ГЛАВА XI

Методологические замечания о выявлении социальной обусловленности идеологии


1. Две концепции интереса и их история


В нашей работе мы нередко пользовались понятием интереса. Мы указывали, что моральные постулаты франклиновского типа способствовали обогащению тех, кто ими руководствовался, то есть служили их интересам. Отмечая, что Дефо в своем образце джентльмена высмеивал претензии на родовитость, зато возвышал значение личных заслуг, мы подчеркивали, что такой пересмотр образца джентльмена как нельзя лучше соответствовал притязаниям самого Дефо и его класса. Рассматривая возможные последствия веры в предопределение, мы хотели убедиться, в самом ли деле эта вера способствовала экономическому преуспеянию, или же она служила интересам тех, кто уже упрочил свое господство и хочет теперь отвести претензии эксплуатируемых, а заодно успокоить собственную совесть. Задавшись в главе IX вопросом, почему французские моралисты эпохи Просвещения так настойчиво проповедовали гедонизм, мы предположили, что гедонизм мог помочь им в борьбе с религией — опорой феодального строя. Подобного рода свои и чужие гипотезы побуждают нас рассмотреть понятие интереса.

«Интерес общества, — пишет Бентам, — есть одно из самых общих выражений, какие только встречаются в фразеологии нравственного учения: неудивительно, что смысл его часто теряется» Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства. — Избр. соч. Спб., 1867, т. 1, с. 3.. И впрямь, теоретическая мысль оказывается здесь довольно-таки беспомощной. Она упорно ищет определение этого термина, взятого в изоляции; между тем он явно относится к многочисленной категории терминов, которые можно определить лишь в известном контексте. Поэтому мы будем спрашивать не о том, что значит слово «интерес», но о том, что имеют в виду, употребляя выражения наподобие следующего: «Достижение цели 5 соответствует интересам X».

Понятие интереса широко используется со времен очень давних; но, пожалуй, никогда в истории европейской мысли к нему не прибегали так часто, как в эпоху французского Просвещения. Слово inteacute;recirc;t было у всех на устах. Для Гельвеция это центральное понятие. «Всякий, в сущности, всегда повинуется своему интересу», — читаем мы в трактате «Об уме»; это Гельвеций полностью оправдывает, препоручая мудрому законодателю согласование человеческих интересов. «Интерес управляет всеми нашими суждениями», — продолжает Гельвеций. «Интерес есть единственный источник уважения или презрения, которое питают нации к своим различным нравам, обычаям, разновидностям ума» и т.д., и т.д.

Концепция интереса у Гельвеция, как и у всех мыслителей XVIII столетия, — это психологическая концепция. Речь идет о так называемом «субъективном интересе». Утверждение, что «достижение цели 5 соответствует интересам X», равнозначно здесь утверждению, что «Xжелает 5». Желает, ибо ожидает от этого чего-то приятного или устранения чего-то неприятного. Наши интересы определяются нашими желаниями, а в конечном счете — нашими страстями. В «Большой энциклопедии» [Имеется в виду «Энциклопедия» Дидро и Ж.-Л. Д'Аламбера (1751-1780). Статья «Интерес» была написана Дидро] в статье «Интерес» признается неверным употребление этого слова в негативном значении, с которым связано «представление о скупости и о чем-то низменном». Забота о собственных интересах может с равным успехом побуждать и к добрым, и к дурным поступкам. То же мы видим у Гельвеция и современных ему авторов.

«В обычном употреблении, — пишет Гельвеций, — смысл слова интерес суживается до значения: любовь к деньгам; просвещенный читатель поймет, что я беру это слово в более широком смысле и что я применяю его вообще ко всему, что может доставить нам удовольствие или избавить нас от страдания» Гельвеций К. Соч., т. 1, с. 182, 186, 303, 183.. Если, однако, в утверждении, согласно которому человек всегда руководствуется собственным интересом, ощущается какая-то эгоистическая нотка, то это потому, что человек, всегда преследующий свои интересы, в случае конфликта жертвует чужими интересами ради своих собственных.

Психологической концепцией интереса оперирует всякий, кто судит о чьих-либо интересах на основании того, чего люди действительно желают. В этом случае представление об интересах можно было бы получить путем опроса. Если бы мы, опросив людей, находящихся в переполненном, душном и прокуренном помещении, получили от них единодушный ответ, что нужно обязательно открыть окна, мы могли бы сказать, что в интересах собравшихся проветрить зал. Нередко мы имеем в виду также и эту, психологическую концепцию интереса, когда утверждаем, что в интересах буржуазии было усыплять бдительность эксплуатируемых, оправдывать свои привилегии в глазах других и в своих собственных. Мы утверждаем это — как будет показано ниже — на основании неявно подразумеваемого эмпирического обобщения, согласно которому в обществе, где имеются привилегированные и дискриминируемые, любой из привилегированных хочет сохранить свои привилегии, хочет, чтобы они были надежно ограждены, и не хочет испытывать из-за этого угрызений совести. Об интересах здесь судят, следовательно, на основании предполагаемых желаний, которым приписывают сравнительно устойчивый характер. Предрасположенность к ним входит в состав так называемых психологических установок Одна из последних известных мне попыток конкретизации психологической концепции интереса, содержится в книге: Lasswell H. D., Kaplan A. Power and society. New Haven, 1950. В состав интереса, поясняют авторы, всегда входят какие-то ожидания и какая-то осознанная потребность..

Эта психологическая концепция интереса преобладала в идеологиях эпохи либерализма. Бентам требовал избирательных прав для всех, включая женщин, поскольку верил, что все люди равны — в том смысле, что все они способны испытывать удовольствие или страдание; а так как сам человек лучше всего может судить о том, что соответствует его интересам, никого нельзя лишать права голоса в делах государства. Из убеждения, что человек сам лучше всех знает, чего он хочет и что ему нужно, вытекало требование свести к минимуму вмешательство государства в частную жизнь граждан. Эта концепция laissez-faire [Laissez-faire — не мешайте (франц.), девиз либеральной экономической и политической школы XIX в., выступавшей против вмешательства государства в социально-экономическую жизнь и отводившей ему роль «ночного сторожа»] (лессеферизм), как известно, заходила весьма далеко. Г. Спенсер ставил под сомнение даже право государства вводить обязательное школьное образование.

Но у Бентама встречается и другое понимание «интереса» — как «просвещенного интереса» (впоследствии в подобных случаях говорили об «объективном интересе»). Согласно этому пониманию, не каждый отдает себе отчет в том, что соответствует его интересам; поэтому часто приходится решать за других, а право на это имеет тот, кто знает, в чем состоит их правильно понятый интерес. Эта концепция, широко распространившаяся после упадка либерализма, открывает возможность заботиться об интересах других, не спрашивая их мнения и даже вопреки их воле, — как заботятся родители о собственных детях.

Высказывание «Цель S соответствует интересам X» не значит здесь «X желает S», а значит лишь «S хорошо для X» (причем «для X» — не обязательно «по мнению X»). Реформатор, который в отсталой стране борется в интересах женщин за их право голоса, экономическую независимость и свободу выбора профессии, не спрашивает при этом мнения заинтересованных. Он требовал бы этих реформ, даже если бы знал, что его соотечественницы, свыкнувшись со своей судьбой, хотят по-прежнему подчиняться воле мужей и заниматься лишь детьми и хозяйством. Подобным же образом мы утверждаем, что грамотность в интересах неграмотных, пусть даже сами неграмотные всеми силами сопротивляются овладению грамотой. Субъективное желание, следовательно, не является достаточным или необходимым условием для того, чтобы судить о чьих-либо интересах. Об интересах мы судим тут прежде всего на основании какой-то иерархии ценностей, которая не обязательно должна исходить из субъективных желаний самих заинтересованных. Если мы утверждаем, что право избирать и быть избранным, экономическая независимость, свободный выбор профессии соответствуют интересам женщин, то это значит, что женщина, в соответствии с нашим образцом человека, должна иметь эти права Сходным образом обстоит дело с понятием «потребность». Иногда потребностями человека считают все, нехватка чего ощущается, будь то нехватка хлеба или нейлоновых чулок. В этом смысле говорят, что капитализм формировал у людей все новые потребности, что потребности крестьянина, столкнувшегося с городской жизнью, возрастают и т.д. При ином подходе субъективное ощущение нехватки чего-либо будет сочтено потребностью лишь в том случае, если ее удовлетворение признано необходимым, разумным. В этом смысле желание утолить голод — потребность, а вздохи о лакированных ногтях — всего лишь каприз. Одобряемые потребности называют обычно «первичными», «основными» или «главными»..

На это можно было бы возразить, что и тут мы имеем дело с психологической концепцией интереса, с той лишь разницей, что «желание», по которому мы судим об интересе, носит здесь условный характер. Женщина наверное захотела бы получить избирательные права и экономическую независимость, если бы душа ее не была порабощена, если бы она обладала чувством собственного достоинства, если бы она к чему-то подобному стремилась. Однако, внимательно вглядевшись в формулировку всех этих условий, нетрудно заметить, что желания лишь предполагаются, а на первый план выходит определенная система ценностей. Именно эти ценности упорно защищает реформатор. Борясь за права женщин, он, несомненно, хотел бы пробудить в них стремления, о которых шла речь; но он продолжал бы бороться даже и в том случае, если бы ему не удалось просветить женщин, то есть открыть им глаза на те ценности, которые он отстаивает.

Но спор о способе определения чьих-либо объективных интересов может вестись и в иной форме — как спор о путях достижения того, к чему стремятся обе спорящие стороны. С таким случаем мы имеем дело, например, когда каждый из двух рабочих, признающих необходимость борьбы с эксплуатацией, предлагает для этого разные пути. Тогда в утверждении: «Я лучше тебя понимаю твои интересы» — выражается убеждение говорящего в том, что он больше знает о реально существующих связях между явлениями. Если же мы, имея одинаковое представление об этих связях, все-таки продолжаем спорить, то это уже спор о ценностях. Допустим, мы убеждаем курильщика (разделяющего вместе с нами убеждение во вредности курения для здоровья), что в его интересах бросить курить. Тем самым мы ставим здоровье выше удовольствия от курения, а на возражение «лучше прожить меньше, зато с удовольствием» нам остается разве что развести руками — обычный жест при столкновении с чуждой нам иерархией ценностей. Европеец, разделяющий систему ценностей эпохи капитализма, считал, что в его интересах работать больше при соответствующем повышении заработной платы. Человек средневековья, напротив, в этом случае предпочитал сокращать свое рабочее время, полагая, что в его интересах не столько больше зарабатывать, сколько иметь больше свободного от работы времени.

Как уже говорилось, концепция «правильно понятого интереса» выступала одновременно с психологической концепцией интереса, хотя преобладала то первая, то вторая из них. Любопытно, что Бентам, с такой проницательностью замечавший в этике «мнимые сущности» (которые человек создал для того, чтобы придать больший вес собственному мнению и иметь возможность навязывать свои вкусы другим) и убежденный, что именно для этого понадобились моралистам глас божий, откровение, естественное право, моральная интуиция, «здравый смысл» и т.д., добавил к этому перечню еще одну «мнимую сущность», а именно «правильно понятый собственный интерес».

Мы сознаем, что и психологическое, и «объективное» понимание интереса, как оно представлено выше, может оказаться слишком широким с точки зрения обыденных представлений. Констатируя сходство интересов и притязаний, мы отвлекались от объекта этих притязаний. Предполагалось, что если кто-то считает желательной цель S, то достижение этой цели соответствует его интересам. Между тем, если Xжелал, чтобы Yвыиграл по лотерее, вряд ли мы скажем, что этот выигрыш соответствовал интересам X, пусть даже чужая удача доставила ему самую искреннюю радость. Забота о своих интересах в обыденном понимании слова связана с заботой о самом себе, и притом лишь о некоторых благах. Об этом мы уже писали в другой работе Ossowska M. Motywy post#281;powania, s. 154 и след..

Объединению интересов с желаниями (при психологическом понимании интереса) противоречат, казалось бы, случаи, когда желания двух существ, по-видимому, совпадают, а интересы расходятся и, наоборот, когда при совпадении интересов желания не совпадают. Мы имеем дело с первой из этих возможностей, когда две собаки бросаются на одну кость или же два соперника добиваются руки одной женщины; со второй — когда крокодил доброжелательно приветствует птичку, выковыривающую остатки пищи из его зубов. В последнем случае интересы совпадают как раз потому, что не совпадают желания: крокодил хотел бы иметь вычищенные зубы, а птичка, выступающая в роли зубочистки, — утолить голод.

Стоит, однако, немного задуматься над этими примерами, и мы увидим, что нарушение связи между интересом и желанием здесь мнимое. Две собаки, дерущиеся из-за кости, лишь на первый взгляд имеют одно и то же желание: разгрызть кость. В сущности, Трезор хочет, чтобы кость разгрыз Трезор, а не Азор; Азор же хочет, чтобы кость досталась Азору, а не Трезору. Так же обстоит дело с двумя претендентами на руку одной и той же женщины. Их желания, если можно так выразиться, «конвергируют», будучи направлены на один и тот же объект. Эта конвергенция создает видимость, будто в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же желанием. На самом деле эти желания исключают друг друга, поскольку не могут быть исполнены одновременно. Таким образом, связь между желаниями и интересами сохраняется, а значит, сохраняется и возможность определять интерес при помощи желаний. Во втором примере (птичка и крокодил) желания различны, а интересы, хотя и идут в одном направлении, тоже различны; тем самым желания и интересы и тут выступают рука об руку.

В соответствии с тем, что было сказано выше, конфликт интересов в одних случаях может пониматься как конфликт желаний, в других — как невозможность сосуществования двух явлений непсихологического порядка или же, наконец, как то и другое вместе См.: Ibid., s. 152. 466. Последний случай имеет место, например, когда турист, приехавший в горы на отдых, желает солнечной погоды, чтобы ходить на экскурсии, а местный крестьянин нетерпеливо ожидает дождя.

Конфликту объективных интересов X и Y не обязательно сопутствует конфликт их субъективных желаний. Даже если оба они сознают несовпадение своих объективных интересов, один из них, пожертвовав собственными интересами, может полностью устранить конфликт психологического порядка. Конфликты психологического порядка могут возникать как на фоне различных, так и на фоне сходных склонностей (например, когда речь идет о двух претендентах на руку одной невесты). В последнем случае причиной конфликта оказывается не характер желаний, а нераздельность блага, которое служит объектом совпадающих склонностей.

Совпадение интересов в свою очередь может пониматься по-разному. При психологическом понимании, как мы видели, интересы не всегда совпадают, когда желания конвергируют, то есть имеют один и тот же объект. Поэтому те, кто доказывает совпадение коренных интересов людей при помощи ссылок на единство человеческой природы, не достигают желаемой цели. Интересы Xи Y совпадают в «психологическом смысле», если стремления Xне заключают в себе желания, чтобы не осуществились стремления Y; и эти интересы совпадают в «объективном смысле», если получение известного блага Xне исключает получения известного блага У или даже способствует этому.

В возможность совпадения интересов как в том, так и в другом смысле верили классики либерализма. Иногда такое совпадение считалось даром благосклонной к человеку природы (А. Смит), а иногда — чем-то хотя и не заданным заранее, однако возможным благодаря мудрому законодательству (Бентам). Как нередко подчеркивалось, вера в совпадение интересов служила успокоению совести эгоиста, который рад был надеяться, что «хорошо будет на свете, если каждый подметет собственный дворик». Спенсер, ссылаясь на общность интересов, призывал действовать также и на благо других людей. Он доказывал, что в интересах каждого бороться с болезнями — ведь каждый может заразиться ими от других; развивать производство — ведь каждый выиграет от распределения большего количества благ; поднимать умственный и нравственный уровень общества — ведь сколько каждый из нас теряет из-за чужой глупости и недобросовестности!

Жизненные блага образуют определенную иерархию (средства подчиняются целям, менее важное — более важному); поэтому конфликты возможны на разных уровнях, причем несогласие на более низких уровнях может сочетаться с согласием по коренным вопросам, и наоборот. Борьба против эксплуатации в капиталистическом обществе объединяет рабочих и выступает в качестве их коренного интереса, что не исключает конфликтов по вопросам менее важным. Например, в интересах шахтера рост заработной платы на шахтах, хотя связанное с этим подорожание угля чувствительно скажется на остальной части рабочего класса. Эти конфликты, однако, не подрывают единства рабочего класса, основанного на общности интересов более высокого порядка. Интересы, которые называют классовыми, относятся, как правило, именно к этой последней категории.

Иногда менее важные, текущие интересы вступают в противоречие с коренными интересами. Примером может служить «опиум для народа». Можно утверждать, конечно, что обещания справедливого загробного воздаяния смягчают страдания масс, а значит, соответствуют их интересам — постольку, поскольку любой человек заинтересован в смягчении своих страданий. Но это временное одурманивание мешает борьбе с эксплуатацией, следовательно, вступает в конфликт с коренными интересами масс.


2 Использование понятия интереса при выявлении социальной обусловленности идеологии

Как уже говорилось в главе I, ту или иную идеологию называют буржуазной, если она возникла или получила распространение в буржуазной среде, или служит интересам буржуазии или,

наконец, выражает ее настроения. Ниже мы рассмотрим два последних случая.

С давних времен содержание того или иного учения объясняли, ссылаясь на личный интерес его автора или интерес какой-либо группы (не обязательно класса в марксистском его понимании). Вспомним Калликла, который в «Горгии» Платона утверждал, что законы составили в собственных интересах люди слабые. Страшась возвышения более сильных, они утверждают, что быть выше остальных постыдно и несправедливо и что лучше терпеть обиды, чем причинять их (438b). Теми же соображениями руководствуется Фрасимах в «Государстве», когда утверждает, что «устанавливает законы всякая власть в свою пользу... Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных — это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости» Платон. Соч., М., 1971, т. 3, ч. 1, с. 106-107..

Мнение Фрасимаха широко развил Мандевиль в «Басне о пчелах». Нормы морали, говорит Мандевиль, навязывают обществу те, кто им управляет, чтобы тем легче водить управляемых за нос. Ловко играя на людском тщеславии, они побуждают граждан оказывать государству всевозможные услуги и даже жертвовать ради него жизнью. Заметим без конкретных ссылок на авторов и даты, что в научной литературе имеют широкое хождение наблюдения наподобие следующих: личностные образцы женщин (восхваляющие целомудрие, супружескую верность, смирение, трудолюбие) в самых различных культурах служили интересам мужчин, которые проповедовали эти образцы; нормы, регулирующие отношение младших к старшим, создавались старшими и служили их жизненным интересам и т.д.

Интересы, которым служили те или иные учения, отнюдь не все мыслители считали экономическими интересами. Гоббс, считая первичной в человеке жажду власти, писал: «Я не сомневаюсь, что если истина, что три угла треугольника равны двум углам квадрата , противоречила бы чьему-либо праву на власть или интересам тех, кто уже обладает властью, то, поскольку это было бы во власти тех, чьи интересы задеты этой истиной, учение геометрии было бы если и не оспариваемо, то путем сожжения всех книг по геометрии вытеснено» Гоббс Т. Левиафан. М., 1936, с. 101..

Обращение к понятию «интерес» для объяснения содержания какой-либо доктрины и отыскания ее социальных корней стало особенно актуальным в связи с пониманием идеологии как надстройки над скрытым под нею классовым экономическим интересом. Ленин писал: «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных господствующих классов» Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 47.. Эта позиция позволяла широко применять принцип is fecit, cui prodest [Сделал тот, кому это выгодно (лат.)].

Напоминая нам, что в конечном счете речь идет об экономических интересах, марксистская литература не всегда указывает на них прямо, выясняя социальные корни той или иной

доктрины. Ее социальная функция характеризуется нередко указанием на ее полезность для завоевания власти тем или иным классом, для духовного порабощения угнетаемых или для успокоения собственной совести.

Одной из излюбленных доктрин тех, кто оказался у власти и хочет ее удержать, считается, как известно, доктрина порядка. Те, кто стоит у руля, отождествляют порядок с существующим положением вещей и объявляют подстрекателем любого, кто выступает против их власти. В государстве должен царить порядок, и они считают себя его защитниками. Правда, понятие порядка требует конкретизации, ведь любой порядок является таковым лишь по отношению к какому-то принципу, положенному в основу данной системы общественных отношений. В случаях, о которых идет речь, понятие порядка абсолютизируется; данный принцип рассматривается как единственно возможный.

Каутский считает учение о свободе воли доктриной господствующих классов, поскольку она дает им возможность «выполнять функции суда и угнетения эксплуатируемых классов с чувством нравственного превосходства и негодования» Каутский К. Происхождение христианства. М., 1930, с. 258.. Компромиссную позицию Канта в вопросе о свободе воли (допущение свободы в мире ноуменов и ее отрицание в мире феноменов) Каутский объясняет промежуточным социальным положением Канта [В том месте «Происхождения христианства», о котором идет речь, говорится о промежуточном положении не Канта, а фарисеев в древней Иудее (цит. соч., с. 259)].

Квиетизму привилегированных служат — об этом нередко говорилось — учения, которые в самоусовершенствовании видели наиболее подходящее средство улучшить мир. Эти учения отвлекают внимание от социальных преобразований, а значит, обеспечивают привилегированным неприкосновенность их позиции в обществе. К тому же они смягчают угрызения совести перед лицом социальной несправедливости и в конечном счете на руку тем, у кого нет причин желать перемен.

Когда читаешь проповеди основателя секты методистов Дж. Уэсли, собиравшие в Англии XVIII века огромные толпы верующих, нельзя не заметить, что его доктрина общественного служения облегчала богатым успокоение собственной совести и оправдание своих привилегий. В соответствии с духом эпохи Уэсли пламенно призывал своих слушателей обогащаться, но при этом считать себя всего лишь распорядителями общественного богатства. Известно, как широко использовали впоследствии его учение крупные американские предприниматели.

Точно так же доктринами, служащими защите привилегированного положения или его оправданию перед окружающими, считаются сентенции наподобие следующих: богатые и бедные были и будут всегда; бедность не порок; всего важнее чистое сердце; счастье зависит исключительно от личных достоинств человека.

Те же цели усматривают в спенсеровской теории общества: общественная жизнь изображается здесь по аналогии с жизнью организма, все органы которого трудятся в полном согласии, выполняя каждый свою функцию. Это воззрение служило упрочению существующего порядка вещей, выгодного привилегированным.


3. Экспрессивная функция идеологических явлений, как критерий их социальной обусловленности


О характере той или иной доктрины судят также на основании ее «экспрессивной функции». Этот подход, как и предыдущий, имеет очень давнюю традицию; но марксизм в гораздо большей степени, чем это было прежде, рассматривает идеологические явления как выражение уже не индивидуальных, а классовых установок и настроений. Раньше считалось, что в стоицизме Сенеки выразилось отношение к жизни, характерное для обстановки постоянного страха перед нероновским террором. Исследователи, в марксистском духе интерпретирующие стоицизм Сенеки, усматривают здесь скорее отражение настроений пессимизма и подавленности, охвативших римскую знать эпохи упадка.

В экзистенциализме видят иногда теорию, отвечающую интересам квиетистов: ведь удобно провозглашать бессмысленность любых начинаний, если нет желания стать самому по какую-либо сторону баррикады и взять на себя ответственность за исход событий. Но в той же теории можно усмотреть и другой аспект: ее можно счесть выражением мрачных настроений, свойственных уходящей с исторической сцены буржуазии. Подобными настроениями объясняют также конвенционализм в теории познания. «Отношение конвенционализма к общим суждениям, — писал С. Жулкевский, — есть ничем не подкрепленное, вненаучное, метафизическое убеждение, в котором находит выражение агностицизм, социальная и идеологическая беспомощность промежуточных слоев в эпоху империализма. Конвенционализм наиболее полно выражал колебания и нерешительность этих слоев» Ku#378;nica, 1949, 30.I..

Всем нам знаком тезис, согласно которому формализм в искусстве — порождение гибнущей буржуазии, ибо тот, кто сознает неизбежность собственного конца, отворачивается от действительности. Выражением подобных настроений якобы является беспредметная живопись, а в литературе — психологизм, погруженность в собственные переживания, пристальный анализ мельчайших конфликтов в собственной душе.

Не будем умножать эти примеры, которые мы привели для иллюстрации известного хода мыслей. И мы в нашем исследовании не раз следовали ему. Нам представлялось весьма вероятным, что в «парнасизме», каким он выступал у М. Арнольда (см. главу II), выразилось стремление отгородиться от социальных низов, которые начинали играть все большую роль. Мы соглашались с теми, кто в претензиях буржуазии XIX века на респектабельность видел выражение заботы о престиже, приобретенном вопреки незнатному происхождению.

Творения человеческого ума, будучи выражением определенных тенденций или настроений, могут в то же время служить определенным интересам (никто не сомневается, например, что престиж служит интересам тех, кто им обладает). Поэтому «экспрессивная функция» той или иной доктрины нередко тесно переплетается с ее функцией как орудия достижения каких-то целей. Но, вообще говоря, одно не обязательно связано с другим. Великолепие барочных церквей, в котором нередко усматривают выражение триумфа иезуитов, можно считать одновременно и средством воздействия на массы; а значит, выражение настроений в то же время служит известным интересам. Но космополитизм стоиков в Древней Греции (который считают выражением настроений, порожденных распадом общественных связей в рамках прежнего полиса) не служил каким-либо определенным интересам стоиков.


4. Трудности, с которыми связаны рассмотренные выше подходы

a) Обычно эти подходы считают проявлением социологического мышления, стремящегося любое воззрение рассматривать в социальном контексте, в определенном времени и пространстве. Между тем все эти подходы отталкиваются от неких психологических посылок, которые в ходе эллиптических умозаключений [Умозаключения, в цепи которых имеется опущенное звено, неявно подразумеваемое] не осознаются. Мы не искали бы скрытого экономического интереса во взглядах тех, кто, нуждаясь в рабочих руках, проповедует трудолюбие, если бы не придерживались известной концепции человека, применимой не к одной, а к разным общественным формациям. Согласно этой посылке, каждый нормальный человек преследует свои экономические интересы (во всяком случае, в классовом обществе).

Если этот интерес не выступает как непосредственно экономический интерес, упомянутые посылки могут принимать различную форму. Считая, что доктрина общественного порядка служит интересам стоящих у власти, мы предполагаем тем самым, что все любят власть, а оказавшись у власти, стремятся ее упрочить. Тот, кто считает опиумом для народа доктрину, согласно которой счастье не в деньгах, а в богатстве души, или доктрину, согласно которой экономическое преуспеяние есть награда за личные добродетели, а бедняк получает то, что заслужил, тем самым предполагает, что людям свойственно защищать свои привилегии. Тот, кто считает, что доктрина общественного служения, столь любимая американскими предпринимателями, имела своей целью, в частности, успокоение собственной совести, предполагает, что люди не любят отравлять себе жизнь мыслями о чужих невзгодах и потому обзаводятся убеждениями, позволяющими избавиться от угрызений совести.

Итак, стоя на точке зрения социально-исторической обусловленности самого человека и творений его ума, мы все же не в состоянии обойтись без посылок, относящихся к психологии человека . Вопросом же о социальной обусловленности этих посылок можно задаваться лишь до известной границы, коль скоро без них невозможно установить саму социальную обусловленность.

При использовании понятия интереса для установления социальной природы той или иной теории в расчет принимаются обе концепции, рассмотренные в первом разделе этой главы: и психологическая, и та, которую мы назвали объективной. Мы откажемся от первой из них в пользу второй, если, например, нас убедят, что в научном или художественном творчестве данного автора нет и следа тех стремлений, которые мы приписывали ему, исходя из психологической концепции интереса. Однако же тот, кто постоянные ссылки Декарта на математику объясняет стремлением противопоставить откровению точное светское знание (что соответствовало интересам эмансипирующейся буржуазии), не откажется от своего мнения, даже если бы его убеждали, что подобного стремления у Декарта обнаружить не удается. Ведь концепция объективного интереса позволяет выявлять его, не считаясь с субъективными намерениями автора теории. Сведение роли провидения к минимуму или даже полное ее отрицание было в интересах буржуазии, стремившейся устранить феодальные пережитки, которые мешали ее восхождению. А Декарт мог служить этим интересам, сам не зная о том. Тут, конечно, остается необъясненным, каким образом можно служить своим объективным интересам, если они не осознаются. Эта трудность не возникает при понимании интереса как субъективного интереса, всегда совпадающего со стремлениями людей. Психологические обобщения, подобные тем, к которым прибегают при установлении социальной природы доктрины посредством концепции интереса, можно обнаружить и при использовании в этих же целях экспрессивной функции идеологических явлений. Тот, кто личностный образец кондотьера эпохи Возрождения считает характерным для людей, стремящихся к индивидуальной экспансии, предполагает примерно следующее: люди, которые долго сдерживали себя, впоследствии спешат развернуться вовсю. Тот, кто в стоицизме Сенеки видит не только столь необходимое при Нероне средство охранять и утешать себя, но и выражение пессимизма, свойственного римской знати эпохи упадка, — тот предполагает нечто такое, что житейская мудрость выразила бы в словах: не очень-то весело терять свое положение в обществе.

Из той же посылки исходят в случае, когда в экзистенциализме или конвенционализме усматривается выражение настроений клонящейся к упадку буржуазии. Тот, кто считает, будто в абстракционизме беспредметной живописи или в психологизме романистов XX века выразилось стремление уйти от действительности, предполагает тем самым, что люди, предвидящие свой закат и неспособные этому противодействовать, предпочитают повернуться спиной к опасной для них реальности. Это — тоже общее утверждение психологического порядка, применимое не к одной, а разным формациям.

b) Психологические посылки, рассмотренные выше, не замечались исследователями как раз потому, что сводились к трюизмам, о которых учебники психологии не считали даже нужным упоминать. Они казались самоочевидными, как самоочевидными выглядят слова Энгельса о человеке вообще: «... Люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т.д.» Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 350. Но не обязательно эти посылки, сформулированные в общей форме, звучат убедительно. В самом ли деле люди всегда преследуют собственный интерес? Тут можно поспорить, при условии что толкование слова «интерес» не сводит это высказывание к обыкновенной тавтологии. Так же обстоит дело с воззрением, согласно которому тот, кого долго держали в узде, спешит затем развернуться вовсю. Если сдерживать себя достаточно долго, можно вообще потерять охоту к свободному самовыражению.

Но если посылки, о которых шла речь, формулировать с должной осторожностью, в виде частных высказываний, то следовало бы каждый раз доказывать их применимость именно в данном конкретном случае. К этой непростой процедуре никто никогда не прибегал, поскольку, как уже говорилось, исследователи не отдавали себе отчета в эллиптическом характере своих умозаключений и в том, что неявно подразумеваемые ими посылки имели вид высказываний, несомненно, общего порядка .

При этом обычно наблюдения из области индивидуальной психологии переносятся на большие социальные группы — на классы или народы. С. Чарновский, сравнивая светскую древнегреческую культуру с религиозной культурой Израиля, сосредоточенной на отношениях между человеком и богом, объяснял религиозность евреев условиями их политической жизни. Видя, что их независимости угрожает опасность с двух сторон, евреи искали союзника в боге Czarnowski S. Kultura. Warszawa, 1958, s. 25-26.. Поведение целого народа рассматривается здесь по аналогии с индивидуальным поведением, отраженным в поговорке: «Как беда, так к богу». Здесь переход от индивида к народу не вызывает особых сомнений; в других случаях он может показаться куда менее убедительным.

с) Допустим, что истинность психологической посылки, из которой мы исходим при характеристике того или иного учения, не вызывает сомнений. Остается еще проверить, правильно ли она применена в данном конкретном случае. Возникающие при этом трудности связаны с тем, что одна и та же доктрина может служить различным интересам, а очень сходные творения человеческого ума могут выражать различные установки и настроения.

Использование какого-либо учения в различных интересах, а иногда даже в интересах антагонистических классов, настолько хорошо известно, что не требует пояснений. Воззрение, согласно которому общественное развитие подчиняется определенным законам, с равным успехом служило как для того, чтобы лишить всякой надежды побежденный класс (французская буржуазия проповедовала это воззрение после Великой революции), так и для того, чтобы поднять боевой дух выходящего на историческую арену пролетариата. Призывать к уважению человеческой личности могут как представители отживающего класса, которые опасаются за свою судьбу, так и люди, поднимающиеся на борьбу за свои права. Учение о наследовании приобретенных качеств может служить интересам восходящего класса, верящего в возможность бесконечно совершенствовать условия жизни, но то же самое учение служило в XIX веке упрочению социальной иерархии, в которой глашатаи этого учения занимали лучшие места. Сын рабочего должен был, по их мнению, оставаться рабочим, а не учиться, например, на врача, поскольку сын врача в медицине добьется большего. По своей пригодности для различных целей все рекорды побила, как известно, теория эволюции: на нее ссылались и прогрессивные движения, и Адольф Гитлер.

Сходным образом обстоит дело с истолкованием творений человеческого ума как выражения установок или настроений. Стиль бидермейер [Стилевое направление в немецком и австрийском искусстве около 1815-1848 гг.] в интерьере квартир рассматривается как выражение благодушного квиетизма буржуазии, которая, упрочив свои завоевания, наслаждалась уютом домашнего очага. Однако по домашнему уюту тоскует и тот, кто ощущает грозящую ему опасность. Стоицизм Эпиктета был выражением отказа раба от борьбы, но с книгой Эпиктета в руках шел на борьбу против рабства Туссен-Лувертюр, вождь негритянских повстанцев Сан-Доминго. Итак, разные установки и разные интересы побуждали выбирать одну и ту же доктрину.

Все эти трудности были и нашими трудностями. Избежать их может лишь тот, кто удовлетворяется констатацией сосуществования каких-то явлений во времени, но воздерживается от установления зависимостей между ними. Так, С. Чарновский отмечает, что «историческая география греческой культуры совпадает с исторической географией греческой торговли: Делос и Эгина, Лесбос и Коринф, Милет, Эфес, Афины становятся поочередно рынками и очагами интеллектуальной и художественной культуры» Ор. cit., s. 22.. Если бы он ограничился констатацией этого совпадения, какие-либо психологические посылки были ему не нужны. Но они появляются сразу же, как только он пробует это совпадение объяснить, — появляются, например, в виде убеждения в том, что глубокий интерес к науке возможен лишь после удовлетворения элементарных потребностей, а оживленные культурные контакты, возможные благодаря морским путешествиям, расширяют умственный кругозор.

До тех пор пока Ранульф (о взглядах которого речь шла в главе VII) лишь констатировал совпадение во времени между ростом политического значения буржуазии и ее склонностью к суровому моральному осуждению, в психологических посылках не было нужды. Но как только он попытался объяснить этот факт, появились и психологические посылки — в виде убеждения, что стесненное материальное положение «портит характер» мелких буржуа.

Несмотря на трудности, связанные с установлением зависимостей между явлениями, мы далеки от того, чтобы отговаривать от их поиска в каких бы то ни было исследованиях. Однако не следует закрывать глаза на опасности, подстерегающие нас на этом пути.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх