ГЕЛИОГАБАЛ

Varius Avitus

204 г. — 11 марта 222 г.

Правил под именем Imperator Caesar Marcus Aurelius Antoninus Augustus с 16 мая 218 г. до 11 марта 222 г.

Не был причислен к сонму богов

ИЗ ЭМЕСЫ В РИМ

Эмеса (современный Хомс), сирийский городок на реке Оронте, в древности была крупным религиозным центром. Сюда приезжали поклониться семитскому богу солнца Elab Gabal, Властелину Горы. Греки переделали древнее семитское имя на свой лад, назвав его Гелиогабалом (греч. helios, как известно, означает «солнце»). Проживающий там в описываемое время историк Геродиан так описывал храм верховного божества в этом городке:

Огромный храм весь сверкает золотом, серебром и драгоценными камнями. Поклоняются божеству не только местные жители, но и все соседние сатрапы и вожди варваров. Ежегодно они присылают в храм богатейшие дары. Никакой статуи в храме нет, как это принято у греков и римлян, вообще нет никакого изображения бога, сделанного человеком. Почитают там огромный камень, внизу круглый, сужающийся кверху и заканчивающийся острием. Камень весь черный. О нем говорят, что упал с неба. Выпуклости и углубления на поверхности черного камня тоже сделаны не людьми, они-то и свидетельствуют о том, что он изображает Солнце.

Должность главного жреца храма, как это обычно бывало, вероятно, и здесь сохранялась в ведении одной семьи, переходя от поколения к поколению. Во времена Коммода им был Юлий Бассиан, сириец по происхождению, но гражданин Рима, о чем свидетельствует его фамилия. У него были две дочери, Юлия Домна и Юлия Меза. С первой из них познакомился Септимий Север, когда командовал легионом в Сирии, а женился на ней через несколько лет, став наместником Галлии Лугдунской. Когда же Септимий Север стал императором, его жена, естественно, оказалась первой дамой империи, причем в данном случае отнюдь не номинально, а по сути. Женщина умная, образованная, энергичная и честолюбивая, она оказывала огромное влияние на развитие государственных дел как при жизни мужа, так и после его смерти, когда правителем стал Каракалла.

Карьера Домны оказала влияние и на судьбу ее сестры, Юлии Мезы. Та тоже переселилась в Рим, постоянно пребывала в императорском дворце и скопила огромные богатства. Она вышла замуж за Юлия Авита, который тоже был родом из Сирии. Он быстро делал карьеру, поднимался вверх по ступенькам государственной лестницы и достиг наивысшей — был избран консулом. Умер он около 218 года на Кипре, оставив жене двух дочерей, Соэмию и Мамею. Обе они тоже вышли замуж за сирийцев. Муж Соэмии, эквит Варий Марцелл, потом стал сенатором и наместником Нумидии. У них с Соэмией было несколько детей, в том числе и сын Авит, унаследовавший имя деда. Муж Мамеи выше звания эквита не поднялся. Его сын, Алексиан, по прадеду с материнской стороны унаследовал его прозвище — Бассиан.

Когда в 217 году был убит Каракалла, а вскоре за тем скончалась его мать Юлия Домна, император Макрин повелел Юлии Мезе переселиться со своими дочерьми и внуками в Эмесу. Теперь ей было предписано жить в родном городе как частному лицу, в небольшом доме, но при ней оставались все ее богатства и свобода действий. Цезарю показалось более благоразумным держать эту честолюбивую и влиятельную даму с ее несметными богатствами подальше от столицы империи, подальше от большой политики. Возможно, до императора доходили слухи о склонностях этой особы к интригам и проискам. Разумного и предусмотрительного распоряжения Макрина оказалось, однако, недостаточно, недооценил он пробивной силы Мезы и верности солдат Каракалле.

В Эмесе мальчики, по семейной традиции, отправляли должности жрецов в храме Эль Габала, хотя старшему из них, Авиту, было всего 14 лет, младшему же, Алексиану, всего 10. Авит вскоре стал выполнять обязанности верховного жреца. Геродиан описывает этого мальчика в роскошном пурпурном, расшитом золотом одеянии жреца с широкими рукавами, свисавшими до ног, так что можно было увидеть под этими другие, тоже золотые и пурпурные, одежды. На голове ребенка сверкал и переливался венец из драгоценных камней. Историк, полный восторга, пишет:

В расцвете юности это был прекраснейший из всех юношей на свете. По природной красоте, юношескому очарованию и великолепной одежде его можно было сравнить разве что с Дионисом, как представляют этого бога прекрасные изображения.

Красочные восточные богослужения привлекали толпы зрителей, а молоденький верховный жрец, как требовала традиция, проводил их, танцуя вокруг алтаря при звуках флейт и дудочек, потрясая бубном. На богослужениях много было и римских солдат, еще присланных сюда Каракаллой, — они стояли лагерями в окрестностях. И вдруг среди легионеров разнеслась весть, что этот прелестный мальчик вовсе не сын Вария Марцелла, его настоящим отцом был сам император Каракалла! Когда несколько лет назад все семейство проживало в императорском дворце в Риме, Каракалла слишком часто — так рассказывали — посещал покои своей тетки Юлии Мезы, и очень увлекся ее дочерью Соэмией. Выходит, мальчик, названный Авитом, сын не Марцелла, а цезаря, так что имеет право носить его имя и унаследовать его трон! Эти слухи подогревались и другими: якобы Меза и Соэмия очень богаты, в их распоряжении настоящие сокровища, и они охотно бы вознаградили тех, кто помог бы мальчику получить отцовское наследство: трон и порфиру. Большую роль в распространении таких слухов сыграли один из высших офицеров, Валерий Комазон Евтихиан, и воспитатель мальчика, Ганнис.

Юлия Меза развила бурную деятельность и, поддерживая слухи, от имени претендента на престол принялась раздавать солдатам и офицерам сирийских легионов богатые подарки, чем склонила их на сторону своего внука.

В ночь с 15 на 16 мая 218 года Авита тайно перевезли в один из римских лагерей, по одним источникам, бабка и мать даже не знали об этом, по другим — их привезли вместе с ним. Дальнейшее развитие событий, пожалуй, подтверждает второй вариант. Наутро мальчика представили солдатам, заявив, что он — родной сын Каракаллы и, будучи таковым, законно занимает место отца и традиционно получает его имя — Марк Аврелий Антонин. На мальчика набросили длинный пурпурный плащ, надеваемый цезарями в торжественных случаях. А лагерь принялись укреплять, опасаясь нападения верных Макрину войск. Так шагнул в историю мальчонка, которого современники чаще всего называли Лже-Антонином, либо Ассирийцем, либо Сарданапалом, но к нему навсегда приклеилось имя его бога — Гелиогабал.

Ближе всего от места событий оказался префект Ульпий Юлиан, и он без колебаний поспешил выступить против взбунтовавшихся когорт, чтобы в зародыше подавить бунт. Юлиану было достаточно войск, чтобы захватить лагерь, возможно, Гелиогабал погиб бы в неразберихе ночного боя, и история никогда бы не узнала о таком цезаре. Точно известно одно: Юлиан не напал на лагерь ночью, стал дожидаться утра, вероятно, предполагая, что восставшие солдаты опомнятся и сдадутся без боя. В своих солдатах он был уверен, большинство из них были мавританцами, и они остались верными Макрину, тоже уроженцу тех мест.

Тем временем за ночь ситуация кардинально изменилась. Тайные посланцы из лагеря обещали большие деньги каждому, перешедшему на их сторону, а солдату, убившему верного Макрину офицера, обещали передать должность и имущество убитого офицера. И вот, когда утром на стенах окруженного лагеря появился так называемый цезарь Антонин, и всё заглушили громогласные крики: «Вот он, сын Каракаллы, нашего возлюбленного цезаря!», среди осаждавших возникло сначала замешательство, а потом поднялась суматоха и завязалась драка. Офицеры, пытавшиеся образумить своих солдат, были убиты их же мечами. Самому префекту удалось скрыться, но вскоре его обнаружили и тоже прикончили.

Узнав о случившемся, Макрин из Антиохии двинулся в Апамею, что лежит на полпути между Сирией и Эмесой. Там находился один из его легионов. Именно здесь цезарь объявил своего сына Диадумениана Августом, то есть соправителем, хотя мальчику пошел всего десятый год. Сделал он это еще и для того, чтобы по данному случаю щедро одарить солдат и тем самым удержать их при себе. Каждому легионеру предполагалось выдать по 20 000 сестерциев, причем из этой суммы 4000 немедленно. Кроме того, цезарь пообещал возвратить армии привилегии, которые он же недавно отменил из соображений экономии. Для жителей города устроил богатый пир. И все это якобы в честь события огромной важности — назначения своего сына соправителем. О бунте в Эмесе официально не упоминалось. А в разгар пиршества перед цезарем появился запыхавшийся солдат с большим узлом, запечатанным печатью префекта Ульпия Юлиана. Солдат заявил, что спешит из Эмесы и везет от префекта в подарок цезарю голову самозваного сына Каракаллы. Когда же развязали окровавленную ткань, все увидели голову самого Ульпия Юлиана. Доставивший ее солдат незаметно скрылся.

Макрин распорядился немедленно возвращаться в Антиохию, а апамейский легион вскоре присоединился к армии Гелиогабала. Оба цезаря занялись лихорадочной агитационной деятельностью, рассылая бесчисленные письма, воззвания, обещания, курьеры с ними мчались во все стороны, во все города. Ко всем наместникам провинций и во все военные лагеря. Особое внимание обоими цезарями, правящим и самозванцем, уделялось восточным регионам, ибо там решалась судьба государства. Послания обоих цезарей были, в сущности, одинаковы, оба подчеркивали законность своей власти и клеймили противника позорными кличками врага народа и самозванца. Гелиогабал обвинял Макрина в убийстве его «отца» Каракаллы, а Макрин высмеивал смехотворные претензии жреца второстепенного бога и узурпатора власти.

Высшие чины империи оказались в очень сложной ситуации и не знали, как поступить. Даже если и склонялись на сторону одного из претендентов, открыто высказываться не решались, не те наступили времени — каждое неосторожное слово было чревато смертью. И нейтральным нельзя было оставаться. Нейтральность тоже наказывалась.

В письме Макрина на имя префекта Рима, зачитанном в сенате, император очень трезво, по-деловому, представил положение, в котором оказалась страна по причине неправильной политики Севера и Каракаллы, приведшей к потере боеспособности некогда самой грозной армии мира. Политика Каракаллы — постоянный подкуп легионов — привела к тому, что в его правление расходы на солдатское жалованье увеличились на 280 миллионов сестерциев, казна пуста, а ничего не платить солдатам — смерти подобно. К тому же есть еще одна причина бунта, и она, по мнению Макрина, заключается в том, что вступающие в армию новобранцы требуют себе такое же жалованье, какое положено лишь заслуженным ветеранам, профессионалам. В письме Макрина были и такие слова, исполненные трагизма: «Я жалею, что у меня есть сын… Утешает же меня то, что я пережил братоубийство, грозившее миру катастрофой. И еще. Знаю, что многие готовы отдать собственную жизнь лишь за то, чтобы увидеть убитого цезаря, но все же не думаю, чтобы кто-то желал моей смерти». В этом месте один из сенаторов, отличающийся особой дуростью, вскричал: «Да мы все мечтаем об этом!» И еще раз долго смеялись почтенные сенаторы, когда им прочитали те слова из письма Макрина, в которых он высмеивает молодой возраст мальчишки-самозванца, провозгласившего себя императором, словно позабыв, что совсем недавно провозгласил цезарем и своего сына такого же возраста.

Как и требовалось, сенат с готовностью утвердил все постановления, которые пожелал внести цезарь. Торжественно объявили войну узурпатору Гелиогабалу и его двоюродному брату Алексиану. Сенат обещал также амнистию всем воинским подразделениям, переметнувшимся к самозванцу. А когда в Риме принимали такие строгие указы, в далекой Сирии проблемы уже разрешились.


Восьмого июня недалеко от Антиохии разыгралась битва между войсками Макрина и Гелиогабала. Когортами самозванца командовал воспитатель последнего, Ганнис, вероятно, не получивший никакого военного образования, но с делом своим справлялся неплохо. В первой фазе боя среди войск Макрина отличились отряды преторианцев, которые начали теснить противника. Увидев это, к отступающим солдатам тут же примчались Меза с Соэмией и, плача, принялись уговаривать солдат держаться, обещая их вознаградить. И тут появился сам Гелиогабал. Он несся на коне в развевающемся плаще, подняв над головой меч, словно и в самом деле намеревался вступить в бой. Во всяком случае, его отступающая армия остановилась, подумала, развернулась и снова кинулась в бой. Проиграл битву, скорее всего, сам Макрин. Наверное, струсил, получив известие о том, что какие-то из верных ему частей перешли на сторону противника. Опасаясь засады, он покинул войска и сбежал в Антиохию. А тем временем оставшиеся без предводителя войска сражались еще несколько часов, пока не обнаружили, что цезаря среди них нет. Только тогда сначала легионеры, а потом и преторианцы согласились перейти на сторону Гелиогабала и теперь служить уже ему.

Макрин примчался в Антиохию, крича, что победил противника, но поражение поспешало за ним след в след. И скоро все узнали правду. В городе начались волнения, сторонники Макрина сражались со сторонниками Гелиогабала.

Ночью Макрин сбрил волосы и бороду, переоделся в грубый плащ и сопровождаемый лишь несколькими верными офицерами отправился в Рим под видом тайного посланца. Он очень торопился в Рим, без отдыха промчался через страны Малой Азии и был уже недалеко от цели. По словам Кассия Диона, доберись он туда, непременно бы спасся. Ведь и сенат, и римляне люто ненавидели Каракаллу, а значит, и его самозваного сына. К сожалению, спастись Макрину не удалось. Его случайно задержали в Халцедоне и отправили назад в Антиохию под стражей, как обычного преступника. Несчастный попытался покончить с собой — ему не дали, и один из центурионов сам убил его. Был убит в Парфии и малолетний сын Макрина, Диадумениан. Всё это происходило в июне 218 года, самое позднее — в начале июля.

После смерти Макрина, а фактически уже с 8 июня Гелиогабал стал единственным правителем Римской империи, и самым молодым из всех ее цезарей, который самостоятельно царствовал в столь юном возрасте, — ему было 14 лет. Разумеется, и раньше в истории Рима были случаи, когда отцы-императоры именовали мальчиков-сыновей цезарями еще при своей жизни: Марк Аврелий — Коммода, Север — Каракаллу, Макрин — Диадумениана. Но в этих случаях такое именование, так сказать, временно фиктивно — назначение цезаря своим соправителем сына производилось для того, чтобы не была утрачена преемственность власти в случае смерти действующего императора. У Гелиогабала же не было никого, кто бы стоял над ним или рядом, так что он представлял собой действительно явление уникальное.

Однако и это была лишь видимость — политикой занимались взрослые люди из ближайшего окружения императора, в данном случае — его мать, Соэмия, бабка Меза, а также Евтихиан и Ганнис. Тем временем задатки мальчика-цезаря с каждым днем давали о себе знать. Это были дурные задатки, совсем не безобидные. Психически неуравновешенный мальчик проявлял ненормальные склонности к ничем не сдерживаемым изощренным желаниям, порой даже преступлениям. Будучи фанатичным поклонником и жрецом почитаемого им бога, мальчик ни о чем не думал, кроме жертвоприношений и развлечений. Это сопровождалось изуверскими обрядами и невероятным расточительством, в том числе шокирующими даже древних римлян небывалыми эротическими оргиями. До сих пор римляне лишь понаслышке знали о таких обрядах, считая их присущими некоторым религиозным культам Востока. Цезарь официально повелел считать главным божеством империи Солнце, чего до сих пор Рим не знал.

Но это произошло немного позже, пока же, на следующий день после победы над войсками Макрина, Гелиогабал во главе своих сторонников вступил в Антиохию. Каждому из воинов он пообещал по 2000 сестерциев. И всю сумму выплатил! Правда, деньги повелел позаимствовать у жителей города. Из сирийской столицы цезарь отправил послание римскому сенату, полное издевок по адресу Макрина и обвинений его в убийстве Каракаллы. Кроме того, в послании Гелиогабал не скупился на обычные в таких случаях обещания, торжественно заверяя, что всегда и во всем будет следовать примеру знаменитых императоров Августа и Марка Аврелия. В послании он повелел даровать ему, новому цезарю, все принятые титулы и звания. Он назвал себя внуком Севера, Пием, то есть Набожным, Феликсом, то есть Счастливым, а также Августом, проконсулом, народным трибуном и т. д.

Он мог спокойно рассчитывать на сенат — тот, как всегда, подобострастно пошел на все условия, признал все титулы нынешнего императора, Макрина же и его сына, еще не зная об их смерти, заклеймил как врагов народа, то есть людей, которые уже не охраняются государственным правосудием. Сенаторы поступили с точностью до наоборот по сравнению со своим же недавним письмом Макрину. По стране принялись явно славить недавно проклинаемого Каракаллу, в храмах просили богов послать удачу его божественному сыну и сделать юношу похожим на достойного отца. И видно, боги послушались.

Проведя в Антиохии несколько месяцев, молодой император пропутешествовал со своим двором через Малую Азию, провел осень в Битинии, а на зиму остановился в Никомедии. Занимался лишь религиозными обрядами, истово служа своему богу, всегда в золототканых пурпурных одеяниях с золотой тиарой на голове, сверкающей драгоценными камнями. Вообще Гелиогабал признавал лишь дорогие китайские ткани, презирал и римскую и греческую одежду. В Рим послал свой огромный портрет, на котором был представлен во время жертвоприношения. Портрет по его повелению поместили в посольском зале римского сената высоко над скульптурой богини Победы, перед которой по традиции сенаторы перед важными заседаниями оставляли жертвы — фимиам и вино. Большое значение имел этот факт возвышения сирийского божка над символом римских побед и свершений.

Рим хорошо понимал, что его ждет. Всем было известно о смертных приговорах римским патрициям во время пребывания Гелиогабала в Сирии. Они поплатились за то, что действовали заодно с Макрином. Однако в число жертв попал и Ганнис, воспитатель цезаря, столь много сделавший для него! Гелиогабал даже собирался сделать его мужем своей матери, Соэмии, и наследником престола. Пострадал же Ганнис за то, что осмелился сделать мальчишке замечание и призвать его несколько сдержать свое высокомерие. Цезарь убил его собственными руками в Никомедии.

До Рима доходили вести: то и дело в разных уголках огромной империи люди разного звания объявляли себя цезарями, побуждаемые наглядным примером, как легко каждый может этого добиться. Чаще всего такие попытки давили в зародыше, но они яснее ясного давали понять, что ждет империю в ближайшие годы.

Весной 219 года цезарь неспешно отправился в Рим. Дорога вела через Тракию, наддунайские провинции и Альпы. В свою столицу император и верховный жрец Солнца вошел поздним летом, чтобы уже никогда не покидать город.

«БЕЗУМСТВУЮТ БОГИ И ЛЮДИ»

«Древнему миру приходит конец — всё в нем портится, гниет и безумствует». Эти слова из драмы «Иридион» поэта Красинского[39], действие которой происходит во времена Гелиогабала, более чем правдивы. Суровый приговор эпохе основывался на античных источниках и оценках историков последующих времен. Притворная набожность напоказ, самые дикие эротические оргии, невероятная жестокость и какое-то безумие пополам с шутовством, насквозь пронизывающее все стороны государственной жизни — вот суть дошедших до нас определений времен царствования Гелиогабала. Возможно, кое-что в этом и преувеличено, например, нельзя доверять изложению биографий цезарей в книге «Писатели истории цезарей», о чем я уже неоднократно предупреждал. Но нет оснований сомневаться в том, что Гелиогабал относится к наихудшим, по-настоящему безумным властителям во всей истории Древнего Рима. Не удивляет, что поэт выбрал именно его правление для создания фона в произведении о крахе древнего мира. Правда, если говорить о научно-историческом подходе, до политического краха Древнего Рима было еще далеко. Царствование Гелиогабала приходится точно на половину пятивековой истории империи. Именно в его времена насчитывается два с половиной столетия от момента, когда Август стал государем империи, и суждено было пройти еще столько же времени до того дня, когда последний цезарь Западной империи сойдет с политической сцены. К тому же, если говорить о вопросах религии и культуры, важнейшим переменам, означающим конец Античности, еще только предстояло свершиться. И все же, невзирая на эти оговорки, следует признать, что поэтическое видение конца древнего мира в «Иридионе» основывалось на исторических фактах, а приведенные выше слова поэта как нельзя более точно и ярко выражают самую суть времени Гелиогабала — символа краха и гибели ценностей Античности.

Что же происходило в самом Риме? Столица уже год ждала нового цезаря, пятнадцатилетний император въехал в Рим летом 219 года. При торжественном въезде главным была колесница с изображением бога, а сам император перед ней вертелся колесом. Для своего божества, черного камня, он повелел немедленно построить два храма. Один возводили на Палатине, рядом с императорским дворцом, второй — в садах на Эсквилинском холме, оба огромные и великолепные. Палатинский храм должен был стать главным центром нового, солярного религиозного культа. Туда перенесли главнейшие ценности Рима, символы его славы и могущества: святой огонь Весты, палладий, маленькую таинственную статуэтку якобы из Трои, щит бога Марса и черный камень богини Кибелы, доставленный в Рим еще в бытность Рима республикой. Каждое утро юный цезарь являлся к алтарям этого холма и приносил на них ежедневные кровавые жертвы своему богу, в основном быков и многих сотен овец, сжигал целые костры из драгоценных благовоний, выливал на алтари лучшее вино. Затем вокруг своего бога он исполнял ритуальный танец в сопровождении девушек из Сирии, потряхивающих бубнами и медными тарелками — кимвалами. При этом восточном обряде обязаны были присутствовать сенаторы и другие высшие лица империи с важнейшими военачальниками, причем их заставляли прислуживать при богослужениях. Они были обряжены в соответствующие одеяния — пурпурные мантии, подвязанные золотыми поясами, с широкими рукавами до полу и в мягкой обуви, как это принято у сирийских жрецов и восточных пророков. Эти солидные и всеми уважаемые люди вынуждены были носить на головах золотые сосуды с внутренностями жертвенных животных и воскурять фимиам перед алтарями. Теперь служить при богослужениях в главном храме бога Солнца стало честью даже для сенаторов, хотя на Востоке обязанности служек в храмах обычно выполняли рабы.

В Риме и раньше чтились религиозные культы и греческие, и восточные, так что римляне привыкли к разным богам и цезарю простили бы его увлечение черным камнем, но отплясывание императора могущественной империи вокруг алтаря в окружении извивающихся девиц не могло не шокировать римлян. Больше же всего вызывало негодование римских граждан стремление нового цезаря сделать свой черный камень главнее Юпитера Капитолийского. А Гелиогабал, судя по всему, именно к этому стремился. Он намеревался утвердить поклонение Солнцу новой и доминирующей религией великой империи, как культ, объединяющий все ее народы и поглотивший все другие существующие в стране культы. В описываемую эпоху уже явственно проявилась тенденция к объединению многочисленных религиозных культов, верований и богов в некую единую высшую веру, — эта традиция, называемая синкретизмом, при других обстоятельствах могла бы представить Гелиогабала как ее основоположника и предвестника. Но для этого нужен был совсем другой человек. Гелиогабал, со своими детскими замыслами и инфантильными поступками, был просто смешон.

Он вообразил себе, что у его бога должна быть жена. Афина, римлянами называемая Минервой, для этого не годилась: высокомерная девственница, к тому же при полном вооружении. Стали думать, и поиски привели к богине, почитаемой в Африке, особенно в Карфагене. По-латыни ее имя звучит как Caelestis, по-гречески — Урания, то есть Небесная. Она таила в себе образ древнейшего семитского божества Танит, или Тенит, то есть Луна, по-гречески Селена. Это была подходящая супруга для Солнца. Статую Урании по приказу цезаря немедленно привезли из Карфагена в Рим и устроили торжественную церемонию бракосочетания. Всем гражданам Римской империи приказано было радоваться и веселиться по этому поводу. Кроме того, цезарь потребовал от своих подданных прислать достойные дары возлюбленной супруге его бога.

И вот теперь каждый год в середине лета по Риму двигалась торжественная процессия из Палатина к храму на Эсквилинском холме. Раз в год бог Солнца покидал свой храм. Камень ехал на позолоченной колеснице, украшенной драгоценными камнями, запряженной в шесть белоснежных коней в позолоченной упряжи. Вожжи привязали к камню, чтобы создать впечатление, будто бог сам управляет лошадьми. Управлял же ими Гелиогабал, держа первую пару под уздцы и обратясь лицом к божеству, не сводил с него глаз. Значит, он шел задом, а чтобы император не упал, дорогу посыпали золотистым песком, по обе ее стороны сплошной стеной стояли солдаты со щитами. Вокруг толпился народ, бросая под копыта коней цветы и венки. Перед священной колесницей везли статуи и изображения всех других богов, несли свадебные дары, символы императорской власти. Строем шли солдаты, особыми группами — сенаторы и эквиты. Когда бог оказался в храме, цезарь поднялся на высокую башню, построенную рядом с храмом, и оттуда бросил в толпу разные подарки, точнее, таблички с символическими изображениями подарков, которые потом можно было получить. Кому повезло, получал золотую и серебряную посуду, дорогие одежды и различных домашних животных, кроме свиней. Гелиогабал брезговал этими животными, их мяса, как и евреи, никогда не ел. Нам известно также, что он велел сделать себе обрезание, добавим, однако, что в те времена этот обычай был принят не только у иудеев, но и у многих других народов на Ближнем Востоке.

Как к иудаизму, так и к христианству цезарь относился благосклонно. По слухам, даже собирался допустить их культы в свой Палатинский храм. В его царствование на христиан не было гонений, это известно доподлинно. Во времена Гелиогабала римским епископом был Каликст, который до посвящения в сан епископа заведовал христианским кладбищем на via Appia. Вот почему эти катакомбы, до сих пор очень популярные среди туристов, носят его имя. Это место захоронения христиан пользовалось особым почетом во все века, поскольку там хоронили римских епископов III века. Там же захоронен и сам Каликст. И все же христианская общественность той поры, хотя ей и не угрожала опасность, переживала большие потрясения, ее раздирали персональные и доктринальные проблемы. Главным противником Каликста был Ипполит, выдающийся теолог, позднее канонизированный. Свои труды Ипполит писал на греческом языке. Создалось мнение, что формально он был вторым епископом Рима, то есть антипапой, первым в истории. Однако полной убежденности в этом нет.

Как уже говорилось, религиозные убеждения и причуды Гелиогабала особого вреда государству не приносили и особой опасности не представляли, скорее были инфантильными и самодурными реформами свихнувшегося подростка, допущенного до неограниченной власти. Хуже обстояло дело с расточительством, которым они сопровождались. Роскошь, окружавшая цезаря, уже не смешила, а возмущала. Ел он только на серебряных и золотых блюдах, причем лишь самую изысканную пищу — верблюжьи пятки или петушиные гребни, вырванные у живых птиц соловьиные и павлиньи языки, дорогую рыбу. Пир готовился ежедневно, и каждый день все выдерживалось в одном цвете. Купался цезарь в прудах, наполненных или дорогим вином, или розовым маслом, или шафраном. Залы его дворца были буквально набиты цветущими розами, лилиями, фиалками, нарциссами.


Однако самое большое возмущение в обществе вызывала безумная сексуальная извращенность малолетнего цезаря, переходящая все границы. Даже Рим, казалось бы, привыкший ко всему, был изумлен. В стране только и говорили об извращенных и изуверских оргиях, которых Рим прежде не знал. И везде главную роль играл цезарь, выступая то мужчиной, то женщиной — смотря по настроению. Его женам не было числа, причем одной из них стала весталка, чем цезарь явно и демонстративно нарушил самые священные древние традиции Рима. «Какие будут дети у верховного жреца и главной весталки!» — в упоении восклицал этот безумец.

Переодевшись женщиной, цезарь стал являться в публичные дома, хвастаясь количеством обслуженных им клиентов. Повелел по всей стране подбирать для него самых сильных и рослых мужчин. А потом нашел себе мужа. Им стал некий раб по имени Иерокл, подвизавшийся в Риме как возница колесниц в цирке. Случилось так, что во время одного выступления он упал с колесницы прямо перед императорской ложей, с его головы свалился шлем, и рассыпавшиеся золотистые кудри окружили прекрасное лицо юноши. Очарованный Гелиогабал немедленно велел перенести его во дворец, а когда возница пришел в себя и выдержал ночное испытание, остался во дворце навсегда и был объявлен мужем Гелиогабала. Влияние Иерокла было огромным, утверждали, что фактически это он правил страной. Ему позволено было даже бить свою «жену», если заставал ее в объятиях других мужчин, а уж Гелиогабал постарался, чтобы не было недостатка в таких «изменах». Оба цезаря часто сидели с «фонарями» под глазами, как это случалось с неверными женами. Гелиогабал даже намеревался объявить своего «мужа» фактическим правителем Римской империи, что привело к острому конфликту с бабкой, Юлией Мезой, и, без сомнения, вызвало недовольство армии.

Между прочим, одной из безумных идей Гелиогабала было создание в Квиринале женского сената. Председательствовала на нем мать императора, Соэмия Меза, и на нем обсуждались проблемы и привилегии замужних женщин высшего римского общества. Мать императора по своим идиотским замыслам недалеко ушла от сына, чего не скажешь о его бабке Юлии Мезе, женщине умной, волевой и здравомыслящей. В созыве женского сената было что-то символическое, сама идея его создания во многом объяснялась реальной ситуацией в стране, которой в это время правили именно эти две женщины, мать и бабушка цезаря. Уже в первый свой приезд в Рим вместе с молодым императором они обе явились в сенат и шокировали достойных государственных мужей тем, что заняли места консулов, — такого Рим не видел со времен своего создания. Однако такой расклад сил вполне отвечал реальному положению в стране. Самые важные проблемы всегда решала Юлия Меза, разумно подходившая к решению государственных проблем. Говорили, правда, что ей оказывал посильную помощь некий Эвтихиан, занимавший в римской иерархии очень высокую должность. И ведь что удивляет: в ее правление и при дворе, и вообще в государстве все было в порядке, администрация действовала исправно. Правда, случилось так, что в тот период стране не угрожали никакие катаклизмы, даже воинских набегов не было, а серьезные внутренние реформы не проводились, законодательство не совершенствовалось. Всё шло как бы по инерции.


Меза отдавала себе отчет в том, что ее внуку грозит самое страшное, что может случиться с правителем: насмешки и презрение. Осознавая, чем может закончиться дело, она сама возглавила заговор против него, перенеся свои надежды на младшего внука, сына Мамеи. По ее наущению Гелиогабал адоптировал двоюродного братишку и именовал его цезарем.

Это произошло 10 июля 221 года, когда Гелиогабалу было 18 лет, а Алексиану — 12! На заседании сената цезарь, сидя между бабушкой и матерью, сделал официальное заявление и, опять же, как-то по-детски поздравил себя с тем, что у него в столь молодом возрасте уже имеется такой большой сын. Он отметил, что поступает так по наущению бога Гелиогабала и нарекает названного сына Александром, не пояснив, по каким причинам меняет имя. Так повелел бог.

При всей своей инфантильности цезарь все же что-то понимал, отдавал себе отчет в том, что «сын» становится для него соперником и в любой момент может его сместить с трона. Гелиогабал пытался извести младшего брата разными способами, но наследника бдительно охраняли бабка Меза, мать Мамея и преторианцы.

Александр, ласковый и послушный мальчик, пользовался всеобщей симпатией и был целиком в руках солдат, которые уже чересчур натерпелись чудачеств извращенного цезаря. Правда, Гелиогабал попытался отнять у брата им же данный титул цезаря, но ему не позволили. Наконец в марте 222 года пришли к соглашению и решили всё завершить миром. Оба цезаря в одной лектике вместе с Соэмией направились в казармы преторианцев. Александра там встретили радостно, Гелиогабала проигнорировали. Совершенно не отдавая себе отчета в происходящем, Гелиогабал повелел арестовать тех солдат, которые слишком уж радовались появлению Александра. Началась потасовка, перепуганный император спрятался в ящике, который собиралась вынести тайком горсточка преданных ему людей. В последний момент ящик открыли. Гелиогабал был убит вместе со своей матерью. Погиб и Иерокл, а также несколько придворных. Трупы цезаря и его матери весь день таскали по городу, а потом бросили в канал, соединенный с Тибром.


ПРОИСХОЖДЕНИЕ СЕПТИМИЯ СЕВЕРА И СИРИЙСКАЯ ДИНАСТИЯ



Примечания:



3

Оптиматы (от лат. optimus — «наилучший») — идейно-политическое течение в Древнем Риме во II–I вв. до н. э. Оптиматы выражали интересы сенатской аристократии, так называемого нобилета. Особенно острая борьба между популярами и оптиматами развернулась вокруг аграрного вопроса и вокруг принципов демократизации римского государства.



39

Сигизмунд, или Зигмунд Красинский (польск. произношение — Зыгмунт Красиньский) — граф, польский поэт и драматург, причисляется к величайшим польским поэтам эпохи Романтизма наряду с Адамом Мицкевичем и Юлиушем Словацким. Впрочем, в некоторых источниках отмечается, что значение Красинского и его произведений в литературе не столь выражено, как у двух других романтиков. «Иридион» — самое цельное в художественном отношении произведение Красинского — написано под влиянием «Конрада Валленрода» А. Мицкевича.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх