верили, что так оно и будет. Мы знали, что доступной ветеринарной службы в графстве просто нет, если не считать Карни Сэма Дженкинса и еще несколько доморощенных ветеринаров, что практиковали на полставки. Они честно пытались помочь соседям и делали все, что в их силах, но, не имея университетского образования в том, что касалось болезней животных и хирургии, эти люди очень многого не знали. А по мере того, как росли цены на скот, а домашних питомцев начинали воспринимать как обожаемых членов семьи, владельцы претендовали на более точную диагностику и лечение более основательное, нежели, скажем, расщеплять хвост корове, мазать ламповой сажей раны собаке и скипидаром — пупок лошади, страдающей коликами.

Чаще всего нам звонили с просьбой помочь кашляющей собаке.

— Это ветеринар?

— Да. Чем могу служить?

— Да вот у меня собака кашляет и давится; может, подскажете, чего с псиной делать, — следовал типичный ответ. Причем срочность вызова неизменно находилась в прямой зависимости от времени суток: чем позднее час, тем неотложнее дело. Если звонили, скажем, днем, цель звонка обычно состояла в том, чтобы получить бесплатный, мгновенный, односложный диагноз — и отсылку к какому-нибудь недорогому, стопроцентно надежному средству, продающемуся в магазине кормов, аптеке или скобяной лавке, что разом положит конец семейному горю. Со всей очевидностью, кашляющая собака нарушала мир и спокойствие в доме, и зачастую звонившего это волновало куда больше, нежели здоровье его питомца как таковое.

Если же собачий кашель мешал домашним спать, позвонить могли в любом часу ночи, однако особой популярностью почему-то пользовался промежуток от одиннадцати до часу. В таком случае владелец настоятельно требовал немедленно осмотреть собаку, уверяя, что бедное животное истерзано болью и через какой-нибудь час-другой, если не подоспеет помощь, станет хладным трупом. Разумеется, в такой час все магазины, аптеки и скобяные лавки закрыты, так что иного выхода, кроме как вытащить ветеринара из постели, нет и не предвидится.

— Ну, дайте ему две чайные ложки микстуры от кашля и перезвоните мне часов в семь утра, — сонно предложил я как-то раз субботним вечером. — Мы как раз успеем взглянуть на беднягу перед утренней церковной службой.

— Ох, да ему совсем скверно! Он, чего доброго, до утра и не дотянет; боюсь, у него в грызле куриная кость застряла, — следовал вполне предсказуемый ответ. На заднем плане я слышал раздражающий кашель с мокротой и голоса детей, которым вот уже несколько часов как полагалось отбыть в страну снов. И кашель этот со всей определенностью не имел отношения к «куриной кости в грызле». Хотя звук этот пропутешествовал через мили и мили телефонного провода, я был стопроцентно уверен: недуг бедного пса гнездится в глубинах грудной клетки.

— Кроме того, утром у меня другие дела, — объявлял владелец пса. — Я к вам быстренько доеду: за десять минут обернусь. — Тут-то я и понимал истинную подоплеку экстренного вызова. Этот тип поутру собирается на рыбалку, или поиграть в гольф, или на охоту, и времени возиться с собакой у него не будет. Для него куда удобнее причинить неудобство постороннему человеку, нежели допустить, чтобы собака и посторонний человек причиняли неудобство ему. Сурово напоминая себе, что я работаю в сфере услуг, я неохотно вылезал из постели, надевал рабочий комбинезон и отправлялся в клинику, — до нее было около мили, — размышляя про себя, как оно было бы здорово, откройся в городе ветеринарная «неотложка».

Спустя час или около того видавший виды, побитый, грязный джип без глушителя, с грохотом ворвавшись в тишину и покой маленького квартала, вырулил на посыпанную гравием подъездную дорожку к клинике.

— Опять соседей перебудил, — пробормотал я себе под нос. Кое-кто из обитателей ближайших домов, не принадлежащих к числу любителей собак и кошек, уже не преминул заметить Джан: дескать, до чего странно слышать, как в любой час ночи приезжают пикапы с лающими или кашляющими собаками.

— Все равно что жить рядом с больницей, вот только разве сирен не слышно, — говаривала одна дама. — И чего это людям ночами не спится: охота же в такое время возиться с собаками! — Сам я вполне разделял ее недоумение. Однако навязчивые ночные шумы, вроде затяжных приступов хриплого кашля или царапанье когтей об пол затягиваются на целую вечность, ежели лежишь в постели, глядя в потолок, и упорно призывая сон, который так и не приходит. Неудивительно, что владельцы животных принимаются яростно названивать сонному ветеринару.

Еще несколько минут спустя собака уже лежала на смотровом столике, а вокруг нее суетились взъерошенный ветеринар, трое маленьких детишек и мамуля с папулей, на вид — лет двадцати пяти.

— Ну, и что такое с вашим щеночком, молодой человек? — спросил я у старшего мальчугана. Ему можно было дать около семи; остальные двое казались немногим младше.

— Папа говорит, у него куриная кость застряла в грызле, — пропищал ребятенок. Я непроизвольно отметил, что у всех троих детей из носов течет, а мордашки все в саже. «Грызло» означает «пасть»; от таких «терминов» меня всегда смех разбирает. Вроде как от словечек «реготать» или «коррупция». Я закусил нижнюю губу, подавляя смешок.

— А как его зовут? — полюбопытствовал я, проводя рукой по сухой черной шерсти коккера-полукровки. Песик нерешительно завилял хвостом.

— Ровер, — быстро подсказал кто-то из детей.

— Какое редкое имя, — объявил я, примеряя на себя роль всеобщего забавника. Однако ответной улыбки так и не последовало. — А сколько ему лет? — Я заметил, что шерсть на морде поседела, а на глазах появились первые признаки катаракты. Я раздвинул пациенту губы и осмотрел бугорки зубов, но пес даже не попытался меня укусить.

— Да годов восемнадцать вроде будет, — отвечал отец семейства. — Мой дед подарил мне его, когда я перешел во второй, не то в третий класс. Некоторые люди упорно отказываются говорить «лет».

— Для собаки это очень много. А раньше он не хворал? — уточнил я.

— Не, насколько нам известно, нет, — отвечала жена, в первый раз нарушив молчание. После чего снова прикусила язык. Я затеребил в руках стетоскоп, решив немножко потянуть время и отлично зная, что, как только в ушах у меня окажутся трубки и я попытаюсь прослушать грудную клетку, тишина тут же развеется. И, разумеется, стоило мне приступить к делу, как между сердечными и легочными шумами стали вклиниваться обрывки разговора.

— А когда ты… куриные кости?

— … В прошлый вторник.

— …Помнишь, как прошлым летом… его сбила машина?

— …давали ему это самое глистогонное…

Но стоило мне вынуть трубки из ушей, и в комнате снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием собаки. Я ни на миг не заблуждался: стоит мне снова взяться за стетоскоп, и беседа тут же возобновится. Надо думать, это что-то вроде игры: а ну-ка, посмотрим, много ли услышит ветеринар за раз!

— Боюсь, у него больное сердце, — объявил я, открывая псу пасть. Вот, смотрите: никакой кости! — Все тут же попытались заглянуть внутрь, словно желая уличить меня в ошибочном диагнозе.

— Я готов был поклясться, что там кость! — встрял папуля. — Так что ж с ним неладно?

— Боюсь, у него больное сердце, — повторил я, стараясь произносить слова как можно отчетливее.

— БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ! Я понятия не имел, что у собак такое бывает!

— Еще как бывает, особенно у старых. Ваше бедняга Ровер, если переводить на человеческие мерки, все равно что столетний старец, — пояснил я. — У него так называемая гиперемическая сердечная недостаточность. Сердце у него сдает, кровь подкачивает неэффективно, и в результате мы имеем гиперемию легких. Вот почему он так кашляет.

— Впервые о таком слышу! Неужто у собак и впрямь бывают сердечные приступы? — изумилась мамуля.

— Случается и такое; но в большинстве случаев сердце просто слабеет и слабеет, пока организм окончательно не выходит из строя.

Мальчики изумленно хлопали глазами: диагноз прозвучал впечатляюще, а уж сколько интересного вокруг — и всякие блестящие штучки, и баночки с лекарствами на полках, и стетоскоп!

— Эта слушалка — совсем такая, как у настоящего доктора в больнице, прошептал один малыш на ухо другому. Я вручил старшему стетоскоп.

— Хочешь послушать свое сердечко? — предложил я. Это займет детей на какое-то время.

— А можно ли чем-то помочь?

— Да, придется прописать ему таблетки от сердца и что-нибудь мочегонное, — так называемый диуретик. Вылечить пса мы не можем, зато в наших силах существенно облегчить ему остаток жизни.

— Ага, у моего деда та же проблема, он тоже эти лекарства принимает. Как выпьет свою диабетическую таблетку, так почки у него и выгоняют все, что есть!

— Верно; недаром же средство называется мочегонным. Оно позволяет избавиться от излишней жидкости, скопившейся в легких, — подтвердил я. Ваш Ровер — собака домашняя?

— Эге. Что, у него с почками тоже свистопляска начнется?

— Да сэр, непременно. Так что придется выводить собаку почаще, или полы пострадают.

— Мы что-нибудь придумаем. Может, я просто переселю его в сарай.

— Нет, папа, пожалуйста, не надо! Я буду с ним гулять часто-часто! Только не выгоняй его в сарай! — взмолился старший из малышей. Остальные двое были заняты: играли в ветеринаров.

Я отмерил лекарства и объяснил, как лучше впихивать таблетки в старину Ровера. Очень скоро посетители уже шагали к пикапу.

— Больное сердце? Ушам своим не верю! Я готов был поклясться, что у пса в грызле кость застряла!

Десять минут спустя я был дома и осторожно забирался под одеяло, стараясь не разбудить Джан.

— Что там стряслось, милый? — полюбопытствовала она.

— Ох, извини, не хотел тебя беспокоить, — прошептал я. — Собака кашляла; с сердцем у нее неладно. Думаю, я его поставил на ноги, по крайней мере временно.

— Вот и славно. Доброй ночи.

— Спокойной ночи, родная.

Я лежал в темноте, размышляя обо всех страдающих кашлем собаках, что мне довелось перевидать со времен ветеринарного колледжа. До чего странно, что в половине случаев владелец твердо уверен: у собаки в горле застряла куриная кость. Два вопроса не давали мне покоя: хотел бы я в один прекрасный день задать их эксперту по ветеринарной психологии, специализирующемуся на собачьем кашле!

Во-первых, и почему это владельцы кашляющей собаки всякий раз знают доподлинно, что у собаки в горле застряла куриная кость? Почему бы не рыбная, почему бы не маленькая отвертка, не кусок веревки, не детская игрушка? Что угодно, но не куриная кость?

Во-вторых, пусть психолог объяснит мне, отчего это кашель всегда делается хуже с приближением полуночи, особенно по пятницам и субботам. Подозреваю, что здесь вступают в ход те же силы, что вызывают у лошадей приступ колик между двенадцатью и часом ночи, а стельным коровам обеспечивают ягодичное предлежание исключительно по средам, во время вечерней репетиции хора.

Интересно, не появятся ли и впрямь со временем собачьи психологи? Будут ли они использовать гипноз и психоанализ? Что еще сулит будущее верным адептам ветеринарии? Может статься, хозяева станут водить своих псов на прием к ветеринару-дантисту? А как насчет похорон для собак, кошек, птичек и прочих нетрадиционных питомцев? Я просто-таки видел, как некоторые мои коллеги переквалифицируются во владельцев похоронных бюро, бальзамировщиков и психотерапевтов, обеспечивающих моральную поддержку людям, потерявшим любимого спутника жизни. А я, чего доброго, стану специалистом по органам дыхания, работающим лишь два часа в ночь. Зато каждый день буду играть в гольф. Я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос: еще не хватало, чтобы ходуном заходила кровать!

* * *

Но буквально несколько часов спустя объявился очередной пациент с проблемой зева, которому суждено было в корне изменить мое безапелляционное мнение о том, что костей в горле просто не бывает.

— Доктор, не глянете на моего старого пса? У него кость в горле застряла, — раздался в трубке голос всезнающего торговца алюминиевыми обшивками на следующий же день, в воскресенье, ближе к вечеру. Разумеется, позвонил он, как только началась трансляция футбольного матча.

— Я охотно осмотрю животное, однако более чем уверен: никакой кости там и в помине нет, — отрезал я, слегка раздраженный самонадеянностью собеседника.

— Ну, видите ли, он вот уже неделю не ест, — отвечал владелец. — Вчера вечером я вколол бедняге пенициллина, а ему все равно кусок в горло не идет. Доктор Маккормак, я с этим псом и за пятьсот долларов не расстался бы.

Час спустя подъехал сын торговца — в чистеньком подержанном пикапе «Додж» с рекламой автосалона на бортах. В кузове сидел желто-белый пес охотничьей породы, из тех, что натаскивают на птиц, состояние которого я был описал как нечто среднее между «неважнецким» и катастрофическим.

— А где твой отец? — спросил я юнца, поглаживая собаку по голове. — Он разве не приехал?

— Ему до зарезу хотелось посмотреть футбольный матч, вот он меня и послал, — признался юнец, явно злясь и досадуя на весь мир.

Собака держала голову очень прямо, глотка ее распухла, челюсть отвисла. Заподозрив паралитическую форму бешенства, я надел перчатки и попытался открыть пасть. Пес дернулся от боли и я разглядел внутри огромное инородное тело. Разило от него нестерпимо.

Впрыснув собаке пентотал, я принялся тянуть предмет на себя, поворачивая его так и эдак, и, наконец, извлек из глотки злосчастного пса гигантский свиной шейный позвонок.

— Я, пожалуй, оставлю Кинга у себя на денек-другой, — распорядился я. — Глотка в очень плохом состоянии; пес нуждается в лечении. Передай отцу, что я ему перезвоню.

— Папе это не понравится, — слабо запротестовал юнец. — Он считает, что тратить деньги на собак — все равно что выбрасывать их на ветер.

И тут я вспылил. Полагаю, бывают моменты, когда самые придирчивые протоколисты невоздержанности, ревностно вносящие в свои анналы любое проявление таковой, посмотрят-таки сквозь пальцы на небольшую вспышку. Я также подметил: те, кому практической сметки природа отпустила чуть больше стандартной дозы, те, кто серьезно относятся к своей работе, куда чаще фигурируют на страницах этих анналов, нежели пассивные недотепы.

Руки у меня тряслись, лицо пылало. Я атаковал беззащитный телефон и свирепо набрал номер владельца собаки. Долго ждать мне не пришлось: в трубке раздался приятный женский голос.

— Будьте добры Сайруса, пожалуйста, — проговорил я, хищно раздувая ноздри, однако все еще сдерживая клокочущую ярость.

— Ну, держись; ужо я этому идиоту рога-то пообламываю! — пробормотал я себе под нос. — Тот, кто допустит, чтобы славный охотничий пес дошел до такого состояния, заслуживает, чтобы ему и впрямь спилили рога, — причем без анестезии!

— О, здравствуйте, доктор Маккормак, — приветствовал меня Сайрус спустя несколько секунд. — Большое спасибо, что позвонили. Я вам бесконечно признателен за то, что согласились посмотреть Кинга в воскресенье…

— Ну-с, у него в горле и впрямь застряла здоровущая кость, проговорил я, все еще кипя от негодования.

— Ох, Господи, этого я и боялся, — воскликнул мой собеседник. Вообще-то пес принадлежит моему отцу. Папа — инвалид; ревматизмом его совсем скрючило, так что за животными он не приглядывает как должно. Я вчера к нему на гору съездил — и нашел старину Кинга вот в таком состоянии.

«Да этому типу в вежливости не откажешь, — подумал я про себя. — Ну что ж, машинку для удаления рогов временно отложим». Дыхание у меня понемногу выравнилось.

— Я вчера взялся было вам звонить, как домой вернулся, глядь — а время-то около полуночи. Я подумал, вы спите, вот и вколол ему пенициллин на свой страх и риск. Вот не поверите, Джон, я с этим старым псом и за тысячу долларов не расстанусь.

В трубке послышались странные звуки: я готов был поклясться, что собеседник мой шмыгнул носом.

— Ну что ж, я рад, что мы успели вовремя. Хотя состояние Кинга оставляет желать лучшего, полагаю, он выкарабкается; но мне нужно на несколько дней оставить его у себя.

— Как скажете, — легко согласился Сайрус. — Слово доктора — закон! Кстати, не в службу, а в дружбу. Пока Кинг у вас, не дадите ему глистогонного? Думаю, весит он около ста пятидесяти фунтов.

— Ну, конечно.

— И еще, Джон. Можно попросить вас отложить эту кость в банку? Я знаю, что вы с такими случаями всякий день сталкиваетесь, но мне хотелось показать эту штукенцию папе.

— Ну, конечно, — повторил я и повесил трубку, задумчиво качая головой. Вот теперь к списку моих вопросов для собачьего психолога добавились пункты третий и четвертый.

Вопрос номер три касается оценки собаки в денежном эквиваленте. Обычно при первом звонке объявляется, что собака стоит пятьсот долларов. Но как только ставишь диагноз, сумма резко увеличивается. А уж если пес умрет, цена просто-таки возрастает до небес. И почему бы это?

Пункт четвертый: если верить хозяевам, на свете полным-полно собак весом в сто пятьдесят фунтов. Однако на такой вес потянет изрядное количество собачьей плоти. Может быть, дорогая собака с приступом кашля ночью просто кажется тяжелее?

Я частенько задумывался о субъективной ценности собак и прочих питомцев. Вот Ровер, например, явно ничего собою не представлял как собака охотничья, рабочая или сторожевая. Однако как исчислить в долларах узы эмоциональной привязанности между Ровером и семьей? Самая мысль о том покажется нелепостью. Доказано, что психическое здоровье людей во многом зависит от их питомцев. С другой стороны, Кинг — рабочая собака, натасканная на птиц, возможно, с длинной родословной, и стоимость его нетрудно установить на рынке охотничьих пород.

Иногда ветеринару, работающему с крупными животными, не так-то просто переключиться на мелких, тем более, что приходится привыкать к иным оценочным категориям. На ферме ценность скота измеряется в долларах, и все решения касательно ветеринарных услуг соизмеряются с рыночной стоимостью коровы или овцы. Если удается доказать, что та или иная операция или прививка со всей определенностью повлияют на продуктивность отдельного животного или всего стада, тогда владелец, возможно, и согласится на рекомендованную процедуру. Но затраты должны себя оправдывать. Когда же практикующий ветеринар возвращается в свою клинику для мелкого зверья и надевает чистый белый халат, экономика становится совсем иной. Может быть, именно поэтому практика широкого профиля никогда не наскучит.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх