РОМАНТИЗМ

…самая сокровенная тайна скрывается внутри…


Хильда наконец выпустила папку из рук и позволила ей сползти на пол.

По сравнению с тем временем, когда она ложилась, в комнате стало еще светлее. Хильда взглянула на часы. Без нескольких минут три. Она повернулась на бок и решила поспать. В полудреме она думала о том, зачем отцу понадобилось вводить в его книгу Красную Шапочку и Винни-Пуха…

На другой день она проспала до одиннадцати. Проснулась Хильда с ощущением, что ночь напролет видела сны, но какие — вспомнить не могла. Она словно побывала в другом мире.

Девочка спустилась в кухню и приготовила себе завтрак. Мама сегодня надела синий комбинезон. Она собиралась в лодочный сарай приводить в порядок яхту. Даже если не удастся спустить ее на воду, к папиному возвращению из Ливана лодка должна быть готова.

— Может, придешь помочь мне?

— Сначала мне нужно еще почитать. Тебе принести чай и второй завтрак?

— Ты хотела сказать «полдник»?

После завтрака Хильда поднялась к себе и, застелив постель, опять уселась в обнимку с папкой.


София пролезла через изгородь и очутилась в просторном саду, который сама некогда сравнила с Эдемским — райским — садом…

Теперь она обратила внимание, что после вчерашней грозы в саду валяется множество веток и листьев. Казалось, будто существует некая взаимосвязь между ненастьем и сломанными ветками, с одной стороны, и встречей с Красной Шапочкой и Винни-Пухом, с другой.

Проходя мимо качелей, София смела с них ветки и хвойные иголки. Хорошо, что на качелях лежат пластиковые подушки, которые не нужно уносить от каждого дождя.

Она вошла в дом — как выяснилось, почти следом за мамой. Та ставила в холодильник бутылки с фруктовой водой и кока-колой. Кухонный стол украшали два кренделя — один большой, второй поменьше.

— Ты ждешь гостей? — спросила София, чуть не забыв про свой день рождения.

— В субботу у нас будет прием в саду, но я подумала, что можно и сегодня устроить что-нибудь особенное.

— Например?

— Я позвала к нам Йорунн и ее родителей.

— Я не против, — пожала плечами София.

Гости пришли около половины восьмого. Обстановка была натянутая: Софиина мама редко общалась с родителями Йорунн.

Девочки вскоре удалились в комнату Софии писать приглашения на праздник. Поскольку они собирались пригласить и Альберто Нокса, Софии пришло в голову назвать прием в саду «философическим». Йорунн не возражала: день рождения отмечался Софиин, а тематические приемы были в моде.

В конце концов приглашение было составлено. Подружки потратили на него больше двух часов и к концу этого времени просто лопались от смеха.


Дорогой/ая…!

Приглашаем тебя в субботу, 23 июня (канун Иванова дня), прибыть к 19.00 на философический прием по адресу: Клеверввйен, дом 3. На протяжении этого вечера мы надеемся разрешить загадку бытия. Не забудь прихватить толстый свитер и тонкие идеи, которые могли бы способствовать проникновению в философские тайны. К сожалению, из-за опасности лесных пожаров нам нельзя будет разжечь костер, но огонь фантазии может взметнуться как угодно высоко. Среди приглашенных будет по меньшей мере один настоящий философ, так что прием ожидается закрытый. (Представители прессы не допускаются!)

С приветом,

(Йорунн Ингебригтсен (оргкомитет) и София Амуннсен (хозяйка).)

Затем девочки присоединились к взрослым, которые хотя бы вели более непринужденную беседу, чем раньше до того, как София и Йорунн сбежали на второй этаж.

— Пожалуйста, восемнадцать экземпляров, — сказала София, протягивая маме написанное каллиграфическим почерком приглашение. Она уже не раз просила ее сделать на работе какие-нибудь ксерокопии.

Бегло взглянув на приглашение, мама протянула его финансовому советнику.

— Вы только посмотрите. Она сошла с ума.

— Ну что вы, это должно быть очень увлекательно, — произнес советник, передавая листок жене. — Я бы и сам не отказался попасть на такой прием.

И тут вступила успевшая прочитать приглашение Барби.

— Я тоже хочу! София, можно мы придем?

— Тогда двадцать экземпляров, — поймала их на слове София.

— Ты что, ку-ку? — только и сказала Йорунн.

В этот вечер София надолго задержалась перед сном у окна. Ей вспомнился поздний вечер, когда она различила в темноте силуэт Альберто. Это было месяц назад. Сегодня было так же поздно, но вместо темноты на дворе стояла белая ночь.


Альберто не давал о себе знать. Он позвонил только утром во вторник, вскоре после маминого ухода на работу.

— София Амуннсен…

— И Альберто Нокс.

— Я так и думала.

— Прошу прощения, что давно не звонил, но я занимался нашим планом. Я могу плодотворно работать, только когда майор сосредоточивается на тебе и оставляет меня в покое.

— Странно.

— Тогда у меня, видишь ли, появляется шанс выйти из-под контроля, улизнуть от хвоста. Даже лучшая в мире разведка имеет ограниченную сферу деятельности, если в ней работает всего один человек… Я получил от тебя открытку.

— Ты имеешь в виду приглашение.

— Неужели ты осмелишься?

— Почему бы и нет?

— Никогда не известно, что может случиться на таком празднике.

— Так ты придешь?

— Конечно, приду. Но я хотел сказать кое-что еще. Ты подумала, что в тот же самый день приезжает из Ливана отец Хильды?

— Честно говоря, нет.

— Он явно не случайно позволяет тебе организовать философический прием в тот день, когда сам возвращается в Бьеркели.

— Я уже говорила, что не подумала об этом.

— Зато он подумал. Ну ладно, мы все обсудим. Можешь прийти в Майорстуа прямо сейчас?

— Мне нужно прополоть клумбы.

— Тогда к двум часам. Успеешь?

— Приду.


Альберто Нокс снова поджидал Софию на крыльце.

— Садись рядом, — сказал он и на этот раз тоже приступил прямо к делу. — Мы с тобой беседовали о Возрождении, барокко и эпохе Просвещения. Сегодня речь пойдет о романтизме, который можно назвать последней эпохой европейской культуры. Мы приближаемся к концу длинной истории, дитя мое.

— Неужели романтизм продолжался так долго?

— Он появился на исходе XVIII века и существовал до середины следующего, после чего говорить о целых «эпохах», охватывающих литературу и философию, изобразительное искусство, естественные науки и музыку, уже не приходится.

— А романтизм составлял такую эпоху?

— Романтизм называют последним в Европе выражением «общего мировоззрения». Он зародился в Германии в виде реакции на характерное для эпохи Просвещения одностороннее превознесение разума. Молодежь Германии, казалось, облегченно вздохнула, когда не стало Канта с его холодным рассудком.

— И что пришло ему на смену?

— Новыми лозунгами стали «чувство», «воображение», «ощущение» и «страсть». Отдельные мыслители эпохи Просвещения — в частности, Руссо — также указывали на значение чувств, но они делали это, критикуя односторонний акцент на разуме. Теперь же подводное течение вышло на поверхность и стало определяющим в культурной жизни Германии.

— Значит, Кант больше не пользовался успехом?

— И да и нет. Многие романтики считали себя его наследниками, ведь Кант доказал, что существуют пределы для нашего познания «вещи в себе». С другой стороны, он подчеркнул важность вклада, который вносится в познание нашим Я. Теперь индивидуум обрел свободу собственного толкования действительности. Романтики воспользовались этим для едва ли не беспредельного поклонения личности, что, в частности, заставило всех по-новому оценить гений Художника.

— И много было таких гениев?

— Например, Бетховен. В его музыке мы встречаемся с человеком, выражающим собственные чувства и страсти. Бетховен был, так сказать, «вольным художником» — в отличие от мастеров барокко, таких, как Бах и Гендель, которые сочиняли свои произведения в честь Бога и нередко придерживались крайне жестких правил композиции.

— Я знаю только «Лунную сонату» и «Симфонию Судьбы»[45].

— Но ты наверняка слышишь романтичность звучания «Лунной сонаты» и драматизм «Симфонии Судьбы».

— Ты говорил, что гуманисты эпохи Возрождения тоже были индивидуалистами.

— Да, между Ренессансом и романтизмом много общего. Их, в частности, объединяет упор на значении искусства для человеческого познания. Кант и здесь внес свою лепту, анализируя всепоглощающее впечатление, которое производит на нас красота, например, в произведении искусства. Когда мы отдаемся во власть искусства, не преследуя иных целей, кроме чисто художественного переживания, мы приближаемся к восприятию «вещи в себе».

— Значит, художник может передать то, что не способен выразить философ?

— Так считали романтики. Согласно Канту, художник свободно играет своей способностью к познанию. Мысли Канта развил немецкий поэт Шиллер. Он пишет, что творчество художника напоминает игру, а только в игре человек чувствует себя свободным, потому что тогда он диктует собственные законы. По утверждению романтиков, лишь искусство способно подвести нас к «невыразимому». Кто-то сделал следующий шаг — и сравнил художника с Богом.

— Художник ведь творит собственную действительность, как Бог сотворил мир.

— Говорили, что художник наделен силой воображения, которая ведет его по пути «магического миротворчества». В порыве творческого вдохновения он иногда перестает различать мечту и реальность, сон и действительность. Один из этих юных гениев, Новалис, который сказал, что «сон — как мир, и мир — как сон», сочинил роман из средневековой жизни под названием «Генрих фон Офтердинген». Роман остался незаконченным из-за последовавшей в 1801 году смерти писателя и тем не менее приобрел большое значение. В нем мы знакомимся с юношей по имени Генрих, ищущим «голубой цветок», который он однажды увидел во сне и по которому с тех пор томится. Английский романтик Кольридж выразил примерно ту же мысль:

«Что, если ты спал? Что, если тебе снился сон? И что, если во сне ты попал на небо и сорвал там диковинный, прекрасный цветок? И что, если проснувшись, ты ощутил цветок в своей руке? Да, что тогда?»

— Очень красиво.

— Подобная тяга к чему-то далекому и недосягаемому была типична для романтиков. Их также тянуло назад, в ушедшие времена — например, в средневековье, которое теперь переоценивалось и освобождалось от негативного отношения, сложившегося в эпоху Просвещения, романтиков привлекали и территориально отдаленные культуры, в частности Восток с его мистикой. Помимо этого, их притягивали ночь, «предрассветная мгла», древние развалины и все сверхъестественное. Их интересовала так называемая «ночная сторона» бытия, то есть вещи мрачные, неприятные или таинственные.

— По-моему, очень интересно. Кем же были эти романтики?

— Романтизм — явление прежде всего городской жизни. По всей Европе, в том числе и в Германии, на первую половину XIX века пришелся расцвет культуры в городах. Романтиками были обычные молодые люди, чаще всего студенты — хотя с учебой у многих из них дела шли не ахти как хорошо. Их жизненная установка была откровенно «антибуржуазной», и они могли, например, называть полицейских и хозяек меблированных комнат «мещанами» или даже «врагами».

— В таком случае не хотела бы я сдавать комнату романтику.

— Молодость первого поколения романтиков пришлась на самое начало века, и их движение вполне можно возвести в ранг первого в Европе молодежного протеста. У романтизма было много общего с появившейся спустя полтора столетия культурой хиппи.

— Цветы и длинные волосы, бренчанье на гитаре и ничегонеделанье?

— Да, говорят, что «праздность — идеал гения, а леность — добродетель романтика». Романтики считали своим долгом жить насыщенной жизнью — или же уходить от нее в мечты и грезы. Банальную повседневность они оставляли на долю мещан.

— А Хенрик Вергеланн был романтиком?

— И Вергеланн, и Вёльхавен были романтиками. У Вергеланна было также много идеалов эпохи Просвещения, но его образ жизни — вдохновенной, хотя нередко полной своенравного сумбура — отличался почти всеми чертами, характерными для романтиков. Выдают романтика и восторженные влюбленности Вергеланна. «Стелла», к которой он обращает свои любовные стихи, была столь же далекой и недосягаемой, как «голубой цветок» Новалиса. Сам Новалис был помолвлен с четырнадцатилетней девочкой. Она умерла через четыре дня после того, как ей исполнилось пятнадцать, но Новалис продолжал любить ее всю оставшуюся жизнь.

— Ты сказал, что она умерла всего через четыре дня после пятнадцатилетия?

— Да…

— А мне как раз сегодня пятнадцать лет и четыре дня!

— Верно…

— Как ее звали?

— Софией.

— Что ты сказал?

— Да, так оно и…

— Я боюсь! Случайно ли такое совпадение?

— Не знаю, София. Только она действительно была твоей тезкой.

— Продолжай!

— Сам Новалис прожил лишь двадцать девять лет. Он вошел в число «безвременно ушедших». Многие романтики умерли в юном возрасте, в частности, от туберкулеза. Кое-кто покончил с собой.

— Ой!

— Те, что дожили до старости, на четвертом десятке отказались от романтизма. Некоторые обуржуазились и превратились в реакционеров.

— То есть переметнулись в стан врагов.

— Пожалуй, можно сказать и так. Но мы вели речь о романтической влюбленности. Недостижимую любовь изобразил еще в 1774 году Гёте в своем романе в письмах «Страдания молодого Вертера». Небольшая книжечка заканчивается тем, что юный Вертер стреляется, поскольку не может получить девушку, которую любит…

— По-моему, это уж слишком.

— Как выяснилось, после публикации романа число самоубийств возросло, так что в Дании и Норвегии его на некоторое время даже запретили. Быть романтиком иногда опасно для жизни: речь идет об очень сильных чувствах.

— Когда ты произносишь слово «романтики», я представляю себе большие пейзажные полотна. Мне видятся таинственные леса, первозданная природа… туманная дымка.

— Среди важнейших черт романтизма было именно увлечение природой и ее мистикой, причем, как уже сказано, дело происходило в городе. Возможно, ты помнишь Руссо, который выдвинул лозунг «назад к природе». Лишь с приходом романтизма этот лозунг попал на благодатную почву. Романтизм представлял из себя, в частности, реакцию на механистическую Вселенную эпохи Просвещения. Указывалось, что романтизм означал возрождение древнего космического сознания.

— Объясни!

— Имеется в виду восприятие природы в виде единого целого. Тут романтики восходят к Спинозе, а также к Плотину и таким философам Возрождения, как Якоб Бёме и Джордано Бруно. Общим для этих предшественников было ощущение в природе божественного Я.

— Они были пантеистами…

— И Декарт, и Юм четко разграничивали, с одной стороны, Я, а с другой — «протяженную» действительность. Кант разделял познающее Я и природу «в себе». Теперь высказывается мнение, что природа представляет собой одно большое Я. Романтики использовали также выражение «мировая душа» или «мировой дух».

— Понятно.

— Самым влиятельным из философов-романтиков был Шеллинг, который родился в 1775-м, а умер в 1854 году. Он пытался вообще сгладить разницу между «духом» и «материей». Согласно Шеллингу, вся природа — включая и человеческую душу, и физическую реальность — является выражением единого Бога, или «мирового духа».

— Да, это напоминает Спинозу.

— «Природа — это видимый дух, дух — это невидимая природа», — утверждал Шеллинг. Ведь мы повсюду чувствуем присутствие «оживляющего духа». Он также называл природу «дремлющим интеллектом».

— Пожалуйста, расскажи об этом подробнее.

— Шеллинг видел в природе «мировой дух», но он видел тот же «мировой дух» и в человеческом сознании. Если придерживаться такой точки зрения, природа и сознание действительно выражают одно и то же.

— Почему бы и нет?

— Значит, «мировой дух» можно искать как в природе, так и в собственном рассудке. Вот почему Новалис был вправе сказать, что «самая сокровенная тайна скрывается внутри». Он имел в виду, что человек носит в себе целую вселенную и может лучше всего постичь тайну бытия, обратившись к самосозерцанию.

— Красивая мысль.

— Для многих романтиков философия, естествознание и поэзия образовывали некое высшее целое. Человек мог сочинять возвышенные стихи, сидя в своем кабинете, либо изучать жизнь растений и структуру минералов — фактически это были две стороны одной медали. Природа ведь не мертвый механизм, а единый живой «мировой дух».

— Если ты расскажешь что-нибудь еще, я, пожалуй, стану романтиком.

— Норвежец по происхождению, естествоиспытатель Хенрик Стеффенс (которого Вергеланн назвал «унесенным вдаль листком норвежского лавра», потому что он поселился в Германии) в 1801 году приехал в Копенгаген с лекциями о немецком романтизме. Он дал следующую характеристику романтическому течению: «Устав от бесконечных попыток пробиться сквозь грубую материю, мы избрали другой путь и поспешили навстречу вечному. Уйдя в себя, мы создали новый мир…»

— Как ты умудряешься запоминать такое наизусть?

— Проще простого, дитя мое.

— Продолжай!

— Шеллинг также видел «развитие» природы от земли и камня к человеческому сознанию. Он указывал на постепенный переход от безжизненной природы ко все более сложным формам жизни. Природа вообще воспринималась романтиками как организм, то есть как некое целое, постоянно развивающее заложенные в нем способности. Природа — это цветок, раскрывающий свои лепестки… или поэт, раскрывающий миру себя в виде стихов.

— Кажется, что-то похожее утверждал и Аристотель?

— Да. Натурфилософия романтиков несет в себе сходство и с Аристотелем, и с неоплатониками. Аристотеля отличало более органичное восприятие естественных процессов, чем у механистических материалистов.

— Ясно.

— Нечто подобное наблюдается и в новом подходе к истории. Большое влияние оказал на романтиков занимавшийся философией истории Гердер, который жил с 1744-го по 1803 год. Он утверждал, что для истории характерны связность, развитие и целеустремленность, иными словами, он придерживался «динамичного» взгляда на историю, рассматривал ее как процесс. Философов эпохи Просвещения часто отличает «статичный» взгляд на историю. Для них существовал только один универсальный, то есть общепринятый, разум, более или менее приемлемый для всех времен. Гердер же указывал на своеобразие каждой эпохи, отчего каждая нация обладает уникальностью, или «национальной душой». Вопрос лишь в том, можем ли мы вжиться в особые условия других культур.

— Чтобы лучше понять другого человека, мы должны вжиться в его положение. Так же и тут: мы должны вжиться в другую культуру, чтобы понять ее.

— В наше время эта идея стала чем-то само собой разумеющимся, но в период романтизма она была внове. Романтизм также внес свой вклад в усиление самосознания народов. Неслучайно и борьба нашей страны за национальную независимость вспыхнула именно в 1814 году.

— Понимаю.

— Поскольку романтизм нес с собой обновление взглядов сразу во многих областях, принято различать два вида романтизма. С одной стороны, под романтизмом понимается так называемый универсальный романтизм, представители которого занимались проблемами природы, мировой души и творческого гения. Этот вид романтизма развился первым, причем он достиг особого расцвета в городе Йене на рубеже XVIII-XIX веков.

— А второй?

— Второй — это так называемый национальный романтизм, который расцвел чуть позднее, причем особенно в городе Хайдельберге[46]. Национальных романтиков интересовали в первую очередь история, язык и вообще культура определенного «народа», поскольку «народ», или «нация», воспринимался ими — подобно природе и истории — как организм, развивающий заложенные в нем потенции.

— Скажи мне, как ты живешь, и я скажу тебе, кто ты такой.

— «Универсальный романтизм» объединяло с «национальным романтизмом» прежде всего ключевое слово «организм». Романтики воспринимали и растение, и нацию в виде живого организма. Так же рассматривалось и поэтическое произведение. Организмом был и язык… даже природа в целом понималась как живой организм. Вот почему невозможно провести четкую границу между «национальным» и «универсальным» романтизмом. Мировой дух присутствовал в народе и национальной культуре, но, кроме того, в природе и искусстве.

— Понятно.

— Уже Гердер занимался собиранием народных песен из многих стран мира, выпустив их антологию под знаменательным названием «Голоса народов в песнях». Он называл устное народное творчество «родным языком народов». Неслучайно в Хайдельберге начали собирать народные песни и сказки. Ты, надо думать, слышала о сказках братьев Гримм?

— Конечно… «Белоснежка» и «Красная Шапочка», «Золушка» и «Гензель и Гретель»…

— И многие, многие другие. В Норвегии собиранием произведений устного народного творчества занимались Асбьёрнсен и My. Они ездили по стране, собирая эти сочные плоды, которые неожиданно для всех оказались очень полезными и вкусными. Нужно было торопиться: плоды уже начали опадать. Ланнстад собирал народные песни, а Ивар Осен посвятил себя норвежскому языку. Еще в середине XVIII века были заново открыты древние мифы и сказания о богах. Помимо этого, композиторы разных стран Европы стали использовать в своих сочинениях народные мелодии, пытаясь таким образом перекинуть мостик от народной музыки к авторской, то есть сочиненной определенным композитором — скажем, Бетховеном. Ведь народная музыка слагалась не отдельным лицом, а сообща, народом. Точно так же мы различаем сказку народную и литературную, например сочиненную Хансом Кристианом Андерсеном. Жанр сказки особенно усердно разрабатывался романтиками. Среди немецких мастеров этого жанра следует назвать Гофмана.

— Мне знакомо название «Сказки Гофмана».

— Сказка служила для романтиков литературным идеалом — примерно как театр, которому отдавали предпочтение перед другими видами искусства в период барокко. Сказка позволяла писателю играть своими творческими возможностями.

— Он мог изображать Бога по отношению к сочиняемому им миру.

— Совершенно верно. И тут нам пора подвести некоторый итог.

— Давай подводи!

— Философы-романтики воспринимали «мировую душу» в виде Я, которое в более или менее экстатическом состоянии творит всё на свете. Философ Фихте указывал, что бытие возникает из некоей высшей, неосознаваемой мыслительной деятельности. Шеллинг просто видел бытие «в Боге». По его утверждению, кое-что Богом осознается, однако существуют также стороны природы, которые представляют собой не осознаваемое Богом. Ведь и сам Бог обладает «ночной стороной».

— От этой мысли делается страшно, и в то же время она восхищает. Она напоминает мне идеи Беркли.

— Сходным образом воспринималась и связь между писателем и его творчеством. Сказка дала писателю возможность игры с «миросозидательной» силой его воображения. Кстати, сам процесс творчества оставался во многом бессознательным. Нередко сочинителю казалось, что повествование движется само собой, заложенной в нем внутренней энергией. Писатель творил в состоянии едва ли не гипнотическом.

— Ну да?

— Но он мог и развеивать иллюзию, мог вмешиваться в повествование ироническими обращениями к читателю, дабы хоть иногда напоминать ему, что сказка все же вымысел.

— Понятно.

— Кроме всего прочего, сочинитель напоминал читателю, что и его собственная действительность отчасти нереальна. Такой вид разрушения иллюзий называют «романтической иронией». У нашего Ибсена, например, один из персонажей «Пера Гюнта» говорит: «В середине акта — хотя б и пятого — герой не гибнет!»[47]

— Мне кажется, я понимаю, в чем соль этой реплики. Ведь таким образом он признает себя плодом воображения.

— Парадоксальность сего высказывания заслуживает того, чтобы начать новый раздел.

— Что ты имел в виду под последней фразой?

— Ничего особенного, София. Мы с тобой говорили, что возлюбленную Новалиса звали Софией и что она умерла всего пятнадцати лет и четырех дней от роду…

— Да, и сам понимаешь, ты меня очень этим напугал.

Альберто помолчал, устремив застывший взгляд прямо перед собой. Затем он продолжил:

— Не надо бояться, что тебя ждет та же судьба.

— Почему?

— Потому что у нас впереди еще несколько глав.

— Что ты такое говоришь?!

— Я говорю, что читатели нашей истории сами видят, как много еще осталось страниц. Мы дошли только до романтизма.

— У меня голова идет кругом от твоих слов.

— На самом деле это майор пытается закружить голову Хильде. Все очень просто, София. Конец раздела!


Не успел Альберто договорить, как из леса выскочил мальчик в арабском наряде, с тюрбаном на голове. В руке он держал масляную лампу.

— Кто это? — спросила София, хватая Альберто за руку.

Но мальчик опередил его с ответом:

— Меня зовут Аладдин, и я попал сюда из самого Ливана.

— А что у тебя в лампе, мальчик? — строго посмотрел на него Альберто.

Мальчик потер лампу — и оттуда поднялось густое облако. Из облака выросла фигура мужчины в голубом берете и с черной, как у Альберто, бородой. Паря в воздухе, мужчина произнес:

— Ты слышишь меня, Хильда? С поздравлениями я опоздал, поэтому скажу лишь одно: мне уже кажутся сказочным вымыслом и Бьеркели, и вся Норвегия. До встречи там через несколько дней.

И бородач скрылся в облаке, которое тоже исчезло, втянувшись обратно в лампу. Мальчик в тюрбане взял ее под мышку и убежал в лес.

— Просто невероятно, — пробормотала София.

— Пустяки, дитя мое.

— Дух говорил в точности как Хильдин отец.

— Это и был его дух.

— Но…

— И ты, и я, и окружающая нас обстановка — все это существует лишь в воображении майора. Сейчас поздний вечер субботы, двадцать восьмого апреля, вокруг Хильдиного отца спят ооновские солдаты, не спит только майор, но и он уже клюет носом. Ему обязательно нужно дописать книгу, которую он сочиняет для Хильды. Вот почему он вынужден работать ночью, София, вот почему бедняга поспит всего несколько часов, а то и вовсе не станет ложиться.

— У меня нет слов.

— Конец раздела!


София с Альберто смотрели на раскинувшееся перед ними озеро. Альберто словно окаменел. Немного погодя София потрясла его за плечо.

— Ты где витаешь?

— Вот он и вмешался. Последние разделы от первого до последнего слова продиктованы им. Как ему не стыдно! Впрочем, теперь он выдал себя. Теперь мы точно знаем, что наша жизнь ограничена рамками книги, которую отец Хильды пошлет ей в подарок на день рождения. Ты сама слышала, что я сказал выше… Хотя при чем тут я?… Я здесь вообще не подаю реплик.

— Если это правда, я хочу попробовать сбежать из книги и начать собственную жизнь.

— Мой тайный план как раз и предусматривает такую попытку. Но прежде надо перекинуться парой слов с Хильдой. Она ведь читает все наши разговоры. Если нам когда-нибудь удастся сбежать отсюда, снова наладить связь с ней будет гораздо сложнее, так что не будем упускать свой шанс.

— И что нам ей сказать?

— Мне кажется, майор вот-вот заснет над пишущей машинкой… пусть даже его пальцы продолжают лихорадочно стучать по клавишам…

— Вот будет приятный сюрприз.

— В такие минуты он и может написать что-то, о чем будет впоследствии жалеть. А «штриха» для замазывания ошибок у него нет, что составляет важный элемент моего плана, София. Не завидую тому, кто даст майору Альберту Нагу бутылочку «штриха»!

— От меня он не дождется ни его, ни ленты для заклеивания опечаток.

— Итак, я призываю Хильду к бунту против собственного отца. Пускай девочке станет стыдно, что он развлекает ее этой извращенной игрой с иллюзиями. Попадись он нам сейчас, мы бы ему показали, где раки зимуют.

— Но он сейчас не здесь.

— Майор присутствует с нами душой, однако тело его преспокойненько сидит за машинкой в Ливане. Вокруг нас лишь его Я.

— Но он представляет собой нечто большее, чем то, что мы видим вокруг.

— Да, мы всего лишь иллюзии, обитающие в его душе. А иллюзиям отнюдь не просто восстать против своего господина, София. Нужно все тщательно обдумать и взвесить. Зато у нас есть возможность воздействовать на Хильду. Ведь только ангел может взбунтоваться против божества.

— Пускай Хильда поиздевается над ним, когда он вернется домой. Она может обозвать его дрянью, может уничтожить его яхту… или хотя бы разбить на ней судовые огни.

Согласно кивнув, Альберто продолжил Софиину мысль:

— Кроме того, она может сбежать от отца. Ей это гораздо легче, чем нам. Она может уйти из дома и никогда больше не возвращаться туда. Вот было бы поделом майору, играющему со своей «миросозидательной» силой воображения за наш счет.

— Представляю себе: майор рыщет по всему свету в поисках Хильды. А Хильда ушла от него, потому что не могла жить под одной крышей с отцом, который веселится за счет Альберто и Софии.

— Да, он веселится. Именно это я имел в виду, София, когда говорил, что он использует нас в виде развлечения для дочери. Но я бы на его месте остерегся. Впрочем, Хильде тоже не стоит заноситься.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты уверенно себя чувствуешь?

— Вполне, только бы не появлялись новые джинны из ламп.

— Тогда держись. Подумай о том, что все происходящее с нами — плод чужого сознания. Фактически мы сами — это сознание. Значит, у нас нет и собственной души, мы — чужая душа. Пока что у нас под ногами твердая философская почва, но и Беркли, и Шеллинг уже бы насторожили уши.

— Да?

— Есть основания считать, что эта чужая душа принадлежит отцу Хильды Мёллер-Наг, который сидит в Ливане и сочиняет учебник философии ко дню рождения своей дочери. Проснувшись пятнадцатого июня, Хильда найдет эту книгу на тумбочке рядом с кроватью, и тогда о нас с тобой смогут прочитать и она сама, и другие люди. Уже не раз были намеки на то, что подарком можно будет «поделиться».

— Я помню.

— Значит, мои теперешние речи будут прочитаны Хильдой, поскольку однажды, сидя в Ливане, ее отец вообразил, будто я рассказываю тебе, что он сидит в Ливане… и воображает, будто я рассказываю тебе, что он сидит в Ливане…

София совсем запуталась. Она попыталась обдумать то, что услышала от Альберто Нокса о Беркли и романтиках. А он тем временем продолжал:

— Так что нечего им задирать нос, а тем более смеяться, потому что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Кому «им»?

— Хильде с отцом. Разве у нас не о них разговор?

— А почему им не стоит задирать нос?

— Потому что не исключено, что они тоже всего лишь сознание!

— Как такое возможно?

— Если такое было возможно для Беркли и романтиков, значит, возможно и для них. Например, майор — всего лишь иллюзия, фикция, образ из книги, в которой рассказывается о нем и Хильде, как, впрочем, и о нас, поскольку мы составляем часть их жизни.

— Это было бы еще хуже. Тогда мы стали бы иллюзиями иллюзий.

— Тем не менее вполне возможно, что где-нибудь сидит совсем другой писатель и сочиняет книгу о майоре миротворческих сил ООН Альберте Наге, который пишет книгу для своей дочери Хильды. В этой книге идет речь о некоем Альберто Ноксе, который вдруг начал посылать скромные лекции по философии Софии Амуннсен, проживающей по адресу: Клёвервейен, дом три.

— Неужели ты так считаешь?

— Я только говорю, что это возможно. Для нас, София, этот писатель был бы «скрытым Богом». Хотя и мы сами, и все наши слова и поступки обязаны своим существованием ему, поскольку мы — это он, мы оставались бы в неведении о нем, потому что сидим в самой маленькой из вложенных друг в друга шкатулок [48].

После этих слов София и Альберто очень долго сидели в молчании. Прервала его София:

— Но если действительно существует такой писатель, который сочиняет историю о том, как Хильдин отец сочиняет в Ливане историю про нас…

— Да?

— …тогда ему тоже нечего задаваться.

— Что ты имеешь в виду?

— Предположим, и ты, и я, и Хильда — все мы живем в глубинах его мозга. Но почему не предположить, что и он сам живет в чьем-то — более высоком, чем его, — сознании?

— Это тоже вполне возможно, София, — закивал Альберто. — И если это так, он специально позволил нам вести нашу философскую беседу, чтобы намекнуть на такую возможность. Значит, он хотел подчеркнуть, что он тоже всего лишь беззащитная иллюзия и что книга, в которой живут своей жизнью Хильда и София, на самом деле представляет собой учебник философии.

— Учебник?

— Ведь наши с тобой беседы, София, наши диалоги…

— Да?

— На самом деле они не более чем монолог.

— Ну вот, теперь все свелось к сознанию и духу. Хорошо хоть философы какие-то остались. А философия, которая столь гордо начиналась с Фалеса, Эмпедокла и Демокрита, неужели она зайдет в тупик?

— Ни в коем случае. Я расскажу тебе о Гегеле, первом философе, попытавшемся спасти философию после того, как романтизм свел все сущее к духу.

— Я с нетерпением жду.

— Чтобы нас больше не прерывали разные иллюзии, давай войдем в дом.

— К тому же на улице стало прохладно.

— Конец раздела!






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх