13

Работник прошел между коровами и ухватил мою пациентку за хвост, а я поглядел на него и сразу понял, что Джош Андерсон не упустил вчерашнего вечера. Все сходилось – ведь нынче было воскресное утро. Собственно говоря, и спрашивать было незачем.

– А вы, гляжу, были вчера в "Зайце и фазане"? – все-таки небрежно осведомился я, ставя термометр.

Он скорбно провел рукой по волосам.

– Был, волк его задави! А что, сразу видать? Хозяйка мне уже всю плешь проела.

– Джош немножко лишнего принял, а?

– То-то и оно. И чего мне втемяшилось в субботний-то вечер! Ну, да сам виноват.

Джош Андерсон был местный парикмахер. Свое ремесло он очень любил, а кроме того, любил пиво. И до такой степени, что, отправляясь вечером в трактир, обязательно захватывал с собой ножницы и машинку. За пинту пива он быстренько подстригал всех желающих в мужской уборной.

Завсегдатаи "Зайца и фазана" ничуть не удивлялись, когда, войдя туда, наталкивались на Джоша, который щелкал ножницами вокруг головы клиента, невозмутимо восседающего на унитазе. Пинта пива стоила шесть пенсов, и такая стрижка была выгодной, хотя и сопряженной с определенным риском, как хорошо знали все, кто пользовался услугами Джоша. Если он успевал выпить не больше двух кружек, клиенты выходили из его рук более или менее целыми и невредимыми, учитывая, что особого увлечения модной стрижкой в Дарроуби и его окрестностях не наблюдалось. Но когда он переступал некую черту, следовало ждать всяких ужасов.

Правда, уха Джош вроде бы покуда еще никому не отстриг, но, прогуливаясь по улицам в воскресенье и понедельник, можно было увидеть очень и очень оригинальные куафюры.

Я еще раз оглядел голову работника. Мой опыт подсказывал, что подобное, бесспорно, вышло из-под ножниц Джоша где-то около десятой пинты. Правый височек был тщательно подравнен примерно на уровне глаза, а левого не существовало вовсе. Волосы над лбом и на макушке подстригались явно на авось – тут сохранился длинный вихор, там зияла проплешинка. Затылка мне видно не было, но я не сомневался, что и на нем нашлось бы чем полюбоваться. Может быть, там пряталась длинная косица, а может быть, и что-нибудь еще.

Да, вынес я окончательный приговор, стрижка десятипинтовая. После двенадцатой-четырнадцатой пинты Джош с великолепной дерзостью просто обгрызал ножницами всю шевелюру клиента, оставляя пучок волос над лбом. Классическая стрижка каторжников, вынуждавшая пострадавшего любителя экономии довольно долго ходить в кепке, плотно надвинутой на лоб и уши.

Я предпочитал не рисковать и стригся у Джоша только в мастерской, когда он был трезв как стеклышко.

Там-то я и сидел несколько дней спустя, дожидаясь своей очереди. Сэм, мой пес, устроился у меня под стулом, а я следил за работой парикмахера, и дивная тайна человеческой натуры представала предо мной во всей красе. Кресло занимал дюжий мужчина. Каждые несколько секунд его отраженная в зеркале красная физиономия над белой простыней искажалась спазмой боли, что было вполне естественно, так как Джош не срезал волосы, а выдирал их с корнем.

Конечно, его древние инструменты давно следовало бы наточить, но главная причина заключалась в щегольском повороте кисти, при котором машинка обязательно выщипывала десяток-другой волосков. Приобрести электрическую машинку он не удосужился, но, полагаю, она бы ничего не изменила. Прием есть прием.

Как было не подивиться тому, что люди все-таки ходили стричься к Джошу, хотя в городке имелся еще один парикмахер. Наверное, решил я, очень уж он симпатичен.

Я перевел взгляд на Джоша. Низенький, щупленький, к пятидесяти годам обзаведшийся победительной лысиной вопреки всяческим "восстановителям для волос" в изящных флаконах, украшавших полки вокруг. На его губах играла кроткая улыбка, словно никогда не исчезавшая с них. Этой улыбке, а также большим удивленно-наивным глазам он и был обязан своей странной привлекательностью.

Ну и конечно – неоспоримая любовь к ближним. Когда краснолицый клиент с явным облегчением покинул пыточное кресло, Джош запорхал вокруг, орудуя щеткой, похлопывая его по спине и весело щебеча. Сразу стало ясно, что он не просто подстригал волосы этого человека, но и наслаждался его обществом.

Рядом с дюжим фермером Джош выглядел совсем уж фитюлькой и я в который раз задался вопросом, как он умудряется вмещать эти галлоны пива?

Впрочем, иностранцы издавна поражались способности англичан поглощать эль в невероятных количествах. Даже теперь, прожив в Йоркшире сорок лет, я не могу с ними состязаться. Возможно виной юность, проведенная в Глазго, но после двух-трех пинт мне становится скверно. И совсем уж замечательно то, что за все эти годы мне как будто не довелось увидеть ни единого йоркширца пьяным по-настоящему. По мере того как в их глотки низвергаются все новые и новые пивные каскады, они утрачивают природную замкнутость, становятся благодушно-веселыми, но крайне редко начинают говорить или делать глупости.

Тот же Джош. Каждый будний вечер он выпивал примерно по восемь пинт, а в субботу так от десяти до четырнадцати, однако по его внешнему виду вы об этом ни за что не догадались бы. Да, профессиональную сноровку он несколько утрачивал – но и только.

Он повернулся ко мне.

– Рад вас видеть, мистер Хэрриот, – сказал он и подвел меня к креслу, согревая улыбкой и ласковым взглядом таинственно-глубоких глаз. – Как вы поживаете? Надеюсь, хорошо?

– Не жалуюсь, мистер Андерсон, благодарю вас. А вы как поживаете?

– Отлично, сэр, отлично. – Он принялся укутывать меня простыней и весело засмеялся, когда мой бигль деловито нырнул под ее складки.

– А-а! Сэм! Как всегда на посту, а? – Джош нагнулся и погладил шелковистые уши. – Черт побери, мистер Хэрриот, вот уж верный друг, так верный друг. Глаз с вас не спускает.

– Не спорю, – ответил я. Да и мне нравится брать его с собой всюду, куда можно. – Я извернулся в кресле. Да, кстати, вроде бы я на днях видел вас с собакой?

Джош опустил поднятые было ножницы.

– Видели, а как же! Бездомная собаченция, я ее в Йорке подобрал, в "Приюте для кошек и собак". Теперь, когда все наши дети оперились и повылетали из гнезда, нам с хозяйкой захотелось обзавестись собачкой, и очень она нам пришлась. Таких поискать, уж поверьте мне.

– А какой она породы?

– Бог ее знает. Дворняжка, не иначе. Родословной к ней не приложено, только я ее ни за какие деньги не продам.

Прежде чем я успел ответить, Джош поднял ладонь и сказал.

– Погодите минутку, я ее вам покажу.

Квартира его помещалась над мастерской. По лестнице вверх вниз протопали шаги и Джош появился снова с небольшой собакой на руках.

– Ну, как она вам, мистер Хэрриот? Что вы о ней скажете?

И он опустил собаку на пол, чтобы я мог ее рассмотреть получше.

Я поглядел на собачку. Светло-серая, шерсть очень длинная, курчавая. С первого взгляда ее можно было принять за миниатюрную овцу уэнслидейлской породы. Родословная ее явно содержала немало темных тайн, но улыбающаяся пасть и колышущийся хвост свидетельствовали о солнечном характере.

– Миляга, – сказал я. – По-моему, вы сделали отличный выбор.

– Вот и нам так кажется.

Джош нагнулся и погладил собачку. Я заметил, что он зажимает длинные волосы между большим и указательным пальцами и мягко потирает их. Странно! Но тут же я сообразил, что точно так же он поступает с волосами своих двуногих клиентов.

– А назвали мы ее Венерой, – добавил он.

– Венерой?

– Ну, да. Она же такая красивая! – объяснил он с полной серьезностью.

– А-а! – сказал я. – Понимаю, понимаю.

Джош вымыл руки, взял ножницы, зажал в пальцах прядь моих волос и мягко потер их.

Я не понял, зачем он это делает, но мне было не до размышлений. Я весь подобрался. Впрочем, ножницы особых мук не причиняли – ничего, кроме неприятного подергивания, когда тупые лезвия сходились. Но когда Джош взял машинку, я вцепился в ручки кресла, словно оно было зубоврачебным. Пока он ерзал ею у меня по шее, терпеть еще можно было – до заключительного движения кистью, выдиравшего последний клок. В зеркале я видел свое отчаянно гримасничающее лицо, а раза два у меня вырывались непроизвольные стоны, но Джош словно ничего не замечал.

Впрочем, сколько раз в течение стольких лет сидел я тут, ожидая своей очереди, и слушал оханье страдальца в кресле, и не было случая, чтобы Джош хотя бы бровью повел!

Дело в том, что при всей скромности и кротости своей натуры он считал себя талантливым парикмахером. Вот и теперь, когда он в заключение принялся расчесывать мои волосы, в глазах его светилась высокая гордость. Наклонив голову набок, он проводил гребенкой то тут, то там, медленно обходил кресло, оглядывал меня со всех сторон и щелкал ножницами, чтобы добиться окончательной симметрии. Но вот он поднял ручное зеркальце, позволяя мне полюбоваться собой как следует.

– Все в порядке, мистер Хэрриот? – осведомился он с тем тихим удовлетворением, которое дарит отлично выполненная работа.

– Чудесно, мистер Андерсон, то, что требовалось! – Мысль, что все уже позади, придала моему голосу глубокую искренность.

Он чуть-чуть поклонился, очень довольный.

– Волосы-то стричь легко, сами понимаете. Секрет в том, чтобы вовремя остановиться!

Слышал я эту шуточку не менее ста раз, но покорно засмеялся, а Джош запорхал щеткой по моей спине.

В те дни волосы у меня отрастали быстро, но Джоша я увидел еще до того, как мне понадобились его профессиональные услуги. Я сидел, попивая чай, когда настойчивый звонок заставил меня зарысить к входной двери.

На крыльце стоял Джош с Венерой на руках, но как была она не похожа на веселое создание, которое я видел в прошлый раз! На ее губах пузырилась слюна, и она отчаянно терла морду лапами.

Джош поглядел на меня с отчаянием.

– Она подавилась, мистер Хэрриот! Вы только на нее поглядите! Да сделайте же что-нибудь, не то ей конец!

– Погодите, мистер Андерсон. Скажите мне прежде, что произошло? Она что-нибудь проглотила?

– Ну, да. Куриную кость.

– Куриную кость! Разве вы не знали, что собакам ни в коем случае нельзя давать куриные кости?

– Да знаю я. Кто ж этого не знает? Только нынче на обед у нас была курица, так она, хулиганка, вытащила кости из мусорного ведра и давай грызть, прежде чем я это заметил. А теперь вот того и гляди задохнется! – Губы у него дрожали, казалось, он вот-вот расплачется.

– Успокойтесь, – сказал я. – Венера, по-моему, дышит нормально. Поглядите, как она лапами скребет. Просто, у нее что-то застряло в пасти.

Большим и указательным пальцем я развел челюсти собачки и с облегчением увидел картину, знакомую любому ветеринару, – длинная косточка плотно засела между задними зубами и перегораживала глотку.

Ну что же, могло быть хуже, а тут достаточно наложить щипцы и дернуть. Животное исцеляется в мгновение ока – искусства требуется чуть, а результаты самые приятные. Как раз в моем вкусе.

Я погладил парикмахера по плечу.

– Да успокойтесь же, мистер Андерсон. Кость застряла у нее в зубах, только и всего. Идемте в операционную, и я ее удалю в одну секунду.

Пока мы шли по коридору в глубину дома, Джош приходил в себя прямо на глазах.

– Ну, слава богу, мистер Хэрриот! А я ведь думал, ей конец, честное слово. Уж очень мы к ней привязались. Даже подумать страшно, вдруг бы мы ее потеряли!

Я засмеялся, поставил собачку на стол и взял щипцы.

– Об этом, уверяю вас, И речи быть не может. Минута – и все будет в полном порядке.

Джимми, которому было пять лет, оставил свой чай недопитым и явился в операционную. Щипцы в моих руках вызвали у него весьма умеренное любопытство. Несмотря на свой нежный возраст, мой сын уже успел досыта насмотреться таких процедур. Однако в нашем деле никогда точно ничего предсказать нельзя и имело смысл подождать – вдруг да случится что-нибудь смешное. Сунув руки в карманы, покачиваясь на каблуках и тихонько насвистывая, он наблюдал за мной.

Обычно открыть собаке пасть, наложить щипцы и извлечь кость можно буквально за несколько секунд. Но Венера отпрянула от сверкающих щипцов. Как и ее владелец. Ужас в собачьих глазах отразился в глазах Джоша учетверенным.

– Это пустяк, мистер Андерсон, – проворковал я. – Ей ничуть не будет больно. Но, пожалуйста, подержите ей голову. Только покрепче.

Маленький парикмахер сделал глубокий вдох, ухватил собачку за шею, плотно зажмурился и отвернул лицо, насколько было возможно.

– Ну, ну, Венерочка, – продолжал ворковать я. – Сейчас я тебе помогу.

Но Венера мне явно не поверила. Она яростно вырывалась и царапала мою руку передними лапами под аккомпанемент замогильных стонов, которые испускал Джош. Мне все-таки удалось засунуть щипцы ей в рот, но она плотно сомкнула зубы и не отпускала. Я применил силу, но этого мистер Андерсон вынести не мог и разжал руки. Собачка спрыгнула на пол и снова принялась выхаркивать косточку под одобрительным взглядом Джимми.

Я посмотрел на Джоша больше с грустью, чем с досадой. Что поделать, если человек чего-то не может. Руки вообще не слишком ему подчинялись, доказательством чему служила его манера стричь, и удержать вырывающуюся Венеру ему было невмочь.

– Ну-с, попробуем еще раз! – произнес я бодро. Прямо на полу. Не исключено, что она боится стола. Это же сущий пустяк.

Маленький парикмахер плотно сжал губы, сузил глаза в щелочки, нагнулся и протянул дрожащие руки к своей собачке, но она увернулась. Он продолжал протягивать руки все дальше, она продолжала увертываться, и в конце концов он растянулся ничком на кафельном полу. Джимми хихикнул – события начинали обретать остроту.

Я помог Джошу встать.

– Вот что, мистер Андерсон, я сделаю ей анестезию. На самый краткий срок, но она перестанет вырываться и убегать.

– Анестезию? Вы что – усыпите ее? – Он испуганно взглянул на меня. – А ей это не повредит?

– Ну, что вы! Ни в коем случае. Оставьте ее тут и возвращайтесь через полчаса. Она уже будет вас ждать здоровая и веселая.

Я выпроводил его в коридор.

– А вы уверены? – Он жалобно оглянулся в дверях на свою любимицу. – По-другому никак нельзя?

– Не сомневайтесь. Если мы будем продолжать, как начали, то совсем ее перепугаем.

– Ну, хорошо. Я на полчасика забегу к брату.

– Вот и чудесно!

Я подождал, пока не услышал стук захлопнувшейся входной двери, быстро вернулся в операционную и набрал в шприц пентотала.

Собаки, не видя рядом хозяина, сразу становятся уступчивее, и я без малейшего труда водворил Венеру на стол. Но она все так же упрямо сжимала челюсти и держала передние лапы в боевой готовности. Пусть никто и не мечтает забраться ей в рот!

– Ну, хорошо, старушка, будь по-твоему, – сказал я, сжал ей ногу у сустава и выстриг участочек над вздувшейся лучевой веной. В те дни нам с Зигфридом часто приходилось анестезировать собак без посторонней помощи. Чего только ни умудряется сделать человек, когда сделать это необходимо!

Венера, казалось, готова была предоставив мне полную свободу действий, лишь бы я не покушался на ее мордочку. Я ввел иглу, нажал на плунжер и через несколько секунд ее тело расслабилось, голова поникла, и она вытянулась на столе. Я перевернул ее – она уже крепко спала.

– Ну, Джимми, старина, теперь все в полном порядке, – объявил я, без малейшего усилия разжал пальцами зубы, захватил кость щипцами и вытащил ее наружу. – Там все чисто, просто прелесть. Вот так.

Я выбросил куриную косточку в корзинку.

– Да, малыш, видишь, как надо делать? Никакой возни, быстро, по профессиональному.

Мой сын уныло кивнул. А он-то надеялся! Когда мистер Андерсон растянулся на полу, это было так смешно, и вдруг никакого продолжения. Одна скукота. Улыбка сползла с его лица.

А моя удовлетворенная улыбка превратилась в застывшую гримасу: я не спускал глаз с Венеры, и мне казалось, что она не дышит. Сердце у меня екнуло, но я постарался взять себя в руки, я очень нервный анестезиолог, чем отнюдь не горжусь. Даже теперь, когда мне доводится присутствовать при операции, которую делает какой-нибудь мой молодой коллега, я поддаюсь дурной привычке, кладу ладонь на грудную клетку пациента над сердцем и на несколько секунд испуганно каменею. Я понимаю, как раздражает молодых ветеринаров моя заразительная тревога, и вполне готов к тому, что в один прекрасный день меня попросят выйти вон, но ничего с собой поделать не могу.

Глядя на Венеру, я по обыкновению твердил себе, что опасности никакой быть не может. Дозу она получила правильную, а пентотал часто дает такой эффект. Все идет нормально. Но, черт подери, скорее бы она задышала по-настоящему!

Сердце, во всяком случае, еще билось. Я несколько раз нажал на ребра – никакого результата. Прикоснулся к невидящему глазу – рефлекса нет. Мои пальцы нервно забарабанили по столу, я нагнулся над собачкой, сознавая, что Джимми следит за мной столь же пристально. Его глубокий интерес к ветеринарии возник из любви к животным, фермерам и загородным прогулкам, однако не последнюю роль играл и еще один элемент: то его отец вел себя очень смешно, то с его отцом приключалось что-нибудь очень смешное.

Каждый день сулил веселые сюрпризы, и безошибочный инстинкт подсказывал моему сыну, что вот-вот самые смелые его ожидания оправдаются.

И он не ошибся: внезапно я сдернул Венеру со стола, несколько раз безрезультатно потряс ее у себя над головой, а затем понесся с ней по коридору. Сзади доносился дробный топоток маленьких ног.

Распахнув боковую дверь, я вылетел в сад, остановился было на дорожке… – нет, места тут не хватит… – и, прибавив рыси, выскочил на лужайку.

Собачку я опустил на траву и застыл рядом на коленях в молитвенной позе. Я вглядывался, вглядывался, слыша, как гремит мое сердце, но грудная клетка ни разу не дрогнула, а глаза остекленело смотрели в никуда.

Нет, не может этого быть! Я схватил задние лапы Венеры обеими руками и начал вертеть ее над головой. То выше, то ниже, но с невероятной быстротой, вкладывая в это движение все мои силы. Теперь такой способ реанимации, кажется, вышел из моды, но тогда он весьма уважался. И во всяком случае снискал полное одобрение моего сына, который от хохота повалился на землю.

Когда я прервал свое занятие и уставился на по-прежнему неподвижные ребра, Джимми крикнул:

– Папа, еще! Ну, папа!

И почти тотчас Венера вновь взмыла в воздух, как птица, и закружилась над головой его отца.

Это превосходило все самые смелые надежды! Возможно, Джимми не сразу решился пренебречь лишним куском хлеба с джемом ради того, чтобы понаблюдать, как его отец будет лечить очередную собачку, но теперь его самоотверженность была вознаграждена. И как!

Я и сейчас вновь переживаю эти минуты – напряжение всех сил и ужас при мысли, что моя пациентка погибнет по самой нелепой причине, и в ушах у меня – заливистый смех Джимми.

Уж не знаю, сколько раз я останавливался и опускал неподвижное тельце на траву и тут же вновь начинал вертеться с ним, но наконец в одну из пауз грудная клетка судорожно приподнялась, а глаза заморгали.

Со стоном облегчения я упал ничком на прохладный дерн и смотрел, смотрел сквозь зеленые травинки, как дыхание становилось нормальным, как Венера начала озираться и облизывать губы.

Встать на ноги я не решался – старая садовая ограда все еще кружилась в вальсе и вряд ли мне удалось бы сохранить равновесие.

– Папа, ты больше вертеться не будешь? – разочарованно спросил Джимми.

– Нет, сынок, не буду! – Я сел и притянул Венеру к себе на колени. – Больше не надо.

– Вот смехотура! А зачем ты вертелся!

– Чтобы собака снова задышала.

– И ты всегда так делаешь, чтобы они дышали?

– Слава богу, нет! Очень редко. – Я медленно поднялся с травы и отнес Венеру в операционную.

Когда туда вошел Джош Андерсон, Венера уже почти совсем оправилась.

– Она еще чуть-чуть пошатывается после анестезии, – сказал я. – Но это скоро пройдет.

– Вот и хорошо. А эта проклятая косточка, вы ее…

– Все в полном порядке, мистер Андерсон.

Я раздвинул челюсти Венеры, и маленький парикмахер попятился.

– Видите? – спросил я. – Все чисто.

Он радостно улыбнулся.

– А хлопот вам с ней много было?

Родители воспитывали во мне правдивость в ущерб сообразительности, и я чуть было не выложил все подробности. Но с какой стати расстраивать столь впечатлительную душу? Если Джош узнает, что его собачка довольно долго оставалась на самом пороге смерти, это не доставит ему никакой радости и не укрепит его доверие ко мне. Я сглотнул.

– Ну, что вы, мистер Андерсон. Простейшая операция.

Святая ложь! Но я чуть ею не подавился, и оставила она горький привкус вины.

– Замечательно, ну, замечательно! Спасибо, мистер Хэрриот!

Он нагнулся к собаке и покатал прядку шерсти между пальцами. И что это у него за привычка?

– Так ты по воздуху летала, Венерочка? – рассеянно пробормотал он.

У меня по коже побежали мурашки.

– А как… а почему вы так подумали?

Он поднял на меня глаза – большие таинственно-глубокие глаза.

– Ну-у… Сдается мне, будто ей кажется, что она во сне летала. Такое вот у меня ощущение.

Допивать чай я отправился в некоторой задумчивости. Летала… летала…

Две недели спустя я вновь уселся в кресло Джоша и стиснул зубы в ожидании пытки. К моему вящему ужасу он сразу взял беспощадную машинку, хотя обычно начинал с ножниц и постепенно переходил от скверного к худшему. На этот раз он прямо вверг меня в пучину страданий.

Пытаясь заглушить боль, я начал разговор в несколько истерическом тоне.

– Как… ой!.. поживает Венера?

– Отлично, – Джош нежно улыбнулся мне в зеркале. – Какой была до этого случая, такой и осталась.

– Ну… о-ох-а-а-а… я никаких осложнений и не ожидал. Пустяк… а-о-а… я же сразу сказал.

Неподражаемым движением кисти Джош выдрал еще пучочек.

– Самое то главное, мистер Хэрриот, в том, чтобы своему ветеринару верить. Я ведь знал, что наша собачка в умелых руках.

– Э… благодарю вас, мистер Андерсон… ай-е-е… очень лестно это слышать. – Мне действительно было приятно, однако ощущение виноватости не исчезало.

Весело болтать, созерцая в зеркале собственные гримасы, не так уж легко, и я попробовал сосредоточиться на чем-нибудь еще – прием, которым я пользуюсь у зубного врача, хотя и без особого успеха. Тем не менее, пока машинка маленького парикмахера продолжала выдирать клок за клоком, я усердно прикидывал, чем мне в первую очередь следовало бы заняться в саду. Газоны давно необходимо подстричь, и надо выбрать часок на прополку. Я уже взвешивал, не пора ли дать подкормку помидорам, когда Джош положил машинку и взял ножницы.

Я вздохнул с облегчением – самое страшное миновало, а к тому же, кто знает, может быть, на этот раз он наточил ножницы… Мои мысли вновь сосредоточились на увлекательной проблеме помидоров, как вдруг голос Джоша вернул меня к действительности.

– Мистер Хэрриот… – Он потирал пальцами прядку моих волос. – Я вот тоже люблю возиться в саду.

Я чуть не выпрыгнул из кресла.

– Поразительно! Я как раз думал про свой сад.

– Так я же знаю. – Устремив глаза в бесконечность, он продолжал теребить злополучную прядку. – Они через волосы проходят.

– А?

– Ну, мысли ваши. Ко мне. Через ваши волосы.

– Что?!

– Ну, да. Сами сообразите: волосы-то корнями вам в голову уходят, ну и впитывают что-то из мозга, да мне и передают.

– Вы меня разыгрываете! – Я расхохотался, но как-то неуверенно.

Джош помотал головой.

– Не разыгрываю, мистер Хэрриот, и не шучу. Я этим ремеслом без малого сорок лет занимаюсь, и счет таким случаям потерял. У вас глаза бы на лоб полезли, расскажи я вам, какие иной раз мысли ловятся. Язык не поворачивается повторить, уж поверьте.

Я по уши ушел в простыню. Чепуха, абсолютный вздор! От боли начинаешь вслух бормотать, сам того не замечая… Но как бы то ни было, я принял твердое решение никогда во время стрижки не вспоминать, как я вытаскивал косточку из зубов Венеры.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх