ГЛАВА 3

СОБСТВЕННЫЕ ИМЕНА

Существует традиционное различение между «собственными» именами и именами «классов»; это различение объясняется тем, что собственные имена относятся только к одному объекту, тогда как имена классов относятся ко всем объектам определенного рода, как бы многочисленны они ни были. Так, «Наполеон» есть собственное имя, а «человек» — имя класса. Ясно, что собственное имя будет бессмысленным, если не существует объекта, именем которого оно является, имя же класса не подвержено такому ограничению. «Люди, у которых голова ниже плеч» — вполне хорошее имя класса, хотя таких людей и не существует. Может случиться также, что существует только один экземпляр, обозначаемый именем класса, например «спутник Земли». В этом случае единственный член класса может иметь и собственное имя («Луна»), но собственное имя имеет не тот же смысл, который имеет имя класса, и выполняет другие синтаксические функции. Например, мы можем сказать: «Спутник Земли есть класс с одним членом», но не можем сказать: «Луна есть класс с одним членом», потому что это не класс или, во всяком случае, класс не того же логического типа, что «спутник Земли», а если он рассматривается как класс (например, молекул), то их много, а не одна.

В связи с собственными именами встает множество трудных вопросов. Из них два имеют особенно большое значение. Первый — каково точное определение собственных имен? Второй — можно ли выразить все наше эмпирическое знание на языке, не содержащем собственных имен? Этот второй вопрос, как мы увидим, приведет нас к самому существу некоторых древнейших и самых упорных философских споров.

Отыскивая определение «собственного имени», мы можем подойти к вопросу с точки зрения метафизики, логики, физики, синтаксиса и теории познания. Я скажу несколько предварительных слов о каждой из них.

А. Метафизическая точка зрения. Совершенно ясно, что собственные имена обязаны своим существованием в обычном языке понятию «субстанции» первоначально в элементарной форме «лица» и «вещи». Сначала называется субстанция или нечто самостоятельно существующее, а затем ей приписываются разные свойства. До тех пор, пока принималась такая метафизика, не было никакой трудности с собственными именами, обозначавшими такие субстанции, которые представляли достаточный интерес. Правда, иногда давали имя какой-либо совокупности вещей, например Франция или Солнце. Но такие всегда можно было расширить определение, чтобы охватить совокупности субстанций.

Но теперь большинство из нас не признает «субстанцию» полезным понятием. Должны ли мы в таком случае пользоваться в философии языком без собственных имен? Или, может быть, мы должны найти такое определение «собственного имени», которое не зависело бы от «субстанции»? Или, может быть, мы должны прийти к выводу, что понятие «субстанция» было отвергнуто слишком поспешно? Сейчас пока я только ставлю эти вопросы, не пытаясь дать на них ответ. Сейчас я хочу выяснить только, что собственные имена в их обычном понимании являются отблеском субстанций.

Б. Синтаксическая точка зрения. Ясно, что синтаксическое определение «собственного имени» должно быть относительным к данному языку или серии языков. В языках повседневной жизни, а также в большей части языков, употребляемых в логике, имеется различие между субъектом и предикатом, между словами, выражающими отношение, и словами, выражающими термины. В таких языках «имя» есть «слово, которое никогда не встречается в предложении иначе, как в значении субъекта или слова, выражающего термин». Или иначе: собственное имя есть слово, которое может встречаться в любой форме предложения, не содержащего переменных, тогда как другие слова могут встречаться только в предложениях соответствующей формы. Иногда говорят, что некоторые слова — «синкатегорематические», что, по-видимому, значит, что сами по себе они не содержат никакого значения, но что-то вносят в значение предложений, в которых они встречаются. Согласно этому способу выражения, собственные имена не являются синкатегорематическими, однако сомнительно, может ли это служить определением. Во всяком случае, трудно получить ясное определение термина «синкатегорематический».

Главная несостоятельность приведенной синтаксической точки зрения состоит в том, что она не помогает нам решить вопрос, можно ли построить языки с различными синтаксисами, в которых исчезли бы различия, о которых мы только что говорили.

В. Логическая точка зрения. Чистая логика не имеет дела с именами, поскольку ее предложения содержат только переменные. Но логик в те моменты, когда он не стоит на своей профессиональной точке зрения, может интересоваться вопросом, какие постоянные могут быть подставлены под его переменные. Логик выдвигает как один из своих принципов, что если «fx» верно для всякого значения «х», то «fd» верно, где «о» может быть любой постоянной. Этот принцип не возражает против постоянных, потому что слова «любая постоянная» есть переменная; но он предназначен для оправдания тех, кто хочет применять логику. Всякое применение логики или математики состоит в подстановке постоянных под переменные; поэтому, если логика или математика применяются, важно знать, какого рода постоянные могут подставляться под какие переменные. Если допускается любой вид переменных, то «собственные имена» будут «постоянными, являющимися значениями переменных низшего типа». В такой точке зрения содержится много трудностей. Я не буду поэтому развивать ее дальше.

Г. Физическая точка зрения. Здесь следует рассмотреть две точки зрения. Первая говорит, что собственное имя есть слово, обозначающее любой интересующий нас непрерывный отрезок пространства-времени; вторая говорит, что если функция собственных имен состоит в том, что говорит первая точка зрения, то они не нужны вообще, поскольку любой отрезок пространства-времени может быть обозначен его координатами. Карнап поясняет, что широта и долгота, или пространственно-временные координаты, могут быть подставлены вместо названия пунктов. «Способ обозначения посредством собственных имен является примитивным; способ позиционного обозначения соответствует более высокой ступени развития науки и имеет значительное методологическое преимущество над первым». На языке, который употребляет Карнап, такие слова, как «Наполеон» или «Вена», заменяются координатами. Эта точка зрения заслуживает серьезного обсуждения, этим я вкратце и займусь дальше.

Д. Эпистемологическая точка зрения. Во-первых, здесь различие не тождественно с различием между собственными именами и другими словами, но, вероятно, связано с ним. Это — различие между словами, определяемыми вербально, и словами, определяемыми наглядно. Что касается последних, то ясны два пункта: 1) не все слова могут иметь вербальные определения; 2) весьма произвольным остается, какие слова должны определяться наглядным способом. Например, если «Наполеон» определяется наглядным способом, то «Жозеф Бонапарт» может быть определен вербально, как «старший брат Наполеона». Однако эта произвольность ограничивается тем, что в языке данного лица наглядные определения возможны только в пределах его личного опыта. Друзья Наполеона могли (подчиняясь ограничениям) определить его наглядно, а мы не можем, поскольку мы никогда не сможем сказать: «Вот Наполеон». Ясно, что эта проблема связана с проблемой собственных имен; как именно — сейчас я не буду разбирать.

Нам нужно обсудить много проблем, причем, как это случается в философии, трудно сказать точно, что представляют собой эти проблемы. Я думаю, что мы поступим лучше всего, если начнем с учения Карнапа о подстановке координат под собственные имена. Мы должны обсудить вопрос, может ли такой язык выразить всю совокупность нашего эмпирического знания.

В системе Карнапа под пространственно-временную точку подставляется группа из четырех чисел. Например, вместо выражения «Синий (a)», обозначенного «Объект а — синий», он подставляет выражение «Синий (х1, х2, х3 х4)», обозначающее «Положение (х1, х2 х3, х4) — синее». Но теперь рассмотрим такое предложение, как «Наполеон был на Эльбе в течение некоторой части 1814 года». Карнап — как я уверен — согласится, что это истинное предложение и что его истинность эмпирического, а не логического характера. Но если мы переведем это предложение на его язык, оно станет логической истиной. «Наполеон» будет замещен выражением: «все четверки чисел, заключающиеся в таких-то и таких-то пределах»; так же будет замещена «Эльба» и «1814». Затем мы будем утверждать, что эти три класса четверок имеют что-то общее. Это, однако, уже логический факт. Ясно, что это не то, что мы имели в виду раньше. Мы даем имя «Наполеон» определенной области не потому, что мы занимаемся здесь топологией, а потому, что эта область имеет определенные, интересные для нас характеристики. Встанем на точку зрения Карнапа и предположим, принимая схематическое упрощение, что «Наполеон» должно значить — «все области, имеющие определенное качество, скажем N», а «Эльба» — «все области, имеющие качество Е». Тогда предложение: «Наполеон провел некоторое время на Эльбе» станет предложением: «Все области, имеющие качество N, и области, имеющие качество Е, частично совмещаются». Но это уже больше не логический факт. Зато здесь собственные имена обычного языка истолковываются как замаскированные предикаты.

Но наше схематическое упрощение слишком насильственно. Не существует качества или совокупности качеств, которые были бы налицо везде, где был Наполеон, и отсутствовали бы везде, где его не было. Будучи ребенком, он не носил своей треугольной шляпы, не командовал и не скрещивал свои руки на груди, между тем как все это делалось в свое время другими людьми. Как же в таком случае все-таки определить слово «Наполеон»? Постараемся как можно ближе следовать Карнапу. В момент крещения священник решает, что имя «Наполеон» должно относиться к определенной небольшой области пространства, находящегося рядом с ним и имеющего более или менее человеческую форму, и что оно должно относиться также и к другим будущим областям пространства, связанным с этим, настоящим, не только посредством непрерывности, чего недостаточно для сохранения материального тождества, но и посредством причинных законов — тех именно, которые заставляют нас рассматривать тело в двух разных его проявлениях как принадлежащее одному и тому же лицу. Мы можем сказать: если дана краткая по времени область пространства, имеющая признаки живого человеческого тела, то является эмпирическим фактом, что существуют более ранние и более поздние области, связанные с этой физическими законами и имеющие более или менее сходные признаки; вся совокупность таких областей есть то, что мы называем «лицо», а одна такая область называлась «Наполеон». Тот факт, что наименование имеет обратное действие, явствует из таблички, прибитой на известном доме в Аяччо и гласящей: «lei Napoleon fut concu». «Здесь родился (букв, — был зачат) Наполеон» (французский) Это может рассматриваться как ответ на то возражение, что с точки зрения Карнапа предложение: «Наполеон был некоторое время на Эльбе» — является логическим. Здесь остаются, однако, некоторые очень серьезные вопросы. Мы видели, что «Наполеон» не может быть определен только при помощи качеств, если не считать невозможным, что могут существовать два полностью сходные друг с другом индивидуума. Одно из употреблений пространства-времени заключается, однако, в том, чтобы различать сходных индивидуумов в различных местах. Карнап придает своим предложениям «Синий (3)», «Синий (4)» и так далее значение: «Место 3 синее», «Место 4 — синее» и так далее Предполагается, что мы можем отличить синее в одном месте от синего в другом. Но как различаются сами места? Карнап берет пространство-время как нечто само собой разумеющееся и нигде не рассматривает вопрос, как различаются места в пространстве-времени. В действительности же в его системе пространственно-временные области имеют признаки субстанции. В физике признается однородность пространства-времени, но признается также и то, что; различные области могут различаться. Если мы не обязаны принимать сомнительную метафизику субстанции, то мы должны допустить, что области отличаются друг от друга по их качеству. Тогда окажется, что нет больше надобности рассматривать области как субстанциальные, а нужно смотреть на них как на комбинации качеств.

Замещающие имена координаты Карнапа выбираются, конечно, не совсем произвольно. Начало координат и оси произвольны, но когда они зафиксированы, остальное идет по плану. Год, который мы называем «1814», иначе обозначается магометанами, которые ведут летосчисление от Геджры, и иначе еврейским летосчислением, которое ведется со дня творения. Геджра и Хеджра — бегство Магомета из Мекки а Медину 3 июля 622 года нашей эры От этого события мусульмане ведут свое летосчисление. Но год, который мы называем «1815», будет в любой системе обозначаться ближайшим числом, следующим за тем, который мы называем «1814». Это происходит потому, что координаты не произвольны, и потому, что они — не имена. Координаты описывают точку по отношению к началу координат и осям. Но мы должны при этом быть в состоянии сказать: «Вот это — начало координат». Если мы можем сказать это, мы должны быть также в состоянии назвать начало координат или описать его каким-либо способом так, чтобы с первого взгляда его можно было обозначить именем. Возьмем, например, долготу. Началом отсчета долготы является Гринвичский меридиан, но таковым с одинаковым успехом мог бы быть и любой другой меридиан. Мы не можем определить «Гринвичский меридиан» как «долготу 0°, широту 52°», потому что если мы и сделаем так, то у нас не будет никаких средств установить, где находится долгота 0°. Если мы скажем «долгота 0° есть долгота Гринвича», то этого будет достаточно, потому что мы можем поехать в Гринвич и сказать: «Вот это — Гринвич!» Точно так же, если мы живем, скажем, на долготе 40° W, мы можем сказать: «долгота этого места — 40° W», а затем мы можем определить долготу 0° по отношению к этому месту. Но если у нас нет способа узнать положение некоего места иначе, как с помощью широты и долготы, то широта и долгота становятся бессмысленными. Когда мы спрашиваем: «Каковы широта и долгота Нью-Йорка?», мы задаем совсем не такой вопрос, какой задали бы, если бы спустились на парашюте в Нью-Йорк и спросили бы: «Как называется этот город?» Задавая вопрос: «Каковы широта и долгота Нью-Йорка?», мы на самом деле спрашиваем: «Как далеко находится Нью-Йорк к западу от Гринвича и к северу от экватора?» Этот вопрос предполагает, что Нью-Йорк и Гринвич уже известны и имеют названия.

Можно было бы приписать определенное число координат наудачу, и все они стали бы именами. Когда (как всегда это делается) они даются по какому-то принципу, они являются определениями точек по отношению к началу координат и осям. Но эти определения не действительны по отношению к самим началам координат и осям, поскольку, когда речь идет о них, числа приписываются произвольно. Чтобы ответить на вопрос: «Где находится начало координат?», нужно иметь какой-то способ отождествления места без упоминания его координат. Употребление собственных имен предполагает существование именно таких способов.

Я пока прихожу к выводу, что мы не можем полностью обойтись, с помощью только координат, без собственных имен. Мы, может быть, можем свести некоторые собственные имена к координатам, но не можем совсем обойтись без них. Мы можем без собственных имен выразить всю теоретическую физику, но не можем обойтись без них ни в одной части истории или географии; это является нашим, по крайней мере, предварительным выводом, дальше же мы найдем основание изменить его.

Рассмотрим несколько подробнее замещение имен описаниями. Допустим, что некто является самым высоким человеком из всех живущих сейчас в США. Предположим, что это — A. В этом случае мы можем на место «А» подставить «самый высокий человек из всех живущих сейчас в США», и эта подстановка, как правило, не изменит истинности или ложности предложения, в котором она произведена. Но она изменит само предложение. Можно знать кое-что об А и можно не знать о самом высоком человеке в США, и наоборот. Можно знать, что А живет в штате Айова, и не знать, что самый высокий человек в США живет в штате Айова. Можно знать, что самый высокий человек в США имеет возраст больше десяти лет, но можно не знать, является ли А мужчиной или подростком. Теперь возьмем предложение «A — самый высокий человек в США». Сам А может не знать этого; может существовать еще и Б, очень близкий к нему по росту. Но А определенно знает, что А есть А Это еще раз иллюстрирует тот факт, что имеются вещи, которые не могут быть выражены посредством замены собственных имен описаниями.

Имена лиц вербально определяются с помощью слова «это». Допустим, что вы в Москве и кто-то вам говорит: «Вот это — Сталин»; тогда «Сталин» определяется как «лицо, которое вы сейчас видите» или, полнее, как «та серия явлений, которая составляет это лицо». Здесь «это» не определяется, а «Сталин» определяется. Я думаю, что каждое имя, которым называется какой-то пространственно-временной отрезок, может иметь вербальное определение, в котором имеет место слово «это» или какой-либо его эквивалент. Я думаю, что это отличает имя исторического характера от имени воображаемого лица, например Гамлета. Возьмем лицо, с которым мы не знакомы, скажем, Сократа. Мы можем определить его как «философа, который выпил яд», но такое определение не убеждает нас в том, что Сократ существовал, а если он не существовал, то «Сократ» не имя. Что же действительно убеждает нас в том, что Сократ существовал? Разнообразные предложения, прочитанные и услышанные. Каждое из них есть чувственное явление в нашем собственном опыте. Допустим, что мы находим в энциклопедии утверждение: «Сократ был афинским философом». Предложение, когда мы его видим, есть это, и наше доверие к энциклопедии побуждает нас сказать «Это верно». Мы можем определить «Сократа» и как «человека, описанного в энциклопедии под именем «Сократ». Здесь имя «Сократ» является элементом нашего опыта. Мы можем, конечно, определить и «Гамлета» подобным же образом, но некоторые предложения из этого определения будут ложными. Если, например, мы скажем: «Гамлет был датский принц, герой одной из трагедий Шекспира», то это будет ложно. Истинным будет предложение: «Гамлет» есть слово, которым Шекспир назвал принца Дании». Таким образом, по-видимому, следует, что кроме таких слов, как «это» и «то», каждое имя есть описание, предполагающее какое-то «это», и является именем только в силу истинности какого-то предложения. (Предложение может быть только «Это — имя», что ложно, если это «Гамлет».)

Мы должны рассмотреть вопрос о минимальных словарях. Я называю словарь «минимальным», если он не содержит слов, которые вербально определяются другими словами этого словаря. Два минимальных словаря, касающиеся одного и того же предмета содержания, могут быть не равны друг другу; могут существовать различные способы определения, и при помощи некоторых из них можно определить больше подлежащих определению терминов, чем при помощи других. Вопрос о минимальных словарях бывает иногда очень важен. Пеано свел словарь арифметики к трем словам. Большим достижением классической физики было то, что она все объекты своего изучения определяла в единицах массы, протяженности и времени. Вопрос, который я хочу разобрать, следующий: какими признаками должен обладать минимальный словарь, посредством которого мы можем определить все слова, употребляемые для выражения нашего эмпирического знания или наших верований, если такие слова имеют какой-либо точный смысл? Конкретнее, возвращаясь к нашему примеру, какой минимальный словарь необходим для предложения:

«Наполеон был на Эльбе в течение некоторой части 1814 года» и для связанных с ним предложений? Возможно, что когда мы ответим на этот вопрос, мы сможем определить «имена». В дальнейшем обсуждении я исхожу из того, что такие историко-географические утверждения не являются аналитическими; это значит, что хотя они фактически и истинны, однако нет никакой логической невозможности в том, чтобы они были ложными.

Обратимся снова к теории, согласно которой, как говорит Карнап, «Наполеон» определяется как некоторая пространственно-временная область. Мы доказываем, что в этом случае предложение: «Наполеон был некоторое время на Эльбе» является аналитическим. На это могут сказать: да, но для того, чтобы найти предложение, которое было бы не аналитическим, нужно исследовать, почему мы даем имя тому пространственно-временному отрезку, которым был Наполеон. Мы делаем это потому, что он имел определенные и особые признаки. Он был определенным лицом и, когда стал взрослым, носил треугольную шляпу. Тогда мы скажем: «Этот отрезок пространства-времени есть некое лицо, и в его более позднем отрезке он носил треугольную шляпу; а этот отрезок пространства-времени есть маленький остров; и то и это имеют нечто общее». Мы имеем здесь три утверждения, первые два — эмпирические и третье аналитическое. Против этого, кажется, нельзя возразить. Остается проблема определения координат и проблема определения таких терминов, как «лицо» и «остров». Ясно, что термины «лицо» и «остров» могут быть определены в терминах качеств и отношений; это общие термины и (можно сказать) не такие, которые ведут к собственным именам. Определение координат требует определения начала координат и осей. Мы можем, для простоты, игнорировать оси и сосредоточиться на начале координат. Но можно ли его определить?

Допустим, например, что вы занимаетесь теорией планет не только в теоретическом направлении, но с целью проверки ваших вычислений наблюдением. Ваше начало координат в этом случае должно быть определено с помощью чего-либо наблюдаемого. Вещи, которые мы можем наблюдать, являются, вообще говоря, качествами и пространственно-временными отношениями. Мы можем сказать: «Я возьму центр Солнца за начало координат». Центр Солнца наблюдать нельзя, но Солнце (в известном смысле) можно. Эмпирическим фактом является то, что я часто переживаю состояние, которое я называю словами: «Вижу Солнце», и что я могу наблюдать, что другие люди переживают подобные же состояния. «Солнце» есть термин, который может быть определен через качества: круглое, горячее, светлое, такой-то видимой величины и так далее В моем опыте имеется только один объект, обладающий этими качествами, помимо того, что он долговечен. Я могу дать ему собственное имя «Солнце» и сказать: «Я беру солнце как мое начало координат». Но как только я определил Солнце через его качества, оно уже не является больше частью моего минимального словаря. Из этого, по-видимому, следует, что, в то время как слова, обозначающие качества и пространственно-временные отношения, могут образовать часть моего минимального словаря, слова, обозначающие физические пространственно-временные области, не могут сделать этого. Этот факт служит доказательством, что физическое пространственно-временное положение является относительным, а не абсолютным.

Если это так, то встает вопрос, нужны ли имена для качеств и пространственно-временных отношений. Возьмем, например, цвета. Можно сказать, что их можно обозначать с помощью длины волн. Это ведет к утверждению Карнапа, что в физике нет ничего, чего не мог бы познать слепой. Что касается теоретической физики, то это, конечно, правильно. До известной степени это правильно также и в отношении эмпирической физики. Мы видим, что небо — голубое, что же касается слепых, то они могли бы поставить эксперименты, показывающие, что с неба идут волны определенной длины, а это и есть как раз то, что обычный физик, в качестве именно физика, стремится установить. Физик вовсе не стремится, а слепой не в состоянии утверждать истинность предложения:

«Когда свет определенной частоты попадает в нормальный глаз, он вызывает ощущение голубого цвета». Это утверждение не является тавтологией; оно было открытием, сделанным много тысяч лет после того, как слова, обозначающие «голубое», были уже во всеобщем употреблении.

Вопрос, может ли быть определено слово «голубой», не так прост. Мы могли бы сказать: «голубой» есть название цветового ощущения, вызываемого светом такой-то частоты. Или могли бы сказать: «голубой» есть название тех оттенков цвета, которые в спектре находятся между фиолетовым и зеленым цветами. Каждое из этих определений может помочь нам воспроизвести для себя ощущение голубого цвета. Но если бы это произошло, нам пришлось бы сказать: вот это — голубой цвет. Это было бы открытием, которое может быть сделано только в результате действительного восприятия голубого цвета. И в этом утверждении, по-моему, слово это есть в известном смысле собственное имя, хотя и того особого вида, который я называю «эгоцентрическим».

Мы обычно не даем имен запахам и вкусовым ощущениям, но мы могли бы делать это. Перед тем как ехать в Америку, я знал предложение: «Запах скунса отвратителен». Теперь, побывав в Америке, я знаю два предложения: «Это — запах скунса» и «Это — отвратительно». Вместо слова «это» мы могли бы употребить имя, положим «фу», и делали бы это, если бы нам часто приходилось говорить о запахе без упоминания скунсов. И для всякого, кто не имел бы соответствующего опыта, это имя служило бы в качестве сокращенного названия, а не имени.

Я прихожу к выводу, что имена должны применяться к тому, что испытано в опыте, а то, что испытано в опыте, не имеет, по существу и с необходимостью, такой пространственно-временной уникальности, которой обладают пространственно-временные области в физике. Слово должно обозначать то, что может быть узнано, а пространственно-временные области вне их качеств — не могут узнаваться, поскольку все они похожи друг на друга. В действительности они — логические фикции, но сейчас я не буду касаться этого.

Существуют явления, которые я переживаю в моем опыте, и я убежден в том, что существуют другие явления, находящиеся вне моего опыта. Явления моего опыта сложны и могут быть разложены на качества и пространственно-временные отношения. Наиболее важными из этих отношений являются сосуществование, смежность и следование. Слова, которые мы употребляем для обозначения качеств, не точны; все они страдают той неопределенностью, которая присуща таким словам, как «лысый» и «жирный». Это верно даже в отношении слов, о точности которых мы очень заботимся, таких, как «сантиметр» и «секунда». Слова, обозначающие качества, должны определяться наглядно, если мы только способны выражать то, что наблюдаем; как только мы заменяем такое определение вербальным, мы перестаем выражать то, что наблюдаем. Слово «голубой», например, значит «цвет, подобный этому», где этот есть голубое пятно. В какой степени он, подобно этому, является голубым, мы не можем установить с точностью.

Все это очень хорошо, но как обстоит дело с такими словами, как «этот» и «тот», без которых мы никак обойтись не можем? Мы думаем о слове «этот» как о слове, обозначающем нечто уникальное, могущее появиться только однажды. Однако, если «этот» обозначает совокупность сосуществующих качеств, то, по-моему, нет логических оснований для того, чтобы эта совокупность качеств не повторялась. Я допускаю это. Другими словами, я считаю, что не существует эмпирически познанного класса объектов, в отношении которого, если x — член класса, утверждение «x предшествует х» было бы логически невозможным.

Мы привыкли думать, что отношение «предшествует» является асимметричным и транзитивным. То есть, если А предшествует В. то В не предшествует А и если А предшествует В, а В предшествует С, то А предшествует С. «Время» и «событие» являются понятиями, изобретенными для сохранения этих свойств за отношением «предшествует». Большинство людей отказалось от «времени» как чего-то отличного от временной последовательности, но не отказалось от «события». Считается, что «событие» занимает некоторый непрерывный отрезок пространства-времени, в конце которого оно исчезает и не может повториться вновь. Ясно, что качество или комплекс может повторяться; поэтому «событие», если только неповторяемость логически необходима, не является совокупностью качеств. Что же оно такое и как оно познается? Оно имеет традиционные черты субстанции и является субъектом качеств, но не определяется, когда все его качества определены. Кроме того, как мы узнаем, что существует какой-то класс объектов, члены которого не могут повторяться? Если мы все-таки узнаем это, то может показаться, что это случай синтетического знания априори и что если мы отвергнем синтетическое знание априори, то должны отвергнуть также и невозможность повторения. Мы, конечно, признаем, что в случаях достаточно большой совокупности качеств не встречается эмпирических примеров повторяемости. Неповторяемость таких совокупностей может считаться законом физики, но не чем-то безусловно необходимым.

Мое мнение сводится к тому, что «событие» может быть определено как законченная совокупность сосуществующих качеств, то есть как совокупность, имеющая два свойства: (1) что все качества совокупности сосуществуют и (2) что ничто вне совокупности не сосуществует с каждым членом совокупности. Я считаю эмпирическим фактом, что никакое событие не повторяется; другими словами: если а и b — события и если а предшествует b, то существует качественная разница между a и b. Для предпочтения этой теории той, согласно которой событие неопределимо, имеются все основания, обычно выдвигаемые против субстанции. Если бы два события были совершенно одинаковыми, то ничто не могло бы привести к предположению, что их два. Производя перечень, мы не могли бы учесть одно отдельно от другого, но поскольку мы делаем это, то, значит, между ними есть разница. И с точки зрения языка, слово должно обозначать то, что может быть опознано, а для этого требуется какое-либо распознаваемое качество. Это приводит к заключению, что такие слова, как «Наполеон», могут быть определены и поэтому являются теоретически не необходимыми и что то же самое было бы верно о словах, обозначающих события, если бы мы захотели изобрести такие слова.

Я думаю, что если мы сведем наш эмпирический словарь к минимуму и тем самым исключим все слова, определяемые вербально, то мы все-таки будем нуждаться в словах для обозначения качеств, сосуществования, следования и наблюдаемых пространственных отношений, то есть тех пространственных отношений, которые могут различаться в пределах одного чувственного комплекса. Является эмпирическим фактом, что если мы образуем комплекс из всех сосуществующих друг с другом качеств, то, насколько наш опыт позволяет заключить, этот комплекс не предшествует самому себе, то есть не повторяется. Мы обобщаем этот эмпирический факт в идее временного ряда.

Ближайшим эквивалентом собственных имен в таком языке будут слова, обозначающие качества и комплексы сосуществующих качеств. Эти слова будут иметь синтаксические признаки собственных имен и не будут иметь других признаков, которых мы обычно ожидаем: например, того признака, что они обозначают какую-то область, непрерывную в пространственно-временном отношении. Будут ли при этом такие слова называться «именами» — дело вкуса, о котором не спорят. То, что обычно называется собственным именем например «Сократ» — может, если я прав, быть определено в терминах качеств и пространственно-временных отношений, и это определение есть настоящий анализ. Большинство субъектно-предикатных предложений, вроде «Сократ был курносым», утверждает, что определенное качество, выраженное в предикате, есть одно из совокупности качеств, выраженных в субъекте, причем эта совокупность является уникальной в силу сосуществования и причинных отношений. Если это верно, то собственные имена в их обычном понимании вводят только в заблуждение и выражают ложную метафизику. Примечание. Приведенное рассмотрение собственных имен не является окончательным. Вопрос этот будет снова рассматриваться в других контекстах, особенно в главе VIII части четвертой.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх