LXI.

Допрос С. Е. Крыжановского

10 июля 1917 года.

Содержание: «Воспоминания» Крыжановского. Совет по делам местного хозяйства, как опыт представительного учреждения. Взгляд Крыжановского на русское народное представительство и на рост его. Отношение правительственных сфер к общественным силам. Избирательные законы 11 декабря 1905 года и 3 июня 1907 года, обстоятельства их издания, две первых Думы, Витте и Столыпин. Особый секретный фонд, главным образом, на печать. Сметные и сверхсметные кредиты. Субсидируемые органы печати. Отношение ко второй Думе. Ее роспуск и изменение закона о выборах. Записки Столыпина. 87 статья. Всеподданнейший доклад о причинах успеха левых на выборах в Государственную Думу. ««Проект учреждения Государственной Думы». К преобразованию государственного совета. Столыпинские проекты манифестов. Материал Булыгинской Думы. Отношение Крыжановского к правым партиям и к их отдельным членам. Правые члены государственного совета на 1917 г. Порядок назначения председателя государственного совета. Подсчет левых и правых групп государственного совета. Выборная кампания в четвертую Думу. Предположение о назначении Крыжановского министром внутренних дел. Письмо к Поливанову. Комиссия по польскому вопросу.


Председатель. — Сергей Ефимович Крыжановский, вы изволили занимать пост товарища министра внутренних дел со 2 апреля 1906 года до 15 октября 1911 года?

Крыжановский. — Да. Фактически я прекратил занятия, должно быть, в половине сентября, с момента назначения Макарова, а в октябре был назначен государственным секретарем.

Председатель. — В 1911 году вы были назначены государственным секретарем?

Крыжановский. — Я подал в отставку 10 марта 1917 года но приказ о моем увольнении был распубликован, надо полагать, 2 или 3 апреля 1917 года.

Председатель. — При чем с 1 января 1917 года вы были включены в группу вновь назначенных членов государственного совета.

Крыжановский. — Назначение сие было условно, впредь до окончания сессии, в смысле сохранения за мной должности государственного секретаря. Так что содержание мне было определено как члену государственного совета, а должность государственного секретаря я должен был сохранить приблизительно до мая, до окончания сессии.

Председатель. — Вы являетесь автором всех проектов учреждения Государственной Думы и преобразования государственного совета и автором нескольких проектов, предшествующих учреждению Государственной Думы 6 августа и 17 октября?

Крыжановский. — Так точно.

Председатель. — Вам принадлежит вот эта записка, являющаяся вашими воспоминаниями?

Крыжановский. — Да. У меня взяты были бумаги, в числе которых, по всей вероятности, находилось и это.

Председатель. — Господин секретарь, занесите в протокол, что предъявлена записка на 81 стр., при чем С. Е. заявил, что эта записка действительно составлена им.

Крыжановский. — Эта записка была писана давно, должно быть, в 1910 или 1911 гг.

Председатель. — В 1912–1913 гг.

Крыжановский. — Может быть. Вероятно, я ее пересматривал.

Председатель. — По свежей памяти и руководствуясь теми записками, которые вы делали, участвуя в разных совещаниях?

Крыжановский. — Точно так, но документальной проверки я не делал. Это был род черновика. Может быть даты неверные, может быть освещение некоторых фактов не соответствует документам. Это были мои личные воспоминания, мои личные впечатления.

Председатель. — Вы пишете здесь, что руководились выписками из подлинных делопроизводств разных учреждений.

Крыжановский. — Да. В некоторой доле.

Председатель. — Так что это более или менее соответствует действительной истории создания законодательных актов при вашем участии?

Крыжановский. — Так сказать, насколько внутренняя сторона всех этих действий была мне известна; в те времена я был человек весьма небольшого калибра. Мне была видна только известная щель. Многое оставалось для меня не вполне ясным, могло быть неправильно истолковано и даже оставалось вне моего ознакомления.

Председатель. — Но изложение событий, непосредственным участником которых вы были, является более или менее достоверным, даже, может быть, абсолютно достоверным?

Крыжановский. — Да, поскольку известно. Субъективное приложение всегда имеет место.

Председатель. — Какова ваша точка зрения на происхождение акта положения о Государственной Думе? Вы, повидимому, не считали, как вы пишете, что это было результатом, так называемого, освободительного движения?

Крыжановский. — Я считал и теперь считаю, что нет. Вопрос о создании народного представительства, насколько я с этим делом знаком, возникал очень давно, задолго до 1906 года. Первые попытки образования его мне неизвестны; но одно, весьма существенное, начинание сделано было еще при Плеве; это — создание совета по делам местного хозяйства, которое выразилось в формах, изложенных в законе. Тогда было намерение дать ему более широкую постановку, но, по обстоятельствам времени, оно выразилось в узких границах. Насколько мне известно, мысль о необходимости расширить это учреждение, пересоздать его на других основаниях и дать ему характер представительства политического, эта мысль в сферах того времени никогда не угасала. В то время я был далек. Я прикоснулся ближе к этому делу только во времена Булыгина, когда, кажется, по февральскому рескрипту 1905 года, было образовано особое совещание для рассмотрения вопроса о призвании представителей населения к участию в делах законодательных, который я более или менее знал в разных стадиях развития. У меня он выразился в акте 6 августа 1905 года.

Председатель. — Как вы себе объясняете, почему мысль о создании такого народного представительства, или суррогата народного представительства, давно внедрилась в умы людей, которые руководили высшей правительственной политикой?

Крыжановский. — В высшем правительстве, повидимому, было сознание, что бремя ответственности за заведывание делами государственными необходимо разделить с представителями населения. Если это не делалось раньше, то, я думаю, тут были какие-нибудь влияния узких дворянских кругов, относившихся враждебно к этой мысли; но сознание это всегда неизменно присутствовало. Если вы возьмете постановление о создании совета по делам местного хозяйства, которое было мной писано во времена Плеве, то эта мысль была выражена в нем весьма ярко, так что вызвала, кажется, известное неудовольствие в государственном совете; Плеве, вероятно, не читавший этой записки, ставил это несколько на вид и подчеркивал известную неосторожность такого рода действий. Таким образом, я думаю, что эта мысль носилась в воздухе издревле, с 60-х годов не угасала. Насколько известно, бывал ряд совещаний во времена императора Александра II. Были проекты какие-то (некоторые из них у меня даже в руках были), составлявшиеся еще во времена Валуева, затем — при Лорис-Меликове. Эта мысль непрерывной нитью уходила очень далеко, но, очевидно, влияния петроградских кругов тормозили ее.

Председатель. — Так что вы считаете, что эта мысль самостоятельно возникла у лиц, руководивших правительственной политикой?

Крыжановский. — Она подсказывалась жизнью. Она росла сама собой, как растет трава и дерево в известных условиях почвы и климата, но, конечно, пробивалась медленно и туго, как и везде на свете.

Председатель. — Не под влиянием движений, возникших в общественной среде и в среде народа, которые вы оцениваете и оценивали очень низко?

Крыжановский. — Я не видел по личному опыту непосредственной связи. Может быть это являлось известным толчком, но мне лично казалось, что многие из этих движений (по крайней мере, во времена Сипягина) скорее несколько запугивали и тормозили органический рост этой мысли.

Председатель. — Вы все время считали, что им придают гораздо больше значения, нежели они того заслуживали?

Крыжановский. — Размеры движения здесь очень слабо чувствовались. Насколько оно было сильно в провинции, настолько в Петрограде, в особенности лицам, занимавшим небольшое служебное положение, оно было незаметно. Я повторяю, весьма возможно, что на тех лиц, которые стояли во главе правительства, эти движения производили давление; но, мне кажется, эта мысль сама по себе росла; некоторые обстоятельства времен Сипягина, те сведения, которыми я располагал в конце своей политической карьеры, приводили меня к убеждению, что их несколько пугали вспышки общественного порыва, заставляли их несколько сжиматься.

Председатель. — С этой точки зрения вы подходили и к движению 1905 года? Вы не считали это движение революционным, в смысле стремления к чему-то новому, а считали его лишь результатом плохой охраны власти?

Крыжановский. — Движение 1905 года проявлялось в значительной степени в формах анархических, которые невольно производили именно такое впечатление. Вы изволите сами помнить характер этого движения.

Председатель. — На знамени московского восстания было написано: «Учредительное Собрание».

Крыжановский. — С московским восстанием я абсолютно не знаком. Что там происходило, я не могу судить, так как не имею официальных данных и донесений.

Председатель. — Какую должность вы изволили занимать до того, как были назначены товарищем министра внутренних дел?

Крыжановский. — Я сначала служил в хозяйственном департаменте, а засим в главном управлении по делам местного хозяйства. Следовательно, круг моих обязанностей ограничивался делами городскими, отчасти земскими, вне департаментов, которые ведают внутренней политикой. Так что то, что делалось в России, мне было известно лишь постольку, поскольку это выражалось в газетах. Непосредственно я мог наблюдать только настроения петроградские; в чем, собственно, заключалась московская революция, мне неясно, никаких официальных документов я не читал.

Председатель. — Раз вы изволили наблюдать отношение петербургской части общества и кругов правительства к реформе, значит, полную силу достоверности имеет та ваша мысль, что со зданием конституционного строя правительство хотело в сущности свалить со своих плеч ответственность и создать новую точку равновесия, на которую можно было бы переложить и эту ответственность, и раздражение беспокойной части общества?

Крыжановский. — Это была ходячая мысль в Петрограде того времени; она, весьма вероятно, и двигала лиц, решавших тогда направление внутренней политики.

Председатель. — С точки зрения переложения ответственности, повидимому, вам было желательно создать такую Думу, которая имела бы поменьше корней в русском народе, ибо Дума, пустившая глубокие корни в народ, становилась уже опасной для власти?

Крыжановский. — Нет, это не так. Я всегда стоял и стою на той точке зрения, что всякое политическое учреждение должно развиваться медленно и постепенно. Нельзя из одной формы существования сразу перескочить в другую форму, без опасности подвергнуть ее сильному потрясению. Очевидно, всякое учреждение, тем более политическое, как свидетельствует история, может развиваться весьма медленно и постепенно, ибо, параллельно с формами учреждения, должны развиваться также нравы и формироваться люди; не всякий человек способен к исполнению такой обязанности. Следовательно, переход государства от одной формы правления к другой может быть прочным, правильным, спокойным, обеспечивающим целость и существование государства тогда, когда он совершается постепенно, понемногу захватывая. Посему, если вы изволили читать эту записку, вы знаете, что лично я был всегда представителем той мысли, что представительство политическое надо было создавать на основе представительства земского, т.-е. единственная правильная форма образования центрального государственного органа, на мой взгляд, могла основываться на избрании представителей в этот орган из земств уездных и дум городских, на первое время; ибо, только при этом условии возможна была постепенная, правильная, как мне казалось, демократизация этого представительства; именно, с расширением основания, на котором покоятся земские учреждения, соответственно расширялось бы представительство центральное. Эта мысль, которая была в булыгинской комиссии, и в 1907 году проводилась мной, сколько было в моих силах, принята не была. С моей точки зрения зачатками всякого народного представительства, правильно поставленного, у нас являлись несомненно местные учреждения. Я должен сказать, мне казалось и теперь кажется, что правильно поставленное политическое центральное учреждение для того, чтобы быть сильным и иметь влияние на жизнь государственную, должно вырасти из учреждений земских.

Председатель. — Так что теперь вы утверждаете, что для вас эта цензовая Дума была началом, и вы хотели привести страну к полному представительству широких слоев населения?

Крыжановский. — Да, несомненно. Речь всегда шла о постепенном расширении прав. Ведь полного, абсолютного народовластия нигде в мире не существует.

Председатель. — Когда создавали закон 3 июня 1907 года?

Крыжановский. — Закон 3 июня был попыткой, в то время успешной, спасти само народное представительство. Если бы закон не был издан, то, вероятно, Думы, в течение известного времени, не было бы.

Председатель. — Если основываться на настроениях центральной власти?

Крыжановский. — И на том влиянии, с которым Столыпину приходилось бороться,[88] и на тех требованиях, которые предъявлялись к власти. Если бы не было произведено известное ограничение представительства и создание Государственной Думы, опирающейся на более состоятельные и более образованные классы, вероятно она бы исчезла, по крайней мере, на время. Вот мое мнение.

Председатель. — Значит, вместо нее вы поставили постоянную уже цензовую Думу, против которой ничего, может быть, не имели?

Крыжановский. — Почему же постоянную? Ведь цензовые учреждения на всем свете существуют. Вопрос только о размерах ценза. Цензовая Дума 1907 года, как вам известно, не так разнится с первой, основы приблизительно те же самые.

Председатель. — Я потому позволил себе привести этот пример, что вы, как будто, изволили высказать мысль, что стояли на точке зрения расширения избирательного закона?

Крыжановский. — Несомненно.

Председатель. — Мне казалось, что это — яркий пример очень значительного сужения избирательного закона, что как раз идет наперекор этой мысли?

Крыжановский. — Это был политический компромисс того времени, который, я повторяю, был необходим с точки зрения лиц, стоявших у власти, чтобы спасти само учреждение. Я был в этом деле техником чисто канцелярским, решал этот вопрос не я, а другие. Лица, которые поддерживали в то время изменение избирательного закона, полагали путем известного компромисса спасти само учреждение, которому в 1907 году угрожала опасность очень большая. Голоса, призывавшие закрыть Думу и ограничиться государственным советом в прежнем виде, или преобразованным, как вы изволили знать, были весьма влиятельны.

Председатель. — Позвольте процитировать одно место вашей записки, которое идет, повидимому, вразрез тому положению, которое вы изволили высказать. Это — вопрос о том, желательна ли была вам Дума сильная или слабая. На странице 28 имеется следующее место: «Булыгин боялся встать открыто на этот путь, сознавая все отрицательные стороны этого порядка, опасность утверждения политиканства в земствах, которые могли бы стать как бы разветвлениями Думы, и сознавая те трудности, которые могли бы возникнуть для правительства, в случае столкновения с Думой, имеющей столь прочные корни, сложившиеся в среде местных общественных учреждений». Так что, повидимому, вами разделялась мысль, что Дума нужна, но Дума, имеющая корни, опасна?

Крыжановский. — Это было возражение, которое противопоставлялось мысли об обосновании системы выборов в Государственную Думу через уездные земства; и на этой мысли отвергнуто было предположение такого рода.

Председатель. — Т.-е., на мысли о том, что таким образом получится Дума, имеющая корни?

Крыжановский. — Мне кажется, это не совсем так. Опасение, которое выдвигалось еще на совещании Булыгина, в совете министров под председательством графа Сольского, сводилось к тому, что всякое столкновение правительства с народным представительством, неизбежное во всех государствах в центре, сейчас же получит слишком большое развитие на местах, и вопрос политики захватит, таким образом, круг местных управлений. Тогда совещание отказалось от мысли обосновать представительство на выборах в земстве, и была создана параллельно система весьма близкая. Если вы проследите историю булыгинской думы, то вы увидите, что, по проекту Булыгина, первоначально предполагалось собственно для выборов создать нечто в роде уездных земских собраний ad hoc, которые выражались совершенно в тех же формах, в каких выражаются в порядке выборов нынешние уездные. Но, по рассмотрении этого предположения в совещании гр. Сольского, по почину гр. Витте (в то время еще не графа), эта уездная инстанция была упразднена, и все выборщики были направлены в губернское избирательное собрание. Однако, система булыгинских выборов была весьма близка к описанной мной системе выборов на уездных земских собраниях. Она была изменена в значительной степени в совещании под председательством Сольского, но в первоначальном своем начертании она была к ней очень близка.

Председатель.— К вопросу об общественности и правительственном начале: что, собственно, вы разумеете, говоря, что на известной почве «слагалась басня о каком-то таинственном общественном начале, о великих общественных силах и действиях, скрытых где-то под спудом земской, задавленной правительством, деятельности»?

Крыжановский. — Это, так сказать, несколько лирическое выражение антагонизма, который существовал между чиновничеством, в то время совершенно заплеванным, как вы изволите помнить, и общественной средой, которая чиновников атаковала — иногда правильно, а иногда неправильно; потому что чиновники не были ответственны за ход вещей; относились к чиновникам с глубоким презрением и выдвигали навстречу им свои начала, в то время неизвестные и неиспытанные.

Председатель. — Вы совершенно правы с этой точки зрения, но нас интересует другое. Нас интересует вопрос о том, как лица, думающие об учреждении народного представительства которое, собственно говоря, и должно дать выход общественным силам, лица, которые, казалось бы, должны положительно относиться, по крайней мере, к самому факту существования общественных сил, — эти лица объявляют басней те самые общественные силы, которые они готовы пустить к кормилу правления?

Крыжановский. — Это не совсем так. Со стороны общественных сил того времени было в значительной степени преувеличено, как я повторяю, пренебрежительное отношение к так называемому бюрократическому началу. В этом пренебрежительном отношении было много правды, но много было несправедливого, ибо второстепенные чиновники, та среда, к которой я принадлежал, я был в то время вице-директором, или чем-то в этом роде…

Председатель. — Когда вы писали это, вы были товарищем министра, даже больше — вы были государственным секретарем.

Крыжановский. — Это было написано раньше; эта часть была написана, вероятно, в 1907, 1906 гг. Я отражал понятия и взгляды чиновничьей среды того времени, которая, конечно, чувствовала себя обиженной весьма пренебрежительным отношением.

Председатель. — Вы изволили, повидимому, несколько запамятовать. Вы излагаете здесь взгляды не мелкой чиновничьей среды. Вы тут ссылаетесь между прочим на Плеве, который так думал.

Крыжановский. — Я даже не помню места, которое вы изволили цитировать. Я несколько лет этого не перечитывал. Я прошу его огласить.

Председатель. — Вы говорите: «басня о чем-то лежащем под спудом, о великих общественных силах и деятелях, скрытых где-то под спудом задавленной правительством земской деятельности, проявляющей там какие-то чудеса и могущей сделать уже большой ход, как только ей будет дана свобода». «Плеве», говорите вы дальше, «чувствовал это положение вещей и видел, хотя боялся громко назвать, выход и, будучи охотником до пышных выражений, любил говорить, что Россия представляется ему в виде огромного воза, влекомого по скверной дороге тощими клячами — чиновничеством. На возу сидят обыватели и общественные деятели и, на чем свет стоит, ругают власти, ставят в вину плохую дорогу. Вот этих-то господ следует снять с воза и поставить в упряжку, пусть попробуют сами везти, а чиновников посадить с кнутом на козлах, пускай подстегивают». Мне интересно отметить тот факт, что создатели представительных законодательных учреждений в высшей степени отрицательно относились к тем общественным силам, которые они выдвигают на первый исторический план, и считали это ходом разгружения от ответственности. Исходя из этой точки зрения, понятно, должны были заботиться о невесомости, о бессилии тех законодательных учреждений, которые вызывали к жизни. Так это и было в действительности. Это красной нитью проходит через вашу записку.

Крыжановский. — Это я не могу сказать. Законодательные учреждения, призванные к жизни с мест, были облечены весьма обширной властью.

Председатель. — Но вы считали, что большие ошибки допустил Витте, который испугался миража.

Крыжановский. — Я считал и считаю в настоящее время правильным, что всякое политическое учреждение должно иметь развитие органическое, что для развития желательно избегать всякого рода скачков. Раз в 1905 году была образована законосовещательная Дума, то правильнее было бы при ней остаться.

Председатель. — Простите, а скачок 3 июня 1907 года? Государственный переворот вам не представляется скачком?

Крыжановский.— Скачком куда? обратно?

Председатель. — Да.

Крыжановский. — Я не вижу все-таки разницы между Думой 1907 года и той, которая была в 1905 году. Она ведь сохраняет общую совокупность отношений.

Председатель. — Но это, несомненно, вопреки закону, а не вследствие закона. Это в виду того, что в общественных кругах оказалась достаточно оппозиционная напряженность, с которой вы не предполагали в 1907 году встретиться?

Крыжановский. — Я никогда не сомневался в том, что эта напряженность всегда останется. Если вы изволите обратиться к истории европейских учреждений, то вы увидите, что отношения правительственных учреждений к своим задачам сравнительно в малой степени зависят от социального базиса,[89] на который они опираются. Каково бы ни было учреждение, возьмите 400 урядников, посадите их и скажите, что они — законодательное учреждение, и они станут к вам в оппозицию; потому, что положение захватывает лицо. Я считаю, что всякое избранное лицо мало-по-малу напояется общим настроением; выбрано ли оно широкими или узкими слоями, оно быстро претворяется в существе и наполняется содержанием, которое всасывает в себя от общества. Поэтому мне кажется, что для характеристики отношений общественных учреждений к правительству ширина базиса, на котором оно стоит,[90] особенно решающего значения не имеет. Вы можете взять пример из Англии, где не так давно были чрезвычайно узкие избирательные права. Все зависит от настроения момента, от состава общества и от веяний.

Председатель. — И, конечно, от той социальной базы, на которую вы поставили четвертую Государственную Думу; эту Думу все-таки поддерживали слои более широкие, которые вы исключили из сферы законодательства… или…[91]

Крыжановский. — Я немножко вас перебью. Мне кажется, тут как бы оптический обман. Вы говорите, что я исключил…

Председатель. — Вы вместе с другими. Вы не станете отрицать, что вы являетесь автором закона?

Крыжановский. — Если вы изволите знать характер правительственного механизма, то вы знаете, что чин, осуществляющий известную мысль, есть техник, а не ответственный автор этой мысли.

Председатель. — Я не говорю об ответственности, я хочу только установить факты. Мне кажется, правильнее будет сказать, что идейным автором были вы, а политическим создателем был Столыпин?

Крыжановский. — Никоим образом. Мне кажется, Столыпин стоял перед дилеммой — или потерять народное представительство, или придать ему другие формы. Под влиянием этого и был создан самый закон.

Председатель. — Позвольте мне процитировать место из другой вашей рукописи, это ваша автобиография. Вы пишете, что вами было создано первоначальное учреждение Государственной Думы при Булыгине 6 августа; правила о выборах в Думу; предположения о преобразовании государственного совета; учреждение совета министров и, наконец, закон 3 июня о выборах в Думу, который вами был проведен в жизнь.

Крыжановский. — Так точно. Проведение в жизнь закона это наблюдение за проведением его на местах.

Председатель. — Но это не только пассивное применение его на местах, но и активное воздействие в смысле применения?

Крыжановский. — Закон 3-го июня применялся без особых воздействий…

Председатель. — Разрешите к этому вопросу перейти несколько позже.

Крыжановский. — Вообще, я должен сказать, что, когда я составлял эти записки, я не предполагал, что их будет кто-нибудь читать, тем менее вы. Все это сырой материал, который написан и отложен на поздние годы, для просмотра, для соображения. Это вышло с пера, и я не могу нести ответственность за все слова и фразы. Все это подлежало обработке и отделке, все это — мысли, относящиеся к разным эпохам: начало было писано гораздо раньше, середина в другое время, конец позднее. Одним словом, это случайный сбор с пропусками, не связанный в одно целое материал, мысли разных периодов и разных эпох.

Председатель. — Я должен сказать, что это совершенно законченное литературное произведение; вместе с тем, тут есть блестящие страницы.

Крыжановский. — Вы мне очень льстите.

Председатель. — В особенности, там, где вы делаете характеристику Плеве, Столыпина и Сипягина. Это замечательное литературное произведение.

Крыжановский. — Я пишу недурно. Если на меня выпала доля этих работ, вы знаете, что, при условии того времени, требовалось хорошее перо, приглашались лица, которые умели хорошо излагать. Так как я умел излагать и без всякой отделки достаточно гладко, то в таком виде оно и есть; но я повторяю, что это — совершенно сырой материал. Может быть, если бы я стал перечитывать, я бы две трети вычеркнул и изменил.

Председатель. — Вы изволили говорить о совете местного хозяйства. Вы рассматриваете его, как зародышевое учреждение народного представительства. Но в нем, повидимому, была и другая сторона; может быть, не заботы о зарождении общественного представительства, а именно другая сторона и была основанием к созданию учреждений. Вы можете нам подтвердить, что авторы смотрели вот с какой точки зрения: «он должен был оказать много пользы правительству того времени и послужил проводником к воздействию правительства на земства и побудил земство поотряхнуть с себя и прибрать к рукам облепивший его со всех сторон третий элемент». Так что это был один из моментов борьбы правительства с беспокойным третьим элементом?

Крыжановский. — Отчасти это было. Совет по делам местного хозяйства зародился в связи с требованиями того времени. Как вы знаете, до 1906 года, до создания совета министров, единства власти в России не было. Насколько я видел собрания министров, объединявшихся в комитеты, советы и совещания, это было не что иное, как собрания враждующих сторон. Это была постоянная борьба, постоянная грызня друг с другом. С разных точек зрения разные люди подходили к желанию сосредоточить в своих руках возможно большую власть и стать, в понятии того времени, первым министром. Подходил к этому и гр. Витте, который объединял и захватывал в пределы своих владений возможно большее количество учреждений. К ним, я думаю, подходил и Плеве. Во времена Плеве совет по делам местного хозяйства был осколком целой большой системы, ибо я слышал, что предполагалось разделить все местное управление между рядом главных управлений. Начальник главного управления по делам местного хозяйства (как это прошло через государственный совет) имел право непосредственного сношения со всеми министрами и являлся как бы отдельным министром. В то время предполагалось образование целого ряда главных управлений. Я слышал от Лопухина, что вырабатывалось полицейское управление, затем главное управление по крестьянским делам, которое должно было поглотить, помимо компетенции министерства внутренних дел, также и крестьянские дела во всей их совокупности; затем главное управление народного труда, которое должно было поглотить собою министерство торговли и промышленности, впоследствии возникшее. Путем создания этих главных управлений, я думаю, Плеве подходил к положению первого министра. Вот, вероятно, основная мысль, им заложенная. Это был человек, который не сообщал свои мысли, тем более мелким чинам, каким был я. Вторая мысль, которая в нем, вероятно, была заложена, это — справедливо подчеркнутое вами стремление правительства сблизиться с общественными кругами (подразумевая под ними земства) для того, чтобы освободить себя от постоянной войны с третьим элементом. Эта война производилась по департаменту полиции, но главное управление местного хозяйства она не затрагивала. Был слух, что Плеве заключил соглашение с земскими деятелями. Все это протекало вне поля моего внимания, но соглашения были между Шиповым и другими, ибо было установление некоторого взаимного понимания. Все эти попытки Плеве разбились о его нестерпимый характер, о невозможность иметь с ним дело. Но, на ряду с этим, несомненно, в деле учреждения совета по делам местного хозяйства сквозит мысль создания народного представительства. Я помню анекдот из той записки, которая была внесена в государственный совет. Кто-то там процитировал страницу. Эта страница была опротестована, как криминальный документ. Если вы возьмете журнал государственного совета того времени, то вы увидите, что в государственном совете был прямо поставлен вопрос, почему не создать совет по делам местного хозяйства, как учреждение выборное. Кажется, это Шидловский выдвинул в соединенном департаменте. Эта мысль испугала государственный совет, но Плеве никогда не возражал, он сказал, что он согласен, но добавил: «Прошу записать в журнал, что за последствия я не отвечаю». Так что эта мысль была положена в основу учреждения.

Председатель. — Разрешите мне напомнить одно место из вашей записки: совет был орудием борьбы с третьим элементом, а «с исполнением этой задачи и последовавшим разрывом между земством и министерством внутренних дел… совет захирел и утратил свое значение».

Крыжановский. — Совет по делам местного хозяйства до Столыпина не собирался. Впервые он был собран при Столыпине. Совет сыграл важную роль с точки зрения установления некоторого контакта между правительством того времени и земскими округами.[92] Сближение было весьма сильно при Столыпине. Совет называли преддумьем. Если вы обратитесь к лицам, которые заседали в совете местного хозяйства, то они укажут, что там был найден общий язык с представителями местных учреждений; этот общий язык давал им возможность подойти друг к другу без предрассудков, без рассуждений, и приступить к более или менее спокойному и мирному обсуждению вопросов. В этом отношении он исполнил свои основные задачи при Столыпине, а потом совет захирел и сошел на-нет.

Председатель. — Вы отмечаете обстоятельство, не идущее вразрез с тем местом, которое я прочитал. Вы подтверждаете, что совет опять понадобился?

Крыжановский. — Т.-е., впервые понадобился.

Председатель. — Впервые понадобился в борьбе с третьим элементом: это не зародыш народного представительства, если он действует тогда, когда занадобится для того, чтобы побороть третий элемент.

Крыжановский. — Никакой борьбы с третьим элементом при Столыпине не было, было известное сближение.

Председатель. — Тогда надо было бороться не с третьим элементом, а со всей Россией?

Крыжановский. — Именно, с момента созыва совета и началось сближение с Россией, а не борьба с ней.

Председатель. — Это в каком году было?

Крыжановский. — Совет был созван впервые, я боюсь сказать, точно, не ранее 1907 года, в Мариинском дворце. В 1906 году совет не созывался.

Председатель.— Так что переворот 3-го июня и введение военно-полевых судов вы считаете актом примирения с Россией, а не борьбы с Россией?

Крыжановский. — К полевым судам я никакого касательства не имел, ибо это шло по линии политики министерства внутренних дел, помимо меня. Я могу говорить только об отношении министерства внутренних дел к вопросу о народном представительстве. Что же касается полевых судов, боровшихся с анархией, то я не знаю, откуда они зародились, как они действовали, так как никакого касательства к этой сфере я не имел.

Председатель. — Я позволил себе сослаться на это, чтобы восстановить в вашей памяти исторический момент, когда закон 3-го июня вводился в действие; это было, конечно, не примирение Столыпина со страной, а один из этапов борьбы его со страной.

Крыжановский. — С некоторыми слоями страны, и, вместе с тем, примирение с другими слоями. Со средой земской он с этого момента стал сближаться. Может быть, даже вернее, это было в 1908 году; это легко установить по документам.

Председатель. — А не собирался ли совет еще тогда, когда была поставлена задача «прибрать в правительственные руки земские оценочные дела в том понимании, чтобы вышибить из уездной банды земских оценщиков, в ту пору набиравшихся из числа лиц, уволенных из учебных заведений и всевозможных присосавшихся к этому делу пропагандистов, деятельно проповедывавших мысль насильственного передела»?

Крыжановский. — Это, вероятно, цитата, относящаяся ко времени до Столыпина. Я повторяю, что я к делам полиции никакого отношения не имел, но знаю в общей форме, что те земские оценочные деятели, которые разъезжали по России и которые состояли из элемента довольно мало подготовленного и вносившего большую смуту в умы, очень беспокоили правительство того времени; при Плеве был целый ряд совещаний по вопросу о том, как быть, чтобы немножко избавиться от влияния этих деятелей: сажать их по тюрьмам — это подливало масло в огонь и ссорило с земствами. По проекту, выдвинутому Кутлером, оценочные дела должны были быть сосредоточены в министерстве финансов. Тогда было совещание под председательством Плеве, при участии Витте и Зиновьева, я был в делопроизводстве. Из этого проекта ничего не вышло. Потом было другое совещание, под председательством Зиновьева, на котором рассматривался проект, выработанный Мордвиновым, довольно фантастической личностью; это был странный человек, ныне уже покойный. Это совещание разрабатывало тоже не увидевший света проект Мордвинова об образовании оценочного управления. При Столыпине об этом больше разговоров не было.

Председатель. — Это было несколько раньше?

Крыжановский. — Значительно раньше. Плеве был убит в 1904 году, после него в 1905 году был кн. Мирский. Следовательно, это было годом раньше. При Столыпине совет по делам местного хозяйства все время действовал. Имелись определенные указания, что никакой законопроект не мог быть внесен выше, не пройдя через совет. Он рассматривал вопросы об организации народного представительства, о городовом положении, о введении городового положения в Царстве Польском и массу других вопросов. Он функционировал, как учреждение постоянное.

Председатель. — Почему, создавая эти проекты, вы так боялись крестьянства? Насколько вы боялись, видно из некоторых мест вашей записки; порядок сословных выборов, который, по вашим словам, представлял удобства, был «во-первых, привлекателен в виду общего сочувствия к земству, во-вторых, был прост, в-третьих, исключал возможность проникновения в Думу крикунов из крайней левой и затем устранял опасность наводнения Думы крестьянством».

Крыжановский. — Да, это соображение об опасности наводнения Думы крестьянством было изложено в первоначальной записке, внесенной еще Булыгиным. Она сводилась к фактам. Вы, вероятно, изволили видеть, что в 1-й Думе значительная часть людей была совершенно неграмотна. Вы не будете отрицать, что законодательные учреждения в такой колоссальной империи должны состоять из людей, имеющих известный горизонт, а не из лиц, имеющих свой личный, маленький интерес. Всякий человек, призванный заседать в Государственной Думе и государственном совете, должен сознательно относиться к делам, которые проходят; если лицо неграмотно, без образования, если лицо в своих понятиях не выходило никогда из интересов своей улицы, то оно в решении дел государственных едва ли может принести пользу. Нигде в мире, ни в одном из парламентов, за исключением, может быть, Норвегии, вы не найдете большего количества мелких землевладельцев, в качестве решителей задач громадной страны, которые не могут прочитать даже дел, предлагаемых их вниманию. Законодательные учреждения на первых ступенях развития должны быть созданы из лиц, по должности своей привыкших к решению этих задач, умеющих в них разбираться, которые могут справиться с делом. В этом отношении, я полагаю, что переполнение крестьянами государственных учреждений едва ли может быть для учреждений выгодно.

Председатель. — Вы все время в своей записке вращаетесь в сфере государственных идей. На мой вопрос вы изволили ответить старым утверждением правительства, что крестьянство не подготовлено к народному представительству. Оставаясь в пределах этих государственных идей, позвольте спросить, что же делало государство для того, чтобы подготовить крестьянскую массу к той роли, к которой, по официальному мнению круга лиц, вместе с вами творивших эти законы, она была не подготовлена?

Крыжановский. — Подготовка широких народных масс к уразумению широких государственных задач — дело столетий. Что правительство делало для достижения этой цели в других областях, мне не известно. Сюда должно входить просвещение и укрепление гражданственности во всех видах. Укрепление гражданственности правительство Столыпина видело в преобразовании, которым оно пыталось всячески поставить крестьян в положение мелких собственников, более серьезно относящихся к своему положению, приучаемых к известной дальновидности, к постоянному непрерывному труду; Столыпин полагал, что, организуя страну в началах распределения земли между мелкими собственниками, он подготовит крестьянство к более прочному проникновению в него просвещения.

Председатель. — А не полагаете ли вы, что стремление к мелкому землевладению было стремлением к созданию консервативного элемента, политически наиболее темного?

Крыжановский. — Отчего же темного? Возьмите Швецию и Норвегию, там вы найдете крестьянство, стоящее выше.

Председатель. — Когда я говорю «политически консервативное крестьянство», то я имею в виду консерватизм в том смысле, что к решениям бесправным мелкий собственник должен относиться отрицательно, как и всякий другой гражданин; а вы берете консервативное крестьянство тех стран, где законность, порядок и развитие существуют.

Крыжановский. — Я думаю, что тут нет противоречия, потому что только созданное на прочных началах мелкое землевладение может воспитать людей на началах правды и порядка. Если вы жили в Лифляндии, Эстляндии, Западном крае, которые не знали общинного владения, то вы там найдете чувства справедливости, законности и уважения к закону, власти и порядку. Вы найдете их гораздо меньше в той части, которая привержена общинному землевладению. Если вы возьмете картину земельных волнений, то увидите, что их меньше всего было в тех местах, где было частное мелкое землевладение, потому что там население развитее, сознательнее; а, чем дальше вы двигаетесь на восток, тем население грубее и темнее. Мелкое землевладение никогда не является синонимом темноты, потому что всякий мелкий собственник основывается на своем правовом положении.

Председатель. — Позвольте понять вас так, что вы не считаете себя ответственным за политику; и развивали крестьянскую массу, которую не желали допустить в Думу, или не развивали, к этому вы касательства не имели?

Крыжановский. — Я считаю, что в план Столыпина, несомненно, входило поднятие экономического положения и умственного развития крестьянских масс. Это была основа политики…

Председатель. — Когда вы составляли проект булыгинской Думы, то одновременно считали необходимым создать и объединенное правительство?

Крыжановский. — До составления этого проекта я составил записку о необходимости преобразования совета министров, которую передал Булыгину, но она не имела никакого движения.

Председатель. — Но ею воспользовался впоследствии Витте?

Крыжановский.— Я не буду настолько самонадеян, чтобы сказать, что он воспользовался, ибо, очевидно, эта мысль могла притти в голову совершенно самостоятельно; но ясно, что, создав представительное учреждение, нельзя явиться перед ним табором враждебной между собою власти, каковым было правительство того времени, которое объявляло тысячи противоречивых высочайших повелений и делало подкопы один под другого. Раз создано законодательное учреждение, раз созвано представительство, то и правительство должно выступить в качестве единого целого. Эта мысль не была осуществлена, потому что, вообще, отношение было довольно инертное.

Председатель. — Вы неоднократно возвращались к мысли о том, что наполнить Думу крестьянами — это худшее, что могло быть сделано для начала?

Крыжановский. — Да.

Председатель. — Но разве вы не останавливали вашего внимания на том, что в тех общественных учреждениях, куда были допущены крестьяне, они великолепно исполняли свою роль крестьянского представительства?

Крыжановский. — Например, какие?

Председатель. — Работы крестьян всюду в земстве.

Крыжановский. — Работа крестьян в земствах, в тех губерниях, где мне приходилось видеть, была пассивная. Они играли роль совершенно пассивную, за исключением отдельных личностей, выходящих из крестьянской среды, которые оказывали влияние. Что же касается учреждений, на которые ссылаются защитники этого начала, в области восточных земств, например, вятского и вологодского, то для правильного понимания роли этих земств нужно иметь в виду, что там почти все земли — казенные, на которых недоимок нет. Что же касается Государственной Думы, то я, грешный человек, держался того мнения, что люди неграмотные, не имеющие умственного развития, будучи в Думе, в лучшем случае будут бесполезны.

Председатель. — И дни первой Думы подтвердили это ваше убеждение?

Крыжановский. — Я думаю, да. Две трети, по моим понятиям, было совершенно бессознательных.

Председатель. — Что же, ведь эти люди, которых вы считали бессознательными, поддерживали идеи, которые на знамени своем написали люди, с которыми вы, быть может, не согласитесь, но которых бессознательными вы не назовете?

Крыжановский. — Это бесспорно; но, кого они поддерживали, сказать невозможно. Я думаю, они сами не знают. Первая Дума дала чрезвычайно малые результаты.

Председатель. — Т.-е., потому, что ее распустили?

Крыжановский. — Отчасти и потому, что обе стороны не были подготовлены. Правительство кругом виновато. Созвав Думу, оно решительно ничего не внесло.

Председатель. — Но почему вы говорите за правительство, а не говорите за Думу?

Крыжановский. — Вы не дали мне докончить. Правительство пришло к первой встрече совершенно неподготовленным; но в той же мере была неподготовлена и масса думцев. Была кадетская партия, у которой была программа. Эта партия, первая в Думе, сплотилась. Но если бы первая Дума просидела не два месяца, а значительно больше, она раскололась бы, и, кто знает, на какое количество идей она бы разделилась.

Председатель. — Так что, говоря, что первая Дума была неподготовлена, вы основываетесь на том, что она в будущем могла оказаться неподготовленной?

Крыжановский. — Во всяком случае, согласитесь, что она производила такое впечатление, что там много людей совершенно безграмотных и что ее нельзя было считать подготовленною к делу.

Председатель. — Это было предположение, которое должно было подтвердиться на опыте, а какой опыт первой Думы?

Крыжановский. — Опыта не было. Был опыт известный с обеих сторон: столкновения и невозможность найти общий язык, проистекавшие, в значительной степени, от того, что правительство ничего не внесло в Думу. Раз правительство ничего в Думу не внесло, то никакой производительной работы не могло быть.

Председатель. — Вероятно, с теми лозунгами, которые выдвигала первая Дума, вы не согласитесь, но, по крайней мере, нельзя отказать ей в следующем: ведь та масса, которую вы считаете бессознательной, присоединилась к кадетам, т.-е. к элементам весьма просвещенным, и пошла под их знаменами; какой можно сделать вывод из этого факта?

Крыжановский. — Да просто кадеты обещали народу то, чего он желал — землю; а при этом условии, он готов подписаться под чем угодно, не входя в детали. Сказать, что они шли сознательно или несознательно, я не знаю…

Председатель. — Критерием бессознательности вы считаете то, что народу нужна земля, и он стремится к этой земле. Почему в том, что они примкнули к лозунгу «земля», вы видите доказательство бессознательности? Казалось бы, можно думать наоборот.

Крыжановский. — Вы неправильно излагаете мои слова. Я говорю, что к этому лозунгу они безусловно примкнули, примкнули к тому, что с этим лозунгом соединялось. Но никакого критического отношения не могло быть, по той простой причине, что масса не могла прочесть того, что перед ней лежит. Как вы можете сказать, что я сознательно отнесся к делу, если я не могу прочесть его? Я могу присоединиться, но это будет несознательное отношение.

Председатель. — Вы не отрицаете того, что интерес крестьян — «земля», не правда ли? Появляется политическая группа, или Дума, которая выдвигает лозунг «земля».

Крыжановский. — Я думаю, это интерес всех.

Председатель. — Является представительство того слоя, в интересах которого — «земля», и оно присоединяется к этому лозунгу. Как не предубежденный политически государственный работник делает отсюда вывод о бессознательности примыкающих?

Крыжановский. — Это присоединение, конечно, совершенно сознательное; но сознательно или бессознательно все остальное, что вы с лозунгом связываете, было принято, я не знаю.

Председатель. — Вы знаете, что это бессознательно?

Крыжановский. — Нет, я не знаю.

Председатель.— По крайней мере, вы утверждали, что, опыт первой Думы показал бессознательность и недостаточную подготовку крестьянства.

Крыжановский. — По крайней мере, впечатление, произведенное первою Думою, не было впечатлением от политического собрания. Достаточно сослаться на мнение иностранцев, видевших эту Думу.

Председатель. — Простите, нам нечего ссылаться на иностранцев, которые знают Россию меньше, чем мы. Мы должны больше знать Россию. И если для нас, знающих Россию, подтверждением бессознательности и неподготовленности крестьян является недолговременная жизнь первой Думы, то я ставлю вопрос: нет ли тут ошибки?

Крыжановский. — Я не разделял той точки зрения разрешения земельного вопроса, которая была выдвинута тогда. Я лично считаю, что земля есть достояние всех, что интерес каждого члена государства — земля. Земля есть общая собственность для нас всех. Я — не защитник частного землевладения. Я считаю, что общий интерес для нас заключается в том, что земля должна хорошо обрабатываться. Поэтому я полагаю, что, по условиям данного момента, землевладение этой идее должно соответствовать. Землю должен иметь не только всякий, кто желает ее ковырять, но тот, кто сумеет наилучшим способом обработать ее. Если это сумеет сделать община — дайте общине, если мелкое землевладение — дайте мелкому землевладению, если среднее — дайте среднему. У меня земли никогда не было. Мой интерес в этом деле только тот, чтобы продукт земли поступал с мест возможно обильнее и возможно дешевле. Вот разрешение Земельного вопроса, которое правильно.

Председатель. — Мы отклонились несколько в сторону. Скажите, что заставило вас, жившего русской действительностью того времени, при составлении этих проектов, смотреть на события октября 1905 года, как на оперетку? Вы пишете здесь: «началась забастовка на железных дорогах и пр.… Все это было одной лишь опереткой, поражавшей воображение своей новизной»… Дальше вы говорите о том, что… «трусливый, совершенно не знавший Россию человек», стоявший тогда во главе правительства, гр. Витте, «эту оперетку принял за серьезное явление и издал манифест 17 октября».

Крыжановский. — Это будет история издания манифеста 17 октября. Я видел только полную растерянность правительства гр. Витте перед тем явлением, с которым борется правительство нынешнего времени, перед общественной анархией и разрухой, которые охватили Петроград, если вы изволили видеть, гораздо больше, чем теперь; мы видели полный паралич власти, которая не обеспечивала гражданину ни права, ни свободы, ничего. Мы жили во тьме, бродили без пищи. Были в положении чрезвычайно новом, но совершенно нестерпимом. Я не знаю действительного внутреннего содержания гр. Витте, не знаю, к чему он стремился, я был слишком далек; но он склонен был всегда к эффектным шагам и был страшно изумлен, когда из его действий, направленных к успокоению, не вышло должных результатов. Вот какая мысль выражена в моей записке.

Председатель. — Вы говорите здесь об испуге гр. Витте, об испуге великого князя Николая Николаевича, который боялся покушения на его жизнь.

Крыжановский. — Слухи такие ходили.

Председатель. — Эти слухи испугали государя, и результатом всеобщего испуга было, по вашему мнению, издание манифеста 17 октября?

Крыжановский. — Это объясняется малой связностью действий правительства, которое кидалось из одной крайности в другую.

Председатель. — Кого вы называете на следующей странице ваших записок дорогим покойником, на выносе которого повеяло странною, малопонятною грустью?

Крыжановский. — Быть может, вы прочтете мне, так я не помню.

Председатель. — Вы описываете впечатления: «От Витте я поехал к Булыгину и на Царицыном лугу встретил первых демонстрантов, кричавших что-то про Белого царя. Было два часа ночи. Булыгин ничего не знал официально о последовавших переменах и лишь, по моем прибытии, ему принесли из редакции «Правительственного Вестника» черновой оттиск доставленного туда для обнародования манифеста 17 октября. Булыгин спокойно негодовал. Открывалась новая глава русской истории и какой-то странной и малопонятной повеяло грустью. Словно дорогого покойника выносили. Веяло космополитизмом и, казалось, уходила вглубь веков святая Русь».

Крыжановский. — Видите, по убеждениям, я всегда был националистом. Я принадлежу к племени, которое создало Россию, и я дорожу своею принадлежностью к этому племени России. В то время вокруг Витте были всевозможные веяния, к национальности русской не имевшие отношения. Общее впечатление получалось смутное: что-то будет и каким дальнейшим путем пойдет Россия; будет ли развитие национальное или развитие какое-нибудь другое, в какие руки перейдет дальнейшее устроение государственной жизни? Создавалась неопределенность, создавалось то впечатление, о котором вы изволили прочесть, малопонятное.

Председатель. — Повидимому, надо понимать, что вы и учреждение Государственной Думы считали явлением космополитическим, чуждым глуби веков?

Крыжановский. — Нет, нет. Учреждение Государственной Думы предшествовало этому моменту, этого чувства не могло быть. Когда я говорил о космополитизме, я имел в виду то отклонение от нормальной жизни и нормальных корней, которое выразилось в призыве к власти других национальностей. Это чувство, как вы изволили сказать, было малопонятное. Мало ли какое смутное ощущение бывает у людей, пишущих записки под впечатлением! Дума же создана была раньше, не об этом могла быть речь. Будущего тогда никто не знал.

Председатель. — Вы приписываете введение избирательного закона 11 декабря 1905 года, закона, близкого к всеобщей подаче голосов, влиянию либеральных московских бар: Трубецкого, Гучкова, Шипова и Муромцева, склонных щегольнуть крайними взглядами там, где они не задевают их собственной шкуры. Вам не представляется, что причины издания этого закона лежали несколько глубже, в тех событиях, которые переживала тогда Россия и которые уже в декабре, как будто, совсем потеряли опереточный характер?

Крыжановский. — Я видел то безответственное влияние, которое производилось на гр. Витте людьми, не ответственными за действия правительства, подававшими разнообразные советы с феерической быстротой, заставлявшими бросаться внезапно из одной крайности в другую. В это время гр. Витте приступил к изменению избирательного закона. Он вызвал меня вечером 17-го и выразил желание, чтобы закон был расширен. Он сказал, что это более, чем нужно. Затем приходили разные лица, которые предлагали все новое, новое, новое, новое. Совершенно сбили гр. Витте с толку. Он не знал, куда кидаться. В продолжение получасового разговора каких только ни выдвигалось предположений, начиная от некоторого расширения цензового вплоть до безграничного! Тогда бог знает какие, чисто юмористические, системы предлагались; предполагалось по профессиям, предполагалось, что цензом является занятие отца. Кажется, это кн. Оболенский выдвигал. Целый хаос выдвигался самых разнообразных предложений; притом, выдвигался лицами совершенно безответственными, которые затем никогда гр. Витте не поддержали. Я вам должен сказать, что такие противоречивые советы не могли не вызвать с моей стороны несколько удивленного отношения; в начале заседания предлагают ограничения ценза, через полчаса набавляют и совершенно распыляются в неясных представлениях.

Председатель. — Скажите, что вам известно об истории вмешательства правительства в выборы?

Крыжановский. — Сколько я помню, впервые этот вопрос возник при Дурново, когда шли первые выборы. Была какая-то переписка у него с гр. Витте.

Председатель. — Позвольте попросить вас установить следующее: вы, может быть, изволите помнить, что по началу, провозглашенному Булыгиным, правительство в выборы не вмешивалось?

Крыжановский. — Да.

Председатель. — Т.-е. был какой-то период нашей государственной жизни, когда, по инициативе Булыгина, правительство принципиально решило не форсировать выборов?

Крыжановский. — Да, при Булыгине такое положение вещей было. Булыгин решительно устранился от всякого вмешательства. Кажется, был циркуляр губернаторам по этому поводу. За давностью времени не запомню. Затем эти выборы были приостановлены, потому что началось изменение избирательного закона. Новый избирательный закон 11 декабря чрезвычайно далеко отошел от первоначального предположения. Тогда самого Булыгина не было. Калифом на час был Дурново. Это был апрель — март 1906 года. Тогда между Дурново и Витте был разговор, который, очень может быть, и выразился в форме какой-то переписки (что-то такое, мне помнится, было) о том, что правительство должно искать сторонников на местах, попытаться повлиять на народ в свою пользу. Но из этой переписки ничего не вышло.

Родичев. — В это время был издан закон для охраны свободы выборов?

Крыжановский. — Так точно.

Родичев. — Закон этот вызван был намерением противодействовать предполагавшемуся тогда бойкоту выборов?

Крыжановский. — Так точно. В то время было одно существенное опасение. Графу Витте кто-то наговорил, что ни один избиратель не явится на выборы. Будет произведено давление, чтобы не допускать на выборы. Тогда был издан закон, налагавший известную кару за удержание и за недопущение к выборам.

Родичев. — Вам не приходилось слышать от Витте или от других лиц о предъявленных к нему и к министерству внутренний дел требованиях о вмешательстве в выборы?

Крыжановский. — Впервые графа Витте я видел и впервые разговаривал с ним 17 октября. Засим, один раз я был на заседании у него, с лицами, которые предлагали свои мысли для проекта. Засим, однажды, он возил меня к государю для изложения своих предположений. Таким образом, я лично более трех раз с ним не разговаривал. Об этом я не знаю и не слышал.

Родичев. — А от П. Н. Дурново не слышали?

Крыжановский. — И от П. Н. Дурново не слышал. Я помню что какая-то переписка была у П. Н. или предполагалась, или разговор с Витте был о том, что правительство, при изменившейся системе выборов, может и должно выступить с определенной программой, должно стараться снискать известное благоволение у избирателей и считаться с ними. Это было, но с гр. Витте разговора не помню.

Родичев. — Это была переписка?

Крыжановский. — Вероятно, частная; или это был разговор.

Родичев. — Значит, вы ее видели у министра внутренних дел Дурново?

Крыжановский. — Я говорю, что у меня какое-то смутное воспоминание осталось. Знаете, за мою жизнь прошло через мои руки столько всяких бумаг, что я не могу сказать, что видел и чего не видел. Не запомню этого факта, но смутное впечатление есть какое-то.

Председатель. — У вас есть смутное впечатление о разговоре, в связи с вмешательством в выборы, и о переписке по этому поводу. Но нет ли у вас совершенно определенного представления не только о разговоре и переписке, но и о действиях, связанных с влиянием на выборы даже в первую Государственную Думу?

Крыжановский. — При выборах в первую Государственную Думу действий решительно не было. К некоторым губернаторам обращались с указанием на необходимость, так сказать, поговорить с местными обывателями, привлечь их на сторону правительства, повлиять на выборы в смысле программы партийной. Но это были совершенно ничтожные меры. Кто-то посылался тогда для разговора с некоторыми губернаторами. Но это были, так сказать, скорее намерения, нежели действия.

Председатель. — Позвольте мне о действиях процитировать: «Растущая агитация радикальных партий, московский бунт и последовавшие беспорядки побудили Дурново поднять вопрос о вмешательстве. Переписка по этому поводу с графом, однако, кончилась ничем. Граф высказался за вмешательство, но находил, и справедливо, что было поздно и ничего сделать нельзя».

Крыжановский. — Тогда я помнил, когда писал.

Председатель. — «Тогда Дурново, к тому времени значительно окрепший, решил действовать на свой страх и послать доверенных лиц внушить губернаторам необходимость прибрать выборы к рукам».

Крыжановский. — Это его выражение, вероятно, это и был П. Н.[93]

Председатель. — «Для этого избраны были: Лопухин, А. А., в то время находившийся не у дел, кн. Шаховской, погибший впоследствии при взрыве дачи Столыпина, и Половцев, впоследствии член Государственной Думы. Лица эти снабжены были за подписью Дурново глухими письмами на имя губернатора с предписанием в точности исполнить то, что будет им передано».

Крыжановский. — Да, это было, но они объехали немногие губернии, приволжские.

Председатель. — «Посланные должны были преимущественно объехать приволжские губернии, по три губернии на каждого. Помню, что Лопухин просил дать ему Саратовскую губернию, ссылаясь на то, что Саратовский губернатор Столыпин — его приятель.[94] Поездка не имела последствий. Было уже поздно, да и никто не знал, как взяться за дело, по неизвестности, на кого опереться».

Крыжановский.— Тут, очевидно, отзыв вернувшихся. Одним словом, фактического влияния никакого не было. Был разговор какой-то. О чем они говорили, я не знаю. Очевидно, общее впечатление от беседы.

Председатель. — По этому поводу вы замечаете дальше, что по вопросу о том, на кого опереться, «к концу выборов, когда неблагоприятный (для кого?) и во всяком случае неделовой состав первой Думы выяснился, и всем стала очевидна нелепость мысли опереться на крестьян, Дурново получил от Ерогина предложение сплотить в Думе надежную силу из крестьян, поставив во главе лиц, могущих оградить их от политических влияний», т.-е., членов Думы, учреждения политического, хотели оградить от политического влияния?

Крыжановский. — Правительство боялось, что крестьяне, приехавши в Петроград, будут захвачены политическими партиями.

Председатель. — Неужели опыт вашей жизни действительно укрепляет вас в мысли, что крестьяне совершенно не могут…

Крыжановский. — Насколько я знаю северных или западных крестьян. Я центральных крестьян совершенно не знаю. Я знаю крестьян новгородских, знаю холмских.

Председатель. — Ну, а ярославцев, костромичей?

Крыжановский. — Я сам уроженец Киева. Вырос в Западном крае…

Председатель. — Этому вашему взгляду соответствуют следующие места записки: «Депутаты из мужиков и писарей в грязных косоворотках и длинных сапогах, немытые и нечесаные, быстро расхамевшие, все эти Аникины, Аладьины, были ужасны».

Крыжановский. — Да, впечатление было тяжелое.

Председатель. — Дальше у вас имеется такое место: «Члены из мужиков продавали желающим попасть в Думу свои входные билеты. Один из таких членов был схвачен на Шпалерной полицией».

Крыжановский. — Я основывался на том, что передавал мне Столыпин из данных, которые у него были от полиции.

Председатель. — «Был схвачен член из мужиков», т.-е., член Государственной Думы?

Крыжановский. — Да, продававший свой билет на улице. Одним словом, отношение крестьянства к своим обязанностям было весьма мало сознательное. Вы знаете анекдоты, которые были о члене Государственной Думы, торговавшем на Сенной, члене Думы, поступившем в дворники?

Председатель. — Не анекдот ли это, как и то, что член Думы был схвачен на Шпалерной в то время, когда он продавал билет?

Крыжановский. — Я думаю, что это не анекдот. Мне это передавал Столыпин.

Председатель. — Вы указываете на ошибки Витте, который «не озаботился, не приготовил программы, не заготовил законопроектов, хотя бы в качестве законодательной жвачки».

Крыжановский. — Это было его любимое выражение.

Председатель. — Нет, «так любил говорить впоследствии Столыпин».

Крыжановский. — Не было дано программы, которая могла бы ввести это учреждение в русло работы. Правительство того времени — гр. Витте — проявило в этом отношении удивительную политическую наивность. Никогда даже разговора не было о том, что будет предложено Государственной Думе по ее созыве.

Председатель. — В виду этого, повидимому, как вы пишете дальше, Витте был заменен Горемыкиным, который…

Крыжановский. — Тоже ничего не внес.

Председатель. — Но который сделал нечто большее — распустил Государственную Думу; дальше вы описываете, как ночью был составлен манифест, который писался Столыпиным в присутствии Щегловитова и вашем.

Крыжановский. — Так точно.

Председатель. — Затем он был подписан государем, и, если бы Горемыкин не употребил хитрости (он лег спать и не велел себя будить, что бы ни случилось), то манифест, может быть, и не был бы опубликован, по крайней мере, в тот момент; ибо, когда Горемыкин спал, была записка от государя.

Крыжановский. — За это я ручаться не могу, но об этом рассказывали.

Председатель. — Государь просил его повременить с опубликованием.

Крыжановский. — Анекдот такой ходил.

Председатель. — «А затем последовал выборгский фарс».

Крыжановский. — Да, я относился отрицательно к этому факту. Отъезд на чужую территорию мне представлялся действием неправильным.

Председатель. — Затем началось законодательствование по 87-й статье, при чем вы считаете правильным, чтобы и вторая Дума была созвана по старому избирательному закону, ибо находите, что следовало подготовить умы к изменению закона. Позвольте мне поставить вам вопрос: когда, по вашим сведениям, явилась мысль о необходимости изменить избирательный закон без Думы и без государственного совета, посредством государственного переворота?

Крыжановский. — Относительно последней части было принято решение позднее, а мысль о необходимости изменить закон обсуждалась вскоре после роспуска первой Думы, и обсуждалась в чисто академической форме. Тогда было большое давление на правительство со стороны дворянских и других кругов, указывавших на технические недостатки закона. Например, крестьянство получило двойное влияние: и в качестве представителей землевладения надельного, и в качестве представителей землевладения частного; таким образом, оно затопило все остальные элементы, которые поднимали большие жалобы. Так что этот вопрос о необходимости изменения закона возникал еще в 1906 году. Что касается формы его изменения, я помню, что был разговор о необходимости провести его через Думу. Это, вероятно, было перед созывом второй Думы. Вопрос о необходимости провести этот закон помимо Думы решился накануне роспуска второй Думы.

Председатель. — Разве предполагалось, что Дума может заняться самоубийством и принять законопроект, отрубающий сук, на котором она сидит?

Крыжановский. — Я в состав совета министров не входил и говорю только о впечатлениях, которые до меня доходили; речь о внесении в Думу была, в смысле ли сокращения, в смысле ли выправления недостатков, т.-е. устранения двойного представительства. Тогда было двойное, тройное и пятерное представительство. Например, владея имуществом в пяти местах, вы являлись избирателем в пяти местах. Это право было тоже упразднено законом 3 июня. Не знаю, шла ли речь о технических недостатках, но разговоры были о возможности проведения через Думу.

Председатель. — Будьте добры очертить ваше участие в подготовительных действиях к избирательной кампании во вторую Государственную Думу. Вы уже тогда были товарищем министра и на вашей обязанности лежало, между прочим, заведывание предвыборной кампанией.

Крыжановский. — То-есть делопроизводством по выборам. Предвыборной кампании в европейском смысле не было, если исключить речь, произнесенную министром внутренних дел, и программу правительственной деятельности, которая развивалась. Здесь же по отношению к выборам во вторую Думу правительству ставились в вину те сенатские разъяснения, которые клонились отчасти, к устранению прав двойственно представленного крестьянства, отчасти к другим ограничениям. Я не помню, отмечено это в моей записке или нет. Я помню, что было давление на Столыпина со стороны некоторых дворянских кругов, были записки, подававшиеся ему. Боюсь только теперь согрешить за давним временем, но, кажется, какую-то роль играл граф Уваров, бывший член первой или второй Думы, который подавал Столыпину записки, где перечислены ограничения, которые можно было внести путем того или иного толкования закона. В этом выражалась вся правительственная кампания.

Председатель. — Было давление на Столыпина, а не было ли давления Столыпина на сенат?

Крыжановский. — Нет; может быть, Столыпин имел разговор с Щегловитовым, но мне это неизвестно.

Председатель. — Позвольте, в некотором несогласии с вашим утверждением, прочитать одно место вашей записки: «Были лишь проведены через сенат кое-какие толкования закона, несколько суживающие крайности. Справедливость, впрочем, требует отметить, что толкования эти, если и представлялись иногда нажимом, но внутренний смысл закона с буквой его не расходились». Это одна сторона деятельности министерства, и это, вероятно, было уже делом Столыпина; вы же работали, повидимому, в другой области. Во время этих подготовительных действий вам приходилось вести переговоры с губернаторами и местными деятелями?

Крыжановский. — Да, меня масса лиц осаждала. Все эти толкования вызвали целую литературу, и впоследствии эти сведения были изданы особой книгой.

Председатель. — Это — формальная сторона деятельности, которая выражалась в том, что Столыпин, может быть при вашем участии, «проводил через сенат кое-какие толкования закона, несколько суживающие крайности»; но была другая сторона подготовительных действий, связанных с разговорами с губернаторами; хотелось бы знать существо этих действий.

Крыжановский. — Губернаторам было вменено в обязанность сближение с обществом. Столыпиным было признано необходимым провозгласить принцип объединения; губернаторам министром внутренних дел указывалось на необходимость отойти от прежней помпы, отчужденности, разрозненности, ссор, по возможности никого не раздражать, сближаться с кругами, которые имели влияние, и располагать их в пользу правительства. Такие указания губернаторам неоднократно давались, и губернаторы изменили свое отношение к земствам и к слоям общества, имевшим влияние. По этому поводу было разговоров много.

Председатель. — Мне бы хотелось знать, какую роль в этих подготовительных действиях играли деньги?

Крыжановский. — На выборы деньги не давались. Денежная поддержка выражалась в поддержке издания всевозможных газет.

Председатель. — Т.-е. в рептильном фонде?

Крыжановский. — Поддержка газет и изданий, но на выборы — нет. По крайней мере мне не было известно таких случаев. Я знаю, со слов Столыпина, что и государь к этому относился отрицательно.

Председатель. — Когда были выборы во вторую Думу?

Крыжановский. — 3-го июня последовал закон, значит, они были, вероятно, в октябре; одним словом, зимой.

Председатель. — Вы изволили сказать, что деньги не играли никакой роли. Скажите, что такое особый секретный фонд?

Крыжановский. — Это который именно?

Председатель. — Тот, начало которому положено в октябре 1906 года и к которому вы имели весьма близкое отношение.

Крыжановский, — Да, имел отношение. Это — исключительно на поддержку изданий. Отчасти из этих средств выдавалось губернаторам на их представительство и на поддержание губернских ведомостей.

Председатель. — Когда было положено начало этому особому фонду?

Крыжановский. — Не могу вам по памяти сказать.

Председатель. — Это — октябрь 1906 года?

Крыжановский. — По документам это видно, а без документов — трудно припомнить.

Председатель. — Что же этот фонд на печать был в распоряжении главного управления по делам печати?

Крыжановский. — Я вижу, что вы не в курсе.

Председатель. — Поэтому я и спрашиваю.

Крыжановский. — Я нарисую картину расходования кредитов на надобности министерства внутренних дел. Были кредиты на известные его величеству расходы, на расходы, не подлежащие оглашению. Было два разряда: кредиты сметные, бюджетные, которые вносились в роспись и имели свои определенные титулы, и кредиты сверхсметные, их было много, и они распределялись по разнообразным учреждениям. Я могу перечислить только те, которые мне известны. Во-первых, по канцелярии министерства внутренних дел было два кредита сметных и один кредит 50.000 назывался шефской суммой, которую министр внутренних дел получал, как шеф жандармов, и которая расходовалась на его личные надобности — содержание личной охраны, вероятно, лошади, затем, вероятно, приемы.

Председатель. — Это 54.000?

Крыжановский. — Что-то вроде этого. Другие кредиты, в том же размере, — на выдачу бывшим чиновникам, впавшим в затруднительное положение, их женам, детям и т. д. Затем кредиты по делам печати, сметные же, которые предназначались на поддержку разного рода изданий, каких именно, я не могу перечислить, так как это учреждение в моем ведении не было. Затем были кредиты по главному управлению почт и телеграфов, которые вы, вероятно, знаете. Затем громадные кредиты по департаменту полиции.

Председатель. — По главному управлению почт и телеграфов в каком размере?

Крыжановский. — 101.000.

Председатель. — На перлюстрацию?

Крыжановский. — Да. Они именовались кредитами на иностранную цензуру. Потом, были кредиты по главному врачебному управлению. Это — на содержание так называемых санитарных, а в сущности военных отрядов на границе Персии и Афганистана. Одним словом, это была некоторая линия наблюдения за состоянием Персии и некоторая связь с Афганистаном. Они шли по главному врачебному управлению, под видом санитарных кредитов. Затем, кредиты по департаменту полиции, кажется, миллиона три. Кроме того, были сверхсметные кредиты.

Председатель. — А это все сметные кредиты?

Крыжановский. — Это все сметные кредиты, которые, вероятно, и теперь существуют, проходившие в законодательном порядке. Затем, к ним в дополнение, или отдельно от них, были кредиты сверхсметные, очевидно, из 10-миллионного фонда. Среди этих были кредиты на печать трех разрядов; об одних я знал, о существовании других — только догадывался. Одни кредиты, это — особый фонд, находившийся в непосредственном распоряжении министра внутренних дел; впоследствии он был присоединен к фондам главного управления по делам печати, а в мое время находился в распоряжении Столыпина; другие кредиты — на разного рода издания главного управления по делам печати; третьи — поддержка печатных изданий, издание газеты «Россия»; до 1909 года я не подозревал, что она издается на казенный счет, и думал, что это лишь дружественное издание.

Председатель. — Как велики фонды этих трех групп?

Крыжановский. — По делам печати — не знаю; вероятно, вы найдете это по справкам, которые поступали непосредственно по делам печати. Кредит на издание газеты «Россия», кажется, был в 200 или 300 тысяч. Выдача на поддержку периодических изданий в мое время была крайне ограниченная, и вся поддержка падала на суммы, которые расходовались по непосредственному указанию министра внутренних дел. Причина такого разделения, я думаю, была в том, что министр внутренних дел не хотел, чтобы все всё знали.

Иванов. — Вы изволили указать на порядок ассигнования сметный и из 10-миллионного фонда. Интересно было бы знать, почему суммы, отпускаемые из 10-миллионного фонда, зачислялись, по департаменту общих дел, затем перечислялись по департаменту полиции и затем из департамента полиции они уже попадали дальше, между прочим, по вашему распоряжению? В качестве товарища министра внутренних дел вы их получали?

Крыжановский. — Они передавались на хранение казначею департамента; в состав департаментских сумм их не включали. Причина заключалась в том, что казначей департамента полиции обладал единственным обеспеченным от огня и похитителей сундуком, другого надежного хранилища не было. Департамент полиции, может быть, об этих суммах и не знал, они хранились лично у казначея, и там велась вся отчетность по их расходованию. Все же документы, относившиеся к ним, были у министра внутренних дел и ему сдавались.

Иванов. — Вы изволили говорить, что из этих денег производились расходы, главным образом, на рептильные цели; а союзу русского народа из каких сумм выдавалось?

Крыжановский. — В мое время ничего не выдавалось.

Иванов. — Не помните ли такого обстоятельства: союз русского народа обратился к Столыпину с просьбой об ассигновании 30.000 на устройство типографии перед выборами 1906 года. Эта типография была образована, главным образом (по крайней мере, так объяснял член совета, который обращался к Столыпину), для печатания воззваний и предвыборной литературы. Затем к вам обратились с просьбой об отпуске, вы указали, что Столыпин отнесся сочувственно, и через Пуришкевича эти деньги были даны?

Крыжановский. — Ко мне союз русского народа никогда не обращался. Я помню, что, в начале своей деятельности, Столыпин выдал Дубровину деньги, не особенно большие; вероятно, они относились к обстоятельству, о котором вы изволите говорить.

Иванов. — Не был ли у вас гражданский инженер Тришатный?

Крыжановский. — Это сумасшедший? Какой-то Тришатный, не помню, был ли он у меня или письмо прислал.

Иванов. — Он был у вас. Столыпин к вам его направил.

Председатель. — Вы ему дали деньги?

Крыжановский. — Я могу указать на отношение Столыпина к правым организациям. Дело заключалось в том, что, по случайному стечению обстоятельств, доктор Дубровин находился у Столыпина в приемной в тот день, когда была брошена бомба, разрушившая его дачу, и подал помощь его детям. После этого он бывал у Столыпина несколько раз и обращался к нему за денежной помощью, не знаю — на типографию ли, но на какие-то издания. Он получил, может быть, ту сумму, которую вы изволили назвать; но чтобы Тришатный получал деньги, я не помню. Когда Столыпин ближе познакомился с союзом русского народа, он порвал с ним сношения. Если вы развернете газету «Русское Знамя», то вы найдете много ругани против Столыпина и против меня; они меня недолюбливали. Отношения Столыпина с этими господами ограничились, самое большое, двумя месяцами.

Председатель. — Эти деньги, которые выдавались по вашим письмам казначею департамента полиции, предназначались для склонения печати на сторону правительства?

Крыжановский. — Там были разные расходы, производившиеся по непосредственному указанию Столыпина. Деньги эти выписывались, Столыпин передавал курьеру, который эти деньги разносил, приносил квитанции, мы со Столыпиным эти квитанции проверяли.

Председатель. — Был список лиц и учреждений, издававших эти органы и получавших деньги?

Крыжановский. — Я могу назвать все эти расходы; к сожалению, у меня нет заметок. У меня были точные заметки, по которым можно было всю картину восстановить, но у меня это все разграблено 1-го марта. Моя квартира подвергалась три раза разгрому. 1-го марта солдаты и штатские люди разграбили шкаф и все похитили; я думаю, там были эти заметки.

Председатель. — Вы предполагаете это или утверждаете?

Крыжановский. — Их у меня нет. Вместе с моими деньгами все похищено. Впоследствии, 3-го марта, из моего стола вынули заметки личного характера и все, что было денежного, все было похищено начисто. Так что сумму и дату я вам сказать не могу; но я могу сказать, кого поддерживали.

Председатель. — Сколько денег прошло через ваши руки с 1906 года по день вашего ухода, т.-е. по октябрь 1911 г.?

Крыжановский. — Боюсь точно сумму сказать, но это легко установить по данным департамента общих дел; эта сумма была, вероятно, тысяч 50 в месяц, может быть, 55. Следовательно, в годы 1910, 1909, 1908 это составляло тысяч 600 в год. В 1906 году были небольшие ассигнования, в 1907 году не помню, были ли. Если считать 1909, 1910, 1906 — 1908, эти 5 лет, могло быть от 2 миллионов до 3.

Председатель. — Не было ли больше? У меня имеется вашей рукой написанная заметка, из которой я вижу, что с 21-го августа 1909 года по 15 марта 1911 года через ваши руки прошло 1.156.000. Значит, года за полтора 1.200.000.

Крыжановский. — Так оно и выходит, если было 650.000 в год.

Председатель. — (Предъявляет документ.) Будьте любезны посмотреть, это вашей рукой написано?

Крыжановский. — Да. 1.156.000 синими чернилами — не моей. Это, очевидно, справка, данная казначею для проверки выданных сумм.

Председатель. — Нужно считать, что вами действительно была выдана эта сумма?

Крыжановский. — Да, вероятно.

Председатель. — Чем же объяснить, что сумма почти в 3 миллиона не имеет никаких оправдательных документов? Вас это не беспокоило?

Крыжановский. — Оправдательные документы все были.

Председатель. — В вашем денежном шкафу? Значит, мы должны их найти?

Крыжановский. — Не думаю, потому что, в большинстве случаев, эти документы Столыпин уничтожал.

Иванов. — В государственный контроль они не попадали?

Крыжановский. — Нет, не попадали.

Председатель. — Вас не беспокоило то, что вы выдавали 3 миллиона казенных денег и не представили, куда следует, расписку в их израсходовании?

Крыжановский. — Я представлял Столыпину.

Председатель. — По крайней мере, у вас должна быть запись?

Крыжановский. — У меня был перечень с отметками министра внутренних дел, но, к глубокому моему сожалению, все это у меня изъято. Так что я никаких оправдательных документов представить сейчас не могу. Надобности особой беспокоиться не было, потому что министр внутренних дел от меня же принимал все эти документы.

Иванов. — Денежных книг не велось?

Крыжановский. — Денежной книги, по распоряжению Столыпина, никакой не велось.

Председатель. — Вы это объясняете секретностью самого дела?

Крыжановский. — Нежеланием оглашать. Одно время была заведена книга, но он ее затребовал и, как я знаю, уничтожил.

Председатель. — Чем же объясняется то, что траты после вас остались те же, тем не менее, в делах государственной канцелярии сохранились расписки в получении денег для аналогичных целей?

Крыжановский. — Эти суммы, по действующему правилу, известному товарищу государственного контролера, передавались в личное распоряжение, по личному доверию министру внутренних дел; какую форму личной отчетности он устанавливал внутри, по отношению к себе, та и действовала. Угодно ему было иметь оправдательный документ, он имел, угодно бросить в печку, бросал. Это было делом личных взглядов всякого министра. Он деньги эти получал и отчеты по ним формальные представлял государю; засим, он не был связан никакими правилами контроля. Если оставались следы от этих расходов, то это, так сказать, лично им соблюдалось. Эти расходы производились не мной, а курьером, который жив, хотя, вероятно, очень стар.

Председатель. — Курьером. Меньшагиным?

Крыжановский. — Да.

Председатель. — Но он не был казначеем, он не вел отчетности бухгалтерской. Он, вероятно, может удостоверить, что передавал деньги, но не может удостоверить, сколько передавал?

Крыжановский. — У него были записные книжки, которые он представлял министру внутренних дел. Я помню, одна была у меня; но все, к сожалению, изъято, вместе со всеми моими денежными документами. Грабители похитили мои личные деньги и деньги, принадлежавшие Куломзину, которому пришлось заплатить из моих кредитов, все мои полисы, все, что там было.

Председатель. — Чем же объясняется, что эти выдачи продолжались и после вас, там сохраняются оправдательные документы, а за ваше время — нет?

Крыжановский. — Столыпин все оправдательные документы бросал в печку. Он считал, очевидно, неудобным хранить их; а какие были порядки впоследствии, мне неизвестно. После смерти Столыпина эти кредиты, я знаю, были сокращены весьма сильно, их более не выдавали.

Председатель. — Т.-е., на рептильные издания?

Крыжановский. — Особый фонд. Небольшие кредиты, которые сохранились, были передвинуты в главное управление по делам печати.

Председатель. — Вы можете, тем не менее, представить список изданий и количество денег, которые вы выдавали?

Крыжановский. — Количество я могу сказать только приблизительно.

Председатель. — Будьте добры это сделать сейчас. Какие вы можете указать?

Крыжановский. — Это приблизительно была та же литература, о которой впоследствии я читал в газетах, целый рад изданий среднего направления, если угодно, я могу перечислить.

Председатель. — Среднего, в каком смысле?

Крыжановский. — Национального, умеренно правого.

Председатель. — «Русское Знамя» и «Земщину» вы считаете умеренно правыми газетами?

Крыжановский. — «Земщина» в лице Маркова получала. Я не знал, на какой предмет Маркову выдавалось, и только впоследствии встретил Янчевского, издателя «Земщины», и спросил: «вносил Марков в кассу деньги?». Он сказал «да», и назвал сумму — 10.000 или 12.000, которая выдавалась. Если угодно, я перечислю, главным образом, отдельных лиц, которые получали кредиты.

Председатель. — Какие же это издания?

Крыжановский. — Разрешите мне, для облегчения памяти, расположить их географически, начать от Волги: «Казанский Телеграф» получал пособие в лице его редактора Ильяшенко. Газета, издававшаяся в Саратове, которая была основана при Столыпине, не то «Волга», не то «Волжский Вестник», получала более или менее регулярные выдачи в лице предводителя дворянства Ознобишина. Засим газета «Симбирянин», издававшаяся в Симбирске, получала через губернского предводителя дворянства Поливанова. Засим газета «Орловский Вестник», издававшаяся в Орле, сколько помнится, выдачи на нее производились губернатору Андреевскому. Засим какая-то «Маленькая Газета» получала от Столыпина в Ельце.

Председатель. — Сколько приблизительно на «Орловский Вестник»?

Крыжановский. — «Симбирянин» получал тысячи две в месяц; приблизительно в этом размере получал и «Орловский Вестник». «Волга» и «Казанский Телеграф» получали случайные более крупные ассигнования, от времени до времени. Затем получала газета, издававшаяся в Воронеже Берновым, «Националистический Листок», — тысячи три. Если желаете проверить правильность показаний, вы можете установить в государственном банке, через который обыкновенно большинство сумм передавалось телеграфными переводами. Следы там, вероятно, остались. Затем, из газет провинциальных, выдавалось года полтора «Харьковскому Вестнику» и журналу «Мирный Труд», издававшимся в Харькове.

Председатель. — Сколько?

Крыжановский. — Он получил, в общей совокупности, тысяч 40–50. Засим поддерживалась газета «Витебские Ведомости», издававшиеся в Витебске, не помню кем. Это тоже через витебского губернатора. Газета «Минское Слово», на нее выдачи производились через минского архиерея, кажется, Михаила. На «Черниговское Слово» выдавалось пособие через черниговского губернатора Хвостова, затем — Маклакова. Из изданий петроградских получала газета «Колокол», сколько мне помнится, тысяч 40. Из петроградских изданий Марков получал на издание газеты «Земщина», что было впоследствии подтверждено редактором, который, я помню, назвал тогда 10 или 12 тысяч в месяц. Эта цифра колебалась, но я помню, что тогда редактор газеты назвал ту самую сумму, которая выдавалась. Из изданий отдельных вначале было выдано, не знаю на что, доктору Дубровину; на типографию газеты «Русское Знамя» или на какие-либо другие надобности тысяч 30–40.

Иванов. — А Булацелю в 1906 г.? Он был одно время редактором «Русского Знамени»?

Крыжановский. — Я должен сказать, что, помимо известных мне кредитов, в распоряжении Столыпина бывали кредиты неизвестные. Мне известно, что у него был текущий счет в банке; по этому счету деньги выдавались ему лично из министерства финансов под расписку и не проходили через департамент общих дел. Я говорю только о тех, которые проходили через департамент в общем порядке ассигнования, но был специальный порядок ассигнования, о котором мне неизвестно.

Иванов. — А Пуришкевич получал?

Крыжановский. — Пуришкевич получал на свое обширное издание «Книга русской скорби», 8 или 9 томов. Потом он получал на журнал «Прямой Путь», издававшийся здесь, в Петрограде. Засим из этого же фонда покрывались расходы на разного рода издания непосредственно Столыпина или разных лиц. Все речи, сказанные Столыпиным, переведены на все европейские языки. Затем брошюры, которые издавал Гурлянд, «Правда о кадетах»; разные полемического свойства издания, которые распространялись в огромном количестве экземпляров, весьма дорого стоили; затем очень крупные ассигнования из этих средств получал покойный ныне Демчинский; в общей сложности он получил тысяч 300, не меньше, а может быть, больше. Эти деньги выдавались ему на пропаганду мысли об интенсивной культуре. Вы изволите знать, что тогдашнее правительство основывалось на насаждении мелкого землевладения и на направлении земледельческой мысли в русло интенсивной культуры, представителем и носителем идей которой был этот самый Демчинский. Он издавал журнал «Зерно» или «Хлебопашец» и ездил по всей России с пропагандой своей идеи. Первоначальные его отношения были несколько другие: он издавал какую-то газету, которая очень ругала Столыпина, и в то же время просил субсидии. Какое-то между ними на этой почве соглашение состоялось, и Демчинскому были выданы деньги. Газетка исчезла, и он перешел на пропаганду этой культуры. Я думаю, что этой культурой он лично увлекался не ради денег, но тратил он чрезвычайно большие суммы. Лично он получал, кажется, выдавал своему сыну, затем у него были три спутника или помощника, которые получали казенное содержание и билеты. В течение ряда лет он находился в разъездах по России, читал показательные лекции, и т. д.

Иванов. — Чем же объясняется, что на такую цель расходовались секретные суммы? Это цель, на которую могли быть расходы и не секретные?

Крыжановский. — Могли быть, но правительство тогда не делало разницы.

Председатель. — Почему оно делало секрет?

Крыжановский. — Для того, чтобы не компрометировать лицо; если бы сказали, что Демчинский распространяет свою идею на счет правительства, к нему всякое доверие подорвано было бы; его бы считали не техником, а искателем денег. Я думаю, что такое соображение было. Но думаю, что это был человек искренно убежденный. Я не знаю, с точки зрения сельско-хозяйственной, насколько эта культура пустила корни, но Столыпин и главное управление земледелия в то время чрезвычайно сильно ее поддерживали.

Председатель. — Есть у вас в памяти еще какие-нибудь цифры?

Крыжановский. — Да. Была поддержка иностранной печати, которая производилась по требованию министерства иностранных дел.

Председатель. — Это тоже через вас шло?

Крыжановский. — Это выдавалось Столыпиным.

Председатель. — Мы говорим о тех значительных суммах, которые прошли через вас.

Крыжановский. — Я не знаю, кому он передавал, в тех случаях, когда сам выдавал и делал отметки.

Председатель. — Позвольте понимать, что все, о чем вы до сих пор говорили, проходило через ваши руки; это — ваш, несколько странный в смысле формы, отчет в этих суммах.

Крыжановский. — Так точно.

Председатель. — Будьте добры еще вспомнить.

Крыжановский. — Относительно Пуришкевича я упомянул, издание столыпинское упомянул; затем разного рода брошюрки, посвященные вопросам дня, издавались на эти деньги, которые, по распоряжению Столыпина, давались кому-то; но это небольшие суммы.

Председатель. — Через вас это шло?

Крыжановский. — Ничто через меня не шло, я был здесь обер-кассиром.

Председатель. — Зачем же товарища министра внутренних дел обращать в кассира?

Крыжановский. — Очевидно, для того, чтобы не посвящать низших агентов. Расходы производились не мной, а по распоряжению Столыпина.

Председатель. — Вам данному?

Крыжановский. — Распоряжения он давал, в огромном большинстве случаев, непосредственно Меньшагину. Меньшагин деньги разносил и приносил документы.

Председатель. — Простите, как же вы могли терпеть такой порядок? Вы выписываете суммы, а расходуются они Меньшагиным, по распоряжению Столыпина. Почему же Столыпин сам не выписывал эти суммы?

Крыжановский. — Не могу сказать, установился такой порядок. Этого порядка я держался.

Председатель. — У вас есть еще что-нибудь?

Крыжановский. — Были еще мелкие издания какого-то Ярмонкина. Он непосредственно обращался к Столыпину, кажется, издатель журнала «Зорька». Затем на некоторые издания получал протоиерей Восторгов, довольно известный московский проповедник.

Председатель. — Проповедник чего?

Крыжановский. — Всякой всячины… проповедник церковно-политический был; но, в качестве проповедника, он известен, как проповедник церковный. Затем губернаторам выдавалось на поддержку «Губернских Ведомостей». У Столыпина была идея, из которой ничего не вышло, из «Губернских Ведомостей» сделать органы для проведения правительственных идей на местах. Поэтому большинству губернаторов внутренних губерний было выдано по 10.000 рублей. Это само по себе составляло крупную сумму, около полмиллиона или более рублей. Потом издания, которые я уже называл. 10–12 тысяч ежемесячно выдавалось Маркову, 5000 Демчинскому, «Симбирянину» 2000, «Орловскому Вестнику» приблизительно 2000. Остальное — на те издания. Столыпин время от времени все документы тщательно проверял, уничтожал и открывал новый кредит.

Председатель (предъявляет документ). — Вы можете подтвердить правильность составления этой ведомости?

Крыжановский. — Эта ведомость, вероятно, была составлена по моему же требованию, для периодической проверки. Это, очевидно, ведомость, составленная к тому времени, когда Столыпин сводил счет, в 1909 году. Я помню, что в 1909 г. он составлял всеподданнейший отчет, в котором точно перечислил израсходованные суммы. Этот отчет остался в его личном архиве. После этого он оправдательные документы бросил в печку, так как кредиты считались поконченными.

Председатель. — Какие же документы бросил в печку Столыпин и какие документы были у вас похищены 1 марта из денежного ящика?

Крыжановский. — У меня была опись всех произведенных расходов и тех документов, которые были Столыпиным приняты к учету. Этих описей у меня должно было быть три или четыре. Засим после смерти Столыпина все, что оставалось на руках, было сдано под расписку Макарову. Макаров жив и может подтвердить, что все это принял. Тогда всякая ответственность была ликвидирована. В этих трех описях документов точно было перечислено, что и кому выдано; на них имелись отметки Столыпина, что он все документы принял. Все это было, но, к сожалению, у меня ничего сейчас нет, за исключением ссылки на Макарова, который может удостоверить, что он принял оставшиеся документы, в чем и выдал расписку.

Иванов. — Вы помните, какая сумма? 49.000 наличных денег?

Крыжановский. — Наличными деньгами было тысяч 5 или 8.

Председатель. — Если сопоставить данные ведомости, которую вы изволили обозреть, с вашей записочкой, которая является, по вашим словам, справкой кассира…

Крыжановский. — Т.-е. не справкой кассира. Очевидно, она была дана курьеру, чтобы он от кассира представил точную опись того, что передано.

Председатель. — То окажется, что, по грубому подсчету, через ваши руки прошло 3.200.000.

Крыжановский. — Что-нибудь в этом роде.

Председатель. — Занесите в протокол, что предъявлена ведомость о расходовании сумм особого фонда с 10 октября 1906 года по 20 августа 1909 года и справка «о суммах, выданных мне» с 21 августа 1909 года по 15 марта 1911 года. Синим карандашом не рукой С. Е. подведен итог 1.560.000 рублей, что, в совокупности, дает 3.168.000 рублей.

Крыжановский. — Я думаю, что еще могут быть данные о расходовании этих сумм в личном архиве Столыпина; но, как вам известно, архив Столыпина находится в руках профессора Шимана, и нам недоступен.

Председатель. — Почему он попал к профессору Шиману?

Крыжановский. — Весь этот архив со всевозможнейшими историческими документами был захвачен германцами во время наступления. Как я читал в газетах, или слыхал от Нейдгарда, весь этот архив перевезен в Берлин, и профессор Шиман, большой историк, который ведает делами России, его разбирает. Весьма вероятно, что многое, например, всеподданнейшие доклады (1909 года 20 августа; я вспоминаю, я осенью всегда уезжал; очевидно, к этому времени был составлен всеподданнейший доклад Столыпиным относительно произведенных расходов), в его бумагах осталось. Товарищ контролера знает, как это делалось обычно. Конечно, чисто формальный всеподданнейший доклад.

Председатель. — А какие процентные бумаги принадлежали особому фонду и находились в вашем распоряжении?

Крыжановский. — Это было без моего ведома. Директор департамента полиции Зуев, ревизуя кассу и узнав о существовании этого фонда, передал часть в государственный банк, где она и хранилась. Засим одно время было так, что однажды, с согласия министра финансов, были разменены какие-то процентные бумаги департамента общих дел; из них внесли заимообразно в фонд, а впоследствии это покрыло министерство финансов. Это — капитал, который остался в департаменте общих дел. У меня на руках не было никаких процентных бумаг.

Председатель. — Суммируя то, что вы изволили сказать, приходится констатировать, что мы имеем перед собой книги, в которых с бухгалтерской точностью записаны суммы, вами выдававшиеся, но в данный момент нет никаких следов того, чтобы вами выдавались известные суммы, кроме косвенных расписок в государственном банке.

Крыжановский. — Дело заключается в том, что Столыпин не дозволял вести книги. У меня была заведена книга для записи, он ее взял. Я говорил, что это неудобный порядок. Он мне сказал, что и у кассира департамента полиции он тоже все взял. Поэтому я не беспокоился, а книги, бывшие у меня, он взял и запретил вести. Что сделал Макаров с переданными ему документами, я не знаю. Я их ему сдал под расписку.

Иванов. — Они имеются?

Крыжановский. — Вероятно, имеется и то, что Макаров выдал расписку, когда я уходил из товарищей министра; я был заграницей август и сентябрь. Был назначен Макаров, которому я сдал все и взял расписку, она, вместе с другими документами, исчезла.

Председатель. — Эти деньги из особого фонда касаются расходов правительства на печать, это — так называемый рептильный фонд?

Крыжановский. — Рептильный — не совсем то; положим, можно и под это название подвести.

Председатель. — Что же особый фонд завелся только с октября 1906 года, до этого времени его не существовало?

Крыжановский. — Этого я не могу сказать. Впоследствии я случайно узнал; когда мне пришлось быть в Государственной Думе при рассмотрении сметы, меня спросили в комиссии довольно ехидно, на какие средства издается газета «Россия». Я сказал, что это издание частное. Я об этом сказал Столыпину, который меня спросил: «Разве вы не знаете, что она издается на казенный счет?». Я навел справки, какие были еще расходы по главному управлению по делам печати, и просил Столыпина сказать. Он показал список. Тут я обнаружил и такое издание, как газета «Симбирянин», она получала и отсюда, но иногда забегала в главное управление по делам печати и там дополнительно получала некоторые суммы.

Председатель. — Вам Столыпин приказал или вы сами распоряжались?

Крыжановский. — Моего распоряжения не могло быть. Столыпин устанавливал, давал перечень расходов курьеру, я выписывал деньги, курьер разносил и приносил документы.

Председатель. — А вы спрашивали отчет об израсходовании этих денег?

Крыжановский. — Нет, они, может быть, отчитывались перед Столыпиным. Я знаю, что губернаторы представляли некоторые отчеты. Я думаю, что разные лица давали ему какой-нибудь суммарный отчет; мне лично никакого отчета никто не давал. Это был расход на веру бывшего министра внутренних дел. Я думал, что деньги выдавались Маркову и его компании, и мне было в высшей степени тягостно знать об этом факте. Впоследствии, встретившись с Янчевским, я спрашивал его: «Марков передал вам деньги?». Он говорит: «Передавал». «А сколько?» Он назвал сумму. Так что мое предположение, что он лично тут кормился, было совершенно неправильно.

Председатель. — Когда был этот разговор?

Крыжановский. — Это было значительно после того, как я ушел из товарищей министра внутренних дел.

Председатель. — К этим тратам относится следующее место в вашей записке о Столыпине: «Столыпину принадлежит и введение в обиход управления подкупа общественных деятелей. Справедливость требует сказать, что деятели эти вообще проявили большое тяготение к деньгам. Выдачи делались иногда под благовидным предлогом пособий на издания или разные полезные общественные начинания, а иногда и в голом виде».

Крыжановский. — Главным образом, это относится к Демчинскому. Газета была куплена. Затем, Шарапов что-то получал.

Председатель. — «Многие члены 3-й Государственной Думы получали эти выдачи, а были и такие, которые состояли и на жаловании». Кто это?

Крыжановский. — Был Марков с целой группой, я думал, что эта группа получает. Был Володимеров, их было 5 человек, я думал, что они лично получают.

Иванов. — А Пуришкевич получал?

Крыжановский. — Пуришкевич деньги получал, но я глубоко убежден, что он ни одной копейки в карман не положил; он был в таком состоянии, что был даже описан судебным приставом.

Председатель. — Это, по вашему мнению, свидетельствует о том, что он не получал денег? А не свидетельствует это о том, что в результате от полученных денег ничего не оставалось?

Крыжановский. — Жизнь всех людей более или менее известна, их траты, их образ жизни, их занятия. О Пуришкевиче никогда не было слышно, чтобы он кутил или что-нибудь лишнее на себя тратил. Затем, выдачи производились в Харькове профессору Вязигину; вложил ли он эти деньги в издание или они остались в качестве барыша от этого издания, я не знаю. Затем выдавалось на издание газеты «Минское Слово». Был прикосновенен Шмидт,[95] весьма несимпатичная личность; очень возможно, что он клал эти деньги в карман.

Родичев. — Это бывший шпион?

Крыжановский. — Нет, я рассматривал это дело. Человек очень скверный, но, повидимому, не шпион. Я потом узнал данные, он судился в старые годы за то, что обманным образом продал иностранцам подложный план минных заграждений Кронштадта, и был обвинен в обыкновенном мошенничестве, но, по высочайшему повелению Александра III, дело слушалось в военном суде, и он был приговорен не за мошенничество; тут было признано что-то вроде измены. Затем он был помилован и был членом городской думы в Минске. Когда его избирали, выяснилось все это дело, и он был, по постановлению Думы, признан неимеющим полномочий.

Председатель. — Вы не помните, в связи в этим Шмидтом, было обвинение в составлении погромных прокламаций?

Крыжановский. — Я должен сказать, что я всегда относился совершенно отрицательно ко всяким слухам о том, что правительство разводило какие-нибудь погромы. Я убежден, что Плеве никогда никаких погромов не устраивал; но лица, имевшие касательство к правительству, могли, за свой страх, что-нибудь организовывать.

Председатель. — Вам не известен при Комиссарове факт напечатания погромных изданий в самых стенах департамента полиции, в так называемой пробковой комнате?

Крыжановский. — Да, я слышал, и, может быть, даже отметил в записках свое отрицательное отношение к таким господам, как Комиссаров и Герасимов. Вообще, это были личности весьма темные, об этом я не скрою. О факте напечатания прокламаций я помню, но не знаю, насколько это серьезно. За всю 15-летнюю службу я от этих сфер отделялся каменной стеной.

Председатель. — Кто из членов Думы состоял на жалованьи?

Крыжановский. — Я полагаю, Марков с компанией.

Председатель (читает). — «Были члены, вошедшие в Думу, заручившиеся обещанием выдачи содержания. Такие назывались командированными в Думу. Конечно, они принадлежали по преимуществу к правому крылу».

Крыжановский. — Я должен сказать, что Столыпин относился вообще скептически. Многое, что здесь отмечено, сказано с его слов. Да, я забыл сказать, что были выдачи на поддержку Галицийской газеты, гр. Бобринскому.

Председатель. — Далее, вы изволили быть участником роспуска 2-й Государственной Думы и последующего изменения государственного закона о выборах?

Крыжановский. — Во 2-й Думе я редко бывал, ибо круг моей деятельности, как товарища министра внутренних дел, был чисто специальный.

Председатель. — Вы пишете в своих записках: «Вторая Дума была в сущности еще хуже первой, как по необразованному радикализму, так и по неспособности к какому-либо полезному труду. Стало очевидным, что без изменения избирательного закона и без предоставления решающего голоса тем слоям населения, которые воспитались на земской работе, нельзя получить Думу, способную к государственной деятельности». Затем вы рассказываете вкратце историю создания нового избирательного закона, который написан вами. Скажите, к какому времени относится начало работ по созданию этого закона?

Крыжановский.— Вероятно, к началу мая; все это было сделано чрезвычайно скоропалительно. Если вы изволили сличить закон 1907 года, то, в конце концов, изменения коснулись весьма немногих пунктов. Были совещания совета министров, на которых я не был. Я позволю себе сослаться на лицо, имевшее отношение к правительству, на Шванебаха, который являлся представителем течения, полагавшего, что необходимо Думу совершенно не созывать. Он подавал какие-то записки по этому предмету наверх. Он не состоял в совете министров, но я слышал, что он был представителем того течения, чтобы Думу не созывать и ограничить срок представительства государственного совета. Кто еще примыкал к этому, я не знаю, но про Шванебаха знаю, потому что мне приходилось с ним лично говорить. В совете министров, в моем присутствии, были суждения об основаниях изменений. Это было в мае, может быть, в апреле 1907 года, хотя вопрос об этом возникал еще в 1906 году, в промежутке между 1-й и 2-й Думами.

Председатель. — Вы не можете вспомнить точно?

Крыжановский. — Это можно установить по протоколам совета министров.

Председатель. — Но вам известно (вы, кажется, отмечаете в своих записках), что совет министров конспирировал свои работы по поводу этого закона настолько, что высшее правительственное учреждение не вело журналов и протоколов.

Крыжановский. — Я знаю, что были заседания вне моего присутствия; в моем присутствии было, кажется, только 2 заседания.

Председатель. — Что же было на этом заседании?

Крыжановский. — Обсуждался вопрос о форме избирательного закона, причем в совете министров было два течения; одно стояло за то, чтобы выборы были произведены на началах сословной раздельности, проведенной от начала до конца; другое стояло за сохранение существующей системы, при условии некоторого пропуска через фильтр более крупного землевладения, с обеспечением за каждым разрядом населения хотя бы одного представителя в Думу. Я лично, со своей стороны, всегда стоял за то, чтобы устанавливались выборы от уездного земства. Но эта мысль была отвергнута, и совет министров остановился на системе, которая была принята. Тогда, в соответствии с постановлением совета министров, редакция была проведена чрезвычайно быстро.

Иванов. — А не возникал вопрос, насколько это закономерно?

Крыжановский. — Выдвигалось на вид соображение о том, что это является несомненным нарушением закона; но этому Столыпиным противополагалось другое утверждение, имевшее некоторое значение; он делал ссылку на историческую учредительную власть государя и на то обстоятельство, что дарованные в 1905 году законы не подкреплены присягой. Император присяги не приносил, и только наследник, при вступлении на престол, принесет присягу на незыблемость этих законов; сам же император не был связан и, следовательно, полноту власти сохранял. Помнится, эта мысль выражена в манифесте, составленном Столыпиным в 1907 году. Я его точно не помню. В этом манифесте он проводил мысль об исторических или учредительных правах короны. Вот, каким образом совет министров смотрел на этот вопрос.

Председатель. — Значит, возобладало мнение, что слово носителя верховной власти имеет значение только тогда, когда оно подкреплено присягой, а если оно не подкреплено, то это не имеет никакого значения?

Крыжановский. — В той форме, как вы изволите говорить, я не помню, чтобы кто-нибудь ставил вопрос; но что учреждение может быть изменено той же учредительной властью.

Председатель. — Причем обязательным считалось только то, что подкреплено присягой?

Родичев. — Вы выразились так, что Столыпин стоял до 3-го июня перед дилеммой: или совсем уничтожить Государственную Думу, или изменить избирательный закон. Кто же поставил эту дилемму, т.-е. было у него чье-нибудь волесоизволение?

Крыжановский. — Относительно высочайшего волесоизволения я не знаю. Было течение, во главе которого был Шванебах и другие, находившиеся в контакте со сферами. Но это было вне пределов моего ведения.

Родичев. — Так что вашу фразу следует понимать, как вывод, а не как констатирование факта?

Крыжановский. — Мое впечатление было (из того, что я слышал от Столыпина и из совета министров), что влиятельные круги в то время решительно настаивали на том, чтобы Дума была прикрыта. Говорили о 5–10 годах; не имелось в виду совершенное ее упразднение, а только приостановка действия Думы.

Председатель. — Т.-е., по турецкому образцу, где парламент был уничтожен внешним путем, приостановлением его деятельности?

Крыжановский. — Мы видим это и в новейшей истории Австрии, где парламент тоже не созывался. Так как я при формальных суждениях не присутствовал, я не могу сказать, какую форму предлагали; но думаю, что предлагали форму приостановки Думы с тем, чтобы в это время действовал государственный совет. Столыпин с этим течением чрезвычайно боролся и нашел выход в некотором компромиссе, который, удовлетворяя настояниям этих кругов (относительно исправления недостатков избирательного закона с их точки зрения), в то же время спасал существование Думы.

Родичев. — Когда началось обсуждение, Столыпин заручился мнением императора?

Крыжановский. — Я этого не знаю, но когда я писал закон, то была его ссылка, в которой он говорил, что высочайше было повелено, чтобы ни один из разрядов населения, уже имевший голос, не был этого голоса лишен; что может быть сокращено влияние классовое, но чтобы от каждого класса был представитель; Столыпин не мог действовать в данном случае за свой счет; очевидно, он и вверху и в общественных кругах настаивал на необходимости сохранения Думы. Это мне представляется совершенно несомненным.

Председатель. — Вы не помните, когда он употребил эту фразу, что государь желает, чтобы все классы были представлены?

Крыжановский. — Я не помню, было ли это сказано в совете министров или лично.

Родичев. — Это было, должно быть, в мае или в конце июня; во всяком случае, время было предшествующее самому акту.

Председатель (показывает бумагу). — Скажите пожалуйста, каково происхождение этой бумаги, которую, по ее содержанию, можно назвать политическим обвинительным актом против председателя второй Государственной Думы и которая у вас найдена?

Крыжановский. — Я припоминаю эту бумагу. Она исходит не от меня. Это копия, которую я снял с документа, бывшего у Столыпина. Очевидно, она была составлена на основании стенографических отчетов. Не составлял ли ее чиновник особых поручений при Думе, фамилия его, кажется, Куманин; на обязанности его лежало предупреждать, что предполагается к слушанию, вести запись для доклада и т. д.

Председатель. — Этот чиновник состоял в должности заведывающего министерским павильоном?

Крыжановский. — Да, он вел переговоры с комиссиями, уведомлял министров, содержал в порядке все справки.

Председатель. — Причем его обязанности простирались не только на то, что он мог слышать, но и на то, чего он не должен был слышать; т.-е., повидимому, он должен был немножко…

Крыжановский. — Подслушивать?

Председатель. — Да.

Крыжановский. — Нет, председатель Государственной Думы его не допускал бы.

Председатель. — Но каким образом у вас могла очутиться справка, составленная 13 мая 1907 года?

Крыжановский. — Я не могу сказать. Может быть, кто-либо из членов Государственной Думы мог передать. Вероятно, она была взята из тех бумаг, которые были сохранены у меня, как воспоминания о Столыпине.

Председатель. — Но ведь это — императорский экземпляр?

Крыжановский. — Нет. Позвольте мне посмотреть машинку, на которой писалось. Это копия, снятая моим писцом. Не было ли тут какой-нибудь всеподданнейшей записки?

Председатель. — То, что вы изволили рассказать, есть подготовка к перевороту 3-го июня в недрах совета министров. Государю была представлена эта маленькая записка, направленная против председателя второй Государственной Думы.

Крыжановский. — Вероятно, она была представлена для предстоящих бесед государя с председателем Думы.

Председатель. — Не помните ли вы еще другого «счастливого случая» (как вы здесь метко говорите), который послужил поводом к роспуску второй Государственной Думы и к изменению порядка избирательного закона? Вы здесь говорите: «едва ли не стараниями Герасимова и неопытностью Столыпина объясняется счастливое для него возникновение заговора среди членов Государственной Думы».

Крыжановский. — Слово «счастливый» следует понимать в кавычках.

Председатель. — После смерти Столыпина выяснились некоторые обстоятельства, как бы говорившие в пользу того, что полиция, если не выдумала все это дело, то, как вы деликатно выразились, округлила его и содействовала пополнению в деятельности этих господ необходимых признаков преступления, а может быть, и создала кое-какие доказательства. Конечно, сам Столыпин не при чем, но от Герасимова и компании всего можно ожидать. Так что вот какие факты стали известными.

Крыжановский. — Вы можете проверить все это. Вы можете спросить членов Думы, участников в деле, они скажут вам начистоту, что было. Но должен сказать, что потом слышал краем уха, будто какие-то обвинения против Герасимова и всей этой компании были. Впоследствии, помнится, в печати были оглашены кое-какие данные. Я не помню фамилии, задержана была какая-то дама, которая подкидывала какой-то документ, план вооруженного восстания; это, может быть, было верно.

Председатель. — Несомненно даже верно, как теперь известно. Вы имели в виду Шорникову и Бродского.

Крыжановский. — Да, Шорникову. Но так как я у дел не был, то я просто отметил. Здесь я, вероятно, согрешил против Герасимова. Герасимов производил впечатление несимпатичное. В министерстве ходили слухи, что они пополнили доказательствами. Но я очень рад слышать от вас, что это неправда.

Председатель. — Мы можем сказать, что, к сожалению, это правда.

Крыжановский. — То-есть, документы были переданы?

Председатель. — Сочинены агентами охранного отделения.

Крыжановский. — То-есть, как? Весь заговор или нет?

Председатель. — Основные моменты этого заговора.

Крыжановский. — Значит, его вовсе не существовало?

Председатель. — Он существовал, но впервые был сочинен агентами охранного отделения. Был просмотрен Герасимовым и Столыпиным.

Крыжановский. — Нет, Столыпиным не может быть. Я не особенно симпатично относился к Столыпину, два раза, будучи товарищем министра, я подавал в отставку, хотел с ним развязаться, держался в отношениях личных далеко, хотя и пользовался его доверием; но я скажу, что обвинение против него неправильное.

Председатель. — Вы думали несколько иначе: «Когда выяснилась невозможность жить со второю Думою и необходимость в чрезвычайном порядке изменения избирательного закона, вдруг, как по щучьему велению, возникло среди левого крыла Думы преступное сообщество для ниспровержения государственного строя, с созданием и участием нижних чинов петербургского гарнизона и с прочими проявлениями необразованного радикализма, мании величия и инородческой злобы к России, которыми так богата была вторая Дума. Раскрытие этого дела смутило всех, у кого осталось разумение в голове, и многих заставило прикусить языки. Оно сразу оправдало и роспуск Думы, и новый избирательный закон, изданный учредительной властью царя, и ограничение в этом законе доступа в Думу темным слоям населения, и сокращение представительства инородческих окраин, и решительные меры правительства по созданию Думы русской и государственной».

Крыжановский. — Если изволите раньше посмотреть, я уверен, вы найдете указание на то, что я никогда не верил в провокационную деятельность Столыпина. По-моему, он абсолютно не был способен. Он был человек, скажем, несколько наивный, невзирая на все данные. Он доверчив был. Он как-то слушал всякого, кто подвернется. Оставался под впечатлением последнего говорившего. Столыпин, угрожая моменту, разъяснял те или иные выходки полиции. Эта история мне казалась подозрительной, именно по ее совпадению; впоследствии я слышал про эту, как вы изволили назвать, Шорникову. А так как Герасимов и вся компания были в высшей степени подозрительны, то могло быть. Но я убежден, что Столыпин здесь не при чем.

Председатель. — Так что вы объясняете большим счастьем Столыпина то обстоятельство, что как раз в тот момент, когда ему нужно было найти основание для роспуска Думы и для изменения избирательного закона, в министерстве внутренних дел нашлись люди, Герасимов и компания, которые через своих двух агентов все это устроили? Так что это счастливое для Столыпина совпадение?

Крыжановский. — «Счастливое» в кавычках. Но неужели весь заговор до самого основания был выдуман?

Председатель. — В значительной мере.

Крыжановский. — Но фундамент был какой-нибудь?

Председатель. — Да какой же может быть фундамент у провокации? Вы не изволите сейчас припомнить, к какому времени относится начало расследований по делу фракции Государственной Думы?

Крыжановский. — Совершенно не знаю. К этим делам никакого касательства не имел. Вся эта область ревниво охранялась лицами, стоявшими там.

Председатель. — Что было представлено носителю верховной власти в основании нового избирательного закона перед 3 июня. Вот эта записка представлялась? (Передает записку.)

Крыжановский. — Ах, нет, это относится к лету 1906 г. Это составлено было, если не ошибаюсь, Черкасом, и мною поправлено. Это, вероятно, Горемыкину было дано. Я потом вспомнил, что экземпляр вернулся при Столыпине с пометкой: «высочайше одобрено»; в 1907 году, насколько я помню, никаких решительно справок, писем и документов государю не представлялось.

Председатель. — Г. секретарь, занесите в протокол, что предъявляется записка на 71 стр., которая начинается словами: «При оценке действующего порядка выборов…».

Крыжановский. — Да, это в 1906 году, во время премьерства Горемыкина.

Председатель. — Другая записка с поправками С. Е. Крыжановского, начинающаяся словами: «При оценке действующего порядка выборов…».

Крыжановский. — Это просто переделка; та же самая записка, впоследствии несколько измененная, чтобы служить материалом для воспоминаний.

Председатель. — Третья записка, с так называемой пометкой рассмотрения бывшего императора и с датой, когда это рассмотрение имело место.

Крыжановский. — Это — 15 июля 1906 года. Но это не Столыпиным подано, а Горемыкиным. Тогда для него были составлены такие справки делопроизводителем. Одна из этих мной переделана. Если это было представлено, то Горемыкиным; Столыпину же, очевидно, возвращено после того, как он был назначен председателем совета министров, в 1907 году.

Председатель. — Затем вы пишете в вашей записке: «Кажется, 30 мая. Жребий был брошен докладом Столыпина его величеству и окончательным принятием второго варианта», т.-е. варианта производства выборов единой курией, но под надзором, как вы говорили, имущих классов, которые были там в большинстве. Вариант этот в шутку назван был при обсуждении в совете «бесстыжим».

Крыжановский. — Да, это кто-то из остряков его назвал, потому что цель его ясней была подчеркнута, нежели в раздельно сословном.

Председатель. — Т.-е., цель обессиления неимущих классов и преобладание имущих классов?

Крыжановский. — Цель создания представительства на первых ступенях его развития из лиц, которые доказали на деле умение развивать и устраивать свое личное благополучие. Кажется, Шванебах назвал этот проект «бесстыжим».

Председатель. — Вы были автором и утвержденного, и неутвержденного проекта?

Крыжановский. — Так точно, равно как и третьего, о производстве выборов в уездных земских собраниях, который, как я упоминал, был отвергнут.

Председатель. — «Когда Столыпин докладывал государю, его величество изволил смеяться и решительно сказал: «Я за «бесстыжий». Последние двое суток я составлял закон в окончательном изложении».

Крыжановский. — Закон был весь написан в два дня.

Председатель. — Скажите, совет министров в большинстве или единогласно присоединился к решению изменить избирательный закон этим, внезаконным порядком?

Крыжановский. — Я разногласия не слышал. Я повторяю, что в тех заседаниях, может быть, одном, двух, трех, где совет министров слушал принципиальную сторону дела, при участии каких-либо других лиц, я не присутствовал. Но в тех технических заседаниях, которые были в моем присутствии, я разногласий и возражений не слышал. В рассуждении о правомерности акта, здесь, до заседания или после, были ссылки на сохранение императором учредительной власти. Но каких-нибудь возражений против возможности проведения закона в этом порядке я не слышал.

Председатель. — Сколько было заседаний, на которых вы изволили присутствовать, и сколько было заседаний, на которых обсуждались только принципиальные основы проекта?

Крыжановский. — Я помню, что я присутствовал в двух заседаниях: в одном, которое происходило в Зимнем дворце, где был Столыпин, в конце апреля или в начале мая; и в другом, в Елагином дворце, в конце мая. А сколько других заседаний было, — откуда же я могу знать?

Председатель. — Не можете припомнить, кто из министров того времени присутствовал в заседаниях?

Крыжановский. — Все, очевидно. Я не помню, чтобы кого-нибудь не было.

Председатель. — Коковцов, Столыпин. Товарищ министра внутренних дел Макаров был?

Крыжановский. — Положение было такое: министерство внутренних дел при Столыпине было разделено на три части, и каждая была подчинена отдельному товарищу министра; товарищи министра присутствовали во время рассмотрения дел, касающихся их части. У меня был департамент общих дел, главное врачебное управление, ветеринарная часть, статистическая часть, техническая часть учебных заведений и (непродолжительное время) департамент духовных дел. У Макарова был департамент полиции. У Лыкошина крестьянское и воинское присутствие. Начальники главных управлений были самостоятельны. Поэтому мы бывали в совете министров мельком. Дела наши по министерству внутренних дел слушались первыми, и, по выслушании их, мы удалялись. На других обыкновенно мы сидели не иначе, как случайно. Я думаю, Макарова не было, ибо не было повода ему присутствовать.

Председатель. — Щегловитов был?

Крыжановский. — Да, был, как министр юстиции.

Председатель. — Как он относился к порядку издания такого закона?

Крыжановский. — Не могу по совести сказать.

Председатель. — Вам память изменила?

Крыжановский. — В памяти моей столько впечатлений, что не могу сказать ни да, ни нет. Мне казалось, что Столыпин это выдвигал. Щегловитов, я не знаю, какую роль занимал. Вероятно, он по этому предмету был спрошен, так как министр юстиции является официальным юрисконсультом государства. Но, чтобы его специальное мнение выдвигалось, я не помню. Я запомнил мнение Шванебаха.

Председатель. — Скажите, каков был порядок обнародования этого закона?

Крыжановский. — Он был обнародован через сенат, обычным установленным в сенате порядком. Обыкновенно сенат давал обер-прокурору печатать, а затем подписывался.

Председатель. — Т.-е. была норма, что сенат доверял обер-прокурору печатать?

Крыжановский. — Это, кажется, норма и теперь в сенате. Никогда не слышал, чтобы закон формально заслушивался; обычно он распубликовывался распоряжением обер-прокурора в собрании узаконений, а засим подписывался.

Иванов. — Смею вас уверить, что теперь так не делается. Как раз иначе, чем было прежде.

Крыжановский. — Помимо сената, без обнародования, сейчас распубликовываются проекты. Это весьма распространено.

Председатель. — Теперь временному правительству принадлежит вся полнота власти. Мы говорим о законности действий органов и властей подчиненных, в отличие от того, что вы изволили сейчас говорить. Ведь, собственно, вопроса никакого не было. Позвольте напомнить ваше мнение в момент составления вашей записки: «Трудность вопроса, как обнародовать новый закон, изданный помимо Думы и совета, была просто решена обер-прокурором Н. А. Добровольским. Он распорядился напечатать закон в собрании узаконений, а определение об обнародовании его дал подписать сенаторам впоследствии, совместно с другими. Все подписали без разговоров, приняв закон, как упавший с неба, по выражению одного из сенаторов».

Крыжановский. — Это мне передавал Столыпин, но впоследствии я узнал, что порядок всегда соблюдался.

Председатель. — После того, как вы писали?

Крыжановский. — Может быть, и до этого. Надо было обнародовать немедленно. В сенате заседания не было. Поэтому обер-прокурор и распубликовал. Может быть, в важных случаях он вносил. Раз не встречалось сомнения, он этого не делал.

Председатель. — Но как же он не имел сомнения?

Крыжановский. — В данном случае, он, очевидно, имел сомнение, но сделал это.

Председатель. — «Вместе с тем стало ясно, что другого исхода нет, за исключением исхода не делать. Внесение закона в Думу было невозможно. Обсуждение же его в каком-нибудь особом совещании, к чему клонили некоторые из власть имущих, было явно бесполезно, так как этим путем было бы невозможно провести ничего цельного. Новый закон дал в руки правительства сильное и гибкое орудие для влияния на выборы и открыл возможность, конечно, при благоразумном применении, создать народное представительство достаточно уравновешенное и чуждое крайности, как в сторону красного, так и в сторону черного радикализма». Затем вы изволите говорить о созыве Думы и деятельности третьей Думы, «первой, занимавшейся делом». «Сразу изменилось все положение дела. Была достигнута одна из целей создания Думы. Политическое неудовольствие в значительной его части отхлынуло с мест в Думу и в ней сосредоточилось, как в трубе. А то, что осталось на местах и что ждало от народного представительства какого-то чуда, перенесло все свое раздражение на Думу». В другой вашей записке вы высказываете общую мысль о том, что условиями, влияющими на выборы, является, с одной стороны, осуществление необходимых общественных экономических преобразований, разъединяющих, по возможности, борьбу экономическую и политическую, с другой стороны, в энергичном правительственном воздействии на ход выборов.

Крыжановский. — Это что за записка?

Председатель. — Я вам уже ее предъявлял: «При оценке действующего порядка выборов».

Крыжановский. — Это не мною составлено.

Председатель. — Но корректировано.

Крыжановский. — Да, корректировано впоследствии, как материал для воспоминаний, в 11 или 12 году. Во всяком случае эта записка через мои руки проходила.

Председатель. — Ваши заметки в этой части касаются вот чего: «А с другой стороны, в энергичном правительственном воздействии и на ход выборов».

Крыжановский. — Это, значит, моею рукою написано?

Председатель. — Нет, это написано не вашей рукой. Но автор записки вычеркнул слова: «не выходящим, конечно, из границ, дозволенных законом»; вы изволили тут исключить целый абзац. «Необходимо, прежде всего, создать в стране правительственную партию, подтягивая к ней все те общественные элементы…». Очевидно, ваши поправки касаются этого места.

Крыжановский. — Позвольте сличить с чистовою. Мне просто любопытно для самого себя. Это — тожественная записка.

Председатель. — Повидимому, да. По крайней мере, я нашел то место, которое нас интересует.

Крыжановский. — Очевидно, это место было редактировано, потому что здесь этой фразы нет.

Председатель. — В другом месте той же записки вы обсуждаете одну из систем, которая была в вашем распоряжении: «система эта помимо своей простоты и устойчивости, которую она вносит в результаты выборов, представляет и то еще преимущество, что дает возможность предопределить число представителей от каждого класса населения, установив, таким образом, состав Думы в соответствии с видами правительственной власти». Таким образом, мне кажется, что в основание не только этого вашего проекта, но и другого, ложится полное обеспечение состава Думы в соответствии с видами правительственной власти. Скажите, эта точка зрения принадлежала вам лично или она разделялась Столыпиным и другими политическими деятелями: что правительство не должно соответствовать желанию страны? Если не желанию страны, то фальсифицированному представительству страны?

Крыжановский. — Где есть в мире правительство, которое не желало бы, чтобы с законодательными учреждениями можно было жить? Правительства всего мира к этому идеалу стремятся. Следовательно, нет ничего удивительного, что такое рассуждение было.

Председатель. — Да, стремятся к этой цели, но вы-то стояли перед незаконным способом осуществления этой цели. Если первое можно сказать про правительства всего мира, то второго сказать нельзя.

Крыжановский. — Это было в 1906 году, неизвестно было, каким порядком еще это пройдет.

Председатель. — Вы изволили в одном месте ваших объяснений назвать Столыпина несколько наивным человеком. Что вам известно о перлюстрации писем, о нарушении тайны почтовой корреспонденции довоенного времени и о взгляде на это Столыпина?

Крыжановский. — Мне известно весьма мало, потому что я никакого касательства к этому не имел, этих писем не читал. Это, если не ошибаюсь, было при главном управлении почт и телеграфов, может, и при участии департамента полиции, который этим делом занимался. Перлюстрация писем с давних пор была, к сожалению (лично я относился к этому брезгливо), предметом занимательного чтения для министерства внутренних дел и предметом больших опасений со стороны тех лиц, которые под этот контроль были поставлены. Впервые о реальном существовании перлюстрации я узнал от Плеве, когда я был молодым чиновником и присутствовал на одном из докладов (кажется, при образовании гл. упр. по дел. м. х.), где Плеве прочитал копию письма фон-Анрепа с руганью. Он что-то такое говорил, ссылаясь на перлюстрацию. Я знаю только одно, что я с тех пор ни о ком никому не писал. А более мне ничего неизвестно. Но знаю, что в последующее время система эта получила весьма широкое развитие. К сожалению, Столыпин ставил под надзор даже своих родственников. Это была практика чрезвычайно скверная, потому что она служила личным интригам. Но, вероятно, она ими и объяснялась, потому что министры того времени были осаждаемы людьми, находившимися с ними с виду в близких и хороших отношениях. Этим была вызвана необходимость ввести эту практику; отсюда и выросло нездоровое любопытство к чужой переписке, которое было, к сожалению, при Столыпине.

Председатель. — Вы изволили знать, что, собственно говоря, аргументировалась эта мера ссылкой на общие соображения, а не на любопытство?

Крыжановский. — Она возникла на почве полицейской, на необходимости следить за тем, что делается; отсюда отделилась некоторая струя, переходившая в область личного любопытства, которая была наиболее неудобной. Неудобство сводилось к тому, что никто не был гарантирован, что ему не подсунут письма, включив в него две-три фразы.

Председатель. — Вы изволили сказать, что эти письма были предметом любопытства со стороны министров и предметом опасения со стороны лиц, прибегавших к почте. Но вы не наблюдали, чтобы для Столыпина или других министров не было предметом любопытства, а предметом опасения пользование этим методом, как методом незаконным?

Крыжановский. — Я никакого отношения ни к департаменту полиции, ни к этим письмам не имел; лично никогда не видел, за исключением случаев, когда письма открывались в канцелярии. Я знаю, что доставлялся пакет, в котором заключалась корреспонденция; она читалась и куда-то возвращалась обратно, может быть, в департамент полиции. Вот все, что мне известно. Затем мне приходилось видеть копии документов, тем более, что это производилось бесцеремонно. Документы, касающиеся военного ведомства, сообщались военному министру, морского — морскому, одним словом, это рассылалось по заинтересованным ведомствам. Как это происходило в министерстве внутренних дел, какое было отношение министра, в частности Столыпина, — мне неизвестно; но знаю, что я никогда не распечатал ни одного пакета.

Председатель. — А что вам известно относительно провокации, которой вы также касаетесь в ваших записках?

Крыжановский. — Я коснулся с той точки зрения, что считал, что Столыпин никогда к ней причастен не был. Я думаю, что обвинения, которые раздавались в Государственной Думе и в печати относительно провокационной деятельности министров внутренних дел, в частности, Столыпина, неосновательны. Я не знаю, что он сделал в области полиции, но, зная общий характер его личности, считаю, что эти слухи неверны. Вместе с тем, я считаю возможным, по ходившим в министерстве слухам, что такие действия могли быть. Не помню, при каких обстоятельствах, но среди чиновников ходило объяснение, откуда происходит эта провокационная деятельность. Объяснение сводится к тому, что департамент полиции был принужден прибегать к услугам лиц, которые обещали раскрыть те или другие действия. Эти лица, торгуя своей и чужой совестью, вероятно, принимали участие в совершении разных действий, чтобы поддержать свой кредит. Вот, что я знаю, на основании слухов. Молва была неблагоприятна лицам, фамилии которых, может быть, неосновательно, упомянуты мною в записке; я не допускал мысли, что записки, подобные этой, могут быть предметом суждения. Я отмечал там, что на память приходило, и, если бы мне пришлось остановиться на мысли опубликовать это или показать кому-нибудь, несомненно, добрую половину, как основанную на случайных впечатлениях, я считал бы долгом вычеркнуть.

Председатель.— В этой части нет ничего компрометирующего кого-либо; вы просто устанавливаете, что «по самому положению секретных сотрудников, чтобы не лишиться притока средств, они должны были и сами участвовать в преступлениях, умножать их и набивать себе цену, возможно чаще открывая готовящиеся преступления, откуда большой соблазн самому их подготовлять». Так что вы ничего тут не говорите, кроме того, что совпадение момента возникновения провокационного дела с.-д. фракции второй Государственной Думы с моментом крайней политической борьбы, которую вел Столыпин в Думе, объясняется счастливой звездой Столыпина.

Крыжановский. — Не счастливой звездой, а угодничеством лиц, которые желали служить. Эта история мне казалась подозрительной, и я впоследствии имел случай убедиться, что эти подозрения основательны; но Столыпин тут не при чем.

Председатель (показывает бумаги). — Я уже процитировал отдельные места из этих рукописей. Это вами написано о Столыпине, Сипягине и Плеве?

Крыжановский. — Да, но, повторяю, что это сырой материал. Я не помню многого, здесь сказанного.

Председатель (показывает документ). — Это автограф Столыпина?

Крыжановский. — Да. Это в числе бумаг, которые были от него переданы.

Председатель. — Позвольте мне его огласить.

Крыжановский. — Я собрал, что осталось непринятым родственниками Столыпина. Я предлагал Нейдгардту эти бумаги, думая, что он будет писать биографию Столыпина; он сказал, что биографии он не будет писать.

Председатель. — Оглашается рукописный документ. Письмо это сделалось достоянием России. «Во-первых, — изменение основных законов и прежде всего статьи 87-й; во-вторых, — издание нового выборного закона манифестом в день роспуска Государственной Думы, без предварительного обсуждения его в земском соборе или государственном совете. В виду невозможности ввергать страну в волнение, при второй комбинации, или в риск учредительного собрания, при первой. Всякое колебание и коллегиальное обсуждение судеб страны перед лицом страны в революционное время чревато опасностями; в-третьих, — выборы должны быть объявлены немедленно, и междудумье допущено быть не может, так как являются слухи и подозрения, волнующие страну, особенно, если будет выработан временный порядок для издания законов, который представит из себя второй coup d'etat; в-четвертых, — одновременно с роспуском должен быть объявлен временный закон о печати; в-пятых, — избирательный закон предлагается в трех схемах; в-шестых, — может ли быть ампутация чьих-либо прав? В-седьмых, — теперь выборы идут под контролем крестьян, необходимо ли предоставить контролирующие права кому-либо другому? В-восьмых, — десятирублевые взносы; в-девятых, — пассивный ценз (возраст и грамотность); в-десятых, — окраины». Что это такое и когда вам было передано?

Крыжановский. — Это разного рода документы, сохраненные мною для памяти, и часть бумаг, которые остались после смерти Столыпина, разнообразные заметки, не попавшие в архив. Я думаю, что это конспект одного из всеподданнейших докладов.

Председатель. — Почему родственники не хотели принять автограф Столыпина по ряду совершенно государственных вопросов?

Крыжановский. — Разбор бумаг производился в присутствии семьи, частные бумаги были отобраны, а все казенные розданы в соответствующие учреждения; некоторое количество его заметок такого характера я оставил у себя.

Председатель. — Не есть ли это переданная вам программа какой-нибудь вашей работы?

Крыжановский. — Нет. Вы, вероятно, найдете несколько таких записок, которые, вероятно, представляют конспекты докладов или суждений в совете министров и которые сохранены мною для памяти. Это был отдельный ящик с надписью «Столыпина». В двух ящиках было сложено все, что осталось после Столыпина, или при жизни им дано. Все это лежало в числе материалов для его биографии. Я однажды спросил А. Нейдгардта: «Будете писать биографию Столыпина?». Он говорит: «Нет, а что?». Я говорю: «У меня есть документы, которые могут быть интересны вам».

Председатель. — Этот документ был в соседстве с письмом на ваше имя от 22 октября 1910 года, касающимся проекта Рейна.

Крыжановский. — В эти два ящика были сложены в хаосе бумаги, которые лично мне Столыпиным были даны и которые попали ко мне после его смерти.

Председатель. — Близко сотрудничая со Столыпиным по вопросам изменения государственных законов, вы можете объяснить, что именно требовало с точки зрения Столыпина изменения основных законов, и прежде всего, статьи 87-й? Ему мешала эта статья и он хотел ее изменить?

Крыжановский. — Это относилось к 1907 году. Я думаю, что это программа всеподданнейшего доклада, ибо казалось необходимым, чтобы никто из населения не был лишен права представительства. Я помню, что, по настоянию того же Шванебаха, возникал вопрос о внесении изменений в основные законы. Был какой-то переходящий разговор, который не оставил никаких следов. В чем заключалось, — в неясности редакции 87-й статьи или в чем-то другом. Еще говорили о неясности статьи 96-й, относительно порядка расходования кредитов на военные надобности; одним словом, разговоры бывали. Я помню, что в 1907 году были разговоры; но они не получили никакого выражения.

Председатель. — Вы не можете сказать, что стесняло Столыпина в 87-й статье?

Крыжановский. — Не могу сказать. Впоследствии в совете министров были разные сомнения, и какие акты под нее подходят и какие не подходят. Она написана неясно.

Председатель. — Какие же были сомнения?

Крыжановский. — Как исчислить срок, если Государственная Дума не участвует? Чрезвычайные обстоятельства вызвали сомнения.[96] Вызывало сомнение, что такое «мера». Может ли мера касаться изменения закона? Отменяет ли она или временно приостанавливает закон? Тут — вопросы, с которыми мне приходилось сталкиваться как государственному секретарю. Что 87-я статья дает? Я вышел из затруднения тем, что признал, что мера, приведенная по 87-й статье,[97] не отменяет закона, а создает временное правило. Поэтому, если вы развернете свод законов моего времени, вы увидите, что все законы сохранены в своде в неприкосновенности, с оговоркой, что там-то действует временное правило, изданное по 87-й статье, ибо, если законопроект не внесен в Государственную Думу или Дума отвергла, то механически мера отпадает. Поэтому, если считать, что она отменяет закон или изменяет его, возникла необходимость в воссоздании закона; если же считать, как я считаю, что закон временно пребывал в связанном состоянии, то нового акта не требуется, и с отменой этой меры закон остается в силе. Поэтому в своде законов все законы, хотя бы отмененные в порядке статьи 87-й, сохранены, и сделана выноска, отсылающая читателя к изданию временных актов; «мера эта не может, однако, вносить изменения в основные государственные законы, ни в учреждения Государственной Думы и государственного совета, ни в постановления о выборах в совет или Думу». Не было ли у него мысли, не следует ли параллельно исключить слова: «постановления о выборах в совет или Думу»? Во всяком случае, действий в этом направлении не было.

Председатель. — Значит, вы думаете, что этот автограф Столыпина относится к 1907 году?

Крыжановский. — Да. Далее указано, что государем приказано было, чтобы ни один из разрядов населения не был лишен представительства. На этом основании Кавказ не был лишен, хотя правительство хотело лишить Кавказ представительства.

Председатель. — Вы не отмечаете разницы в отношении к 87-й статье и к случаям ее применения в практике Столыпина и последующих премьеров?

Крыжановский. — Отмечаю. После 1906 года положение было таково, что масса нужд назрела, и надо было их удовлетворить. Я был председателем съезда старообрядцев и сектантов и участвовал в выработке закона, но он не был принят законодательными учреждениями. В то время по 87-й статье проводились только меры существенные, которые должны были, по мнению Столыпина, внести успокоение. Впоследствии же это законодательство приняло характер обихода, против которого я, в качестве государственного секретаря, всегда возражал. Именно, 87 статья применялась в случаях мелочных, вздорных, не подлежащих рассмотрению и разрешению в порядке верховного управления, в таких случаях, которые могли разрешаться собственной властью министров; она стала чем-то вроде формального порядка. Я объясняю это хаосом, который господствовал в правительстве. Мне неприятно это говорить, но я должен сказать, что в последнее время порядка вообще не было, и всякое ведомство всякие меры, взбредшие ему в голову, срочные и несрочные, предлагало по 87-й статье. Объяснялось это тем, что в Думе, так называемая, вермишель накапливалась к последнему заседанию, где проходило по 50–80 законопроектов без всякого чтения. Вероятно, в значительной степени это породило в ведомствах стремление все проводить по 87-й статье.

Председатель. — И этот процесс, который вы отмечаете, шел все с большей и большей быстротой?

Крыжановский. — Да. На него все меньше и меньше обращали внимания, он обратился в канцелярскую форму. Если вы посмотрите законы последнего времени, то вы найдете там 50% мусора, который проходит, как заведенная канцелярская машина.

Председатель (предъявляет документ). — Это тоже — автограф Столыпина?

Крыжановский. — Да.

Председатель. — Вы не помните, к какому времени это относится?

Крыжановский. — Столыпин, когда открывал заседание совета министров, обыкновенно набрасывал себе список вопросов, подлежащих обсуждению в совете министров. Может быть, это всеподданнейший доклад, а может быть, и программа суждений в совете министров.

Председатель. — Я оглашаю предъявленный автограф Столыпина: «1-й пункт. Пассивный ценз для крестьян должен выражаться не только прохождением общественной службы, но и окончанием курса начальных училищ. 2-й пункт. Если принять классовую систему выборов, то каким путем избежать преобладания евреев в этих городских куриях? В-третьих, нельзя ли для распределения числа выборщиков по куриям принять за основание для крестьян и землевладельцев пространство владения землей, а для горожан численность населения? В-четвертых, — при обеих системах от городского населения каждой губернии будет по два члена Государственной Думы. Не слишком ли это много? В-пятых, — крестьян, участвовавших в крестьянских куриях, нельзя лишать права участия в выборах в качестве собственников в других уездах».

Крыжановский. — Это, очевидно, программа суждений, которые были в совете министров.

Председатель. — Вы составляли «всеподданнейший доклад о причинах успеха представителей к.-д. и более левых партий при выборах в Государственную Думу»?

Крыжановский. — Нет, это было составлено производством по выборам, на основании губернаторских донесений.

Председатель. — Это было рассмотрено в 1915 или 1916 году. Почему это у вас осталось?

Крыжановский. — Очевидно, Столыпин мне передал на память, как все, имевшее отношение к выборам.

Председатель. — Разве у вас не собирались всеподданнейшие записки с пометкой рассмотрения?

Крыжановский. — Нет. У Столыпина был в этом отношении хаос; некоторые доклады он у себя оставлял, некоторые отдавались.

Председатель (показывает рукопись). — Предъявляется рукопись, называемая «Проект учреждения Государственной Думы». Это у вас найдено. Какого происхождения эта рукопись и чьей рукой сделаны пометки?

Крыжановский. — Чьей рукой эти пометки сделаны, не могу вам сказать. Это относится, по всей вероятности, к тем мыслям о необходимости изменения некоторых положений Думы, которые одно время возникали в совете министров. Здесь вопрос о содержании (ст. 29), который был проведен в законодательном порядке: в Государственной Думе шел вопрос об установлении определенного содержания. По этому предмету была внесена записка, впоследствии Думой принятая. Статьи 34 и 39 касаются порядка слушания дел. Это относится к 1908, 1909 годам.

Председатель. — Предъявляется рукопись. «К преобразованию государственного совета», записка, поданная вами графу Витте.

Крыжановский. — Это, должно быть, в 1906 году.

Председатель. — Предъявляется папка с надписью «Было на рассмотрении его величества». Посмотрите, чьи тут есть автографы?

Крыжановский. — Обложка писана рукой Столыпина. Это — проекты манифестов, которые Столыпиным были составляемы. Тут вариант: «Да будет ведомо, что мы не допустим никакого беззакония или своеволия, и, не останавливаясь ни перед чем, приведем ослушников закона к подчинению нашей воле». Это, очевидно, написано моею рукою, должно быть, в тот момент, когда Столыпин составлял разные варианты манифеста о роспуске первой Государственной Думы. А это — редакционное изменение, которое, очевидно, вносилось по его просьбе, относится к роспуску первой Думы. «Твердо верую в духовную мощь нашего народа». «Дан в Петергофе». Разные были варианты. Дальше — тоже написано, повидимому, моею рукою, вместо «должностных лиц» — «местных властей».

Председатель. — Таким образом, поправки в этой папке всюду сделаны вашей рукою?

Крыжановский. — Да, повидимому, моею рукою сделаны. А этот манифест мною писан, предполагавшийся, но никогда не получивший осуществления. Проект народного образования, составленный кн. Святополк-Мирским и разрушенный гр. Витте.

Председатель. — Предъявлена рукопись, начинающаяся словами: «Манифест в 26 день февраля 1903 года дан».

Крыжановский. — Это мною было писано в законодательном порядке; проект изменения устава совета министров.

Председатель. — С вашими поправками?

Крыжановский. — Да, даже мною написано: «в законодательном порядке». Предполагалось, что время осуществить меру, которая впоследствии была осуществлена, разделить совет министров на два этажа: один — для совета министров, а другой — малый — для товарищей министров. Предполагалось, кажется, тогда включить особых членов совета министров без портфелей, что ныне и сделано. Это — памятная записка о материалах, которая составлялась для Думы Булыгинской.

Председатель. — Г. секретарь, занесите в протокол, что предъявлена рукопись «Материалы высочайше утвержденного совещания к изысканию путей осуществления предначертаний 18 февраля 1905 года».

Крыжановский. — Здесь указание имеется, какие материалы составлялись.

Председатель. — Это не Щегловитова рука?

Крыжановский. — Нет, не Щегловитова. У Щегловитова твердый почерк. Это, может быть, писал Ф. Д. Самарин, который, я тоже помню, представлял проект манифеста. Одним словом, это разного рода черновые материалы, которые представлялись Столыпину в 1907 году.

Председатель. — Предъявлена записка: «Вторая редакция, переписанная 19 июня, о преобразовании совета министров на основании высочайшего указа 19 сентября 1905 года».

Крыжановский. — Это в 1905 году я писал.

Председатель. — Следующая, относящаяся к проекту изложения постатейного проекта 19 июня 1905 года.

Крыжановский. — Я думаю, что слова: «было на рассмотрении его величества», не относятся к тем бумагам, которые были здесь.

Председатель. — Предъявляется рукопись: «Совет министров не есть власть исполнительная».

Крыжановский. — Это мною писано, но это просто личные мои соображения, написанные, вероятно, уже в позднейшее время.

Председатель. — Предъявляется рукопись с надписью: «С. Е. Крыжановский. Предстоящее учреждение и открытие занятий Государственной Думы». Рукопись на 94 страницах.

Крыжановский. — Позвольте мне заглянуть, тогда я могу сказать. Вот это моя отметка внизу. Написано: «составлено С. Е. Крыжановским». Подана была Булыгину, но движения не получила. Это — в 1905 году.

Председатель. — Я забыл вам задать еще один вопрос. В вашей записке я читаю, в связи с изданием акта 3 июня: «В 8 час. веч. 2 июня новый закон был утвержден его величеством, который вернул его с весьма решительной запиской». Каково было содержание этой записки?

Крыжановский. — Каково было содержание записки, я не знаю, она не была показана. Я знаю, что возвращено было с какой-то запиской, о которой Столыпин сказал, что она — весьма решительного содержания. Вероятно, она содержала указание на введение, но я не имел возможности с ней ознакомиться.

Председатель. — Где эта записка находится?

Крыжановский. — Эта записка, по смерти министра, возвращена в канцелярию; но там не было. Во всяком случае, она должна находиться в личном архиве Столыпина. Все, что было интересного, он отправил в свое имение Колноберже, где был фамильный архив его отца, в Ковенской или Курляндской губернии, в местности, занятой неприятелем; все это попало, если верить газетам, в немецкие руки.

Председатель. — Что вам известно об истории включения в число членов государственного совета на 1917 год ряда деятелей крайних правых партий, в том числе, и вашего имени?

Крыжановский. — Почему вы говорите, деятелей правых партий? Я, вообще, никогда никаких партий не признавал.

Председатель. — А вы имели какое-нибудь отношение к союзу русского народа?

Крыжановский. — Абсолютно, никогда.

Председатель. — А к съездам черносотенных организаций?

Крыжановский. — Возьмите «Русское Знамя» и посмотрите, что написано обо мне. Вы убедитесь, что я никогда не имел никакого отношения и считаю их сумасшедшими. Я думаю, соответствующие отзывы обо мне есть. Я никогда, ни к союзу русского народа, ни к другим не имел никакого отношения и в съездах никогда не участвовал.

Председатель. — Вы говорите о недавних 1916 года?

Крыжановский. — Не только; никогда не участвовал, близко к ним не подходил.

Председатель. — Так что у вас не было органической связи с правыми организациями?

Крыжановский. — Из лиц правых организаций я давно знаю Пуришкевича, ибо он долгое время служил в главн. управл. по дел. м. х. Засим я встречал Булацеля. Когда-то видел этого сумасшедшего Савицкого. На мои приемы мало ли кто являлся. Но отношений у меня не было никогда.

Председатель. — Ну, а астраханец, которого вы назвали сумасшедшим, являлся к вам по делам правых организаций?

Крыжановский. — Я помню, он с жалобой какой-то обращался. Он приходил и хлопотал о своем сыне, сидевшем в тюрьме. Отец был черносотенец, а сын революционер. У меня о нем осталось впечатление, как о каком-то сумасшедшем.

Председатель. — Но вы знаете, что его принимали также в Царском Селе?

Крыжановский. — Я был далек от Царского Села. Я всегда за время своей карьеры пользовался открытым нерасположением там; и я не знаю, что там было.

Председатель. — Почему он к вам являлся? В качестве государственного секретаря вы не имели отношения?

Крыжановский. — Нет. Когда я был в товарищах министра.

Председатель. — Это не было в начале 1917 года?

Крыжановский. — Нет. Когда я был в комиссии русско-польской, ко мне являлся представитель не то из правых организаций, не то из национального собрания, не помню хорошо фамилии; в числе разных других он принес свою записку, свои соображения по этому предмету. Уйдя из министерства внутренних дел, я из этих деятелей ни души не видал.

Председатель. — Так что вы изволите утверждать, что писали в автографической заметке: что известными личными свойствами своими вы обязаны нерасположением печати, в особенности таких газет, как «Гражданин» и «Русское Знамя», а также придворных кругов, объединенного дворянства, еврейства и передовых слоев народа?

Крыжановский. — Я всю жизнь занимал центральное положение человека умеренного, убежденного в необходимости органического, постепенного развития государственной жизни. Меня одинаково не долюбливали как «Гражданин» и «Русское Знамя», так и «Речь». Кн. Мещерский всю жизнь клеветал на меня.

Председатель. — Позвольте вернуться к назначению новых членов государственного совета.

Крыжановский. — О назначении новых членов я знаю следующее: 22 декабря я был в последний раз, в качестве государственного секретаря, в Царском Селе со всеподданнейшим докладом, испрашивавшим высочайших указаний, по назначению президиума в совет. Мне было указано, что ответ последует на-днях, и не было дано указаний. Проходит 25, 26 и 27-е число. Я приготовился писать напоминательную записку, потому что первое января подходило. Должно быть, 27-го вечером, мне позвонил Щегловитов и просил к нему заехать. Когда я к нему заехал, он сказал, что он назначен председателем государственного совета, что предполагаются большие перемены в государственном совете, и показал мне список лиц, который был представлен на этот предмет предыдущим председателем совета министров, А. Ф. Треповым. В числе лиц последним номером стояло и мое имя (если это действительно исходило от него). То, что я видел в руках Щегловитова, был список президиума и список новых назначений, в числе 12–14 человек; в числе последних стояло и мое имя.

Председатель. — 18?

Крыжановский. — Нет. Треповский список, кажется, был короче. Он меня спросил, хочу ли я перейти в члены государственного совета? Я ответил, что с Треповым никогда не говорил, но Куломзину говорил, что должность государственного секретаря надоела. Тогда он просил меня остаться до окончания сессии, ссылаясь на то, что ему, как новому председателю, незнакомому с техникой дела, будет затруднительно.

Председатель. — Со включением вас в члены государственного совета.

Крыжановский. — Я на это согласился на двух условиях. Во-первых, чтобы меня включили, и во-вторых, чтобы упразднили жалованье государственного секретаря и назначили жалованье по должности члена государственного совета, чтобы в мае не было никаких разговоров, а отказавшись от должности государственного секретаря, я остался в составе, при окладе. Так и было сделано. Меня включили в состав назначений числа 5–6 января, а содержание из должности государственного секретаря, 18.000 руб., перенесли на должность члена государственного совета. Затем я остался в предположении, что уйду в первой или во второй половине мая, если сессия не будет закончена раньше. Кто еще был в списке, я не помню. Я обратил внимание, что на первом месте стояло имя генерала из Красного Креста, Шведова. А на место государственного секретаря Трепов предлагал или Золотарева или И. Н. Лодыженского. Затем, Щегловитов сказал, что предстоят значительные изменения, что предположены к удалению Штюрмер, Горемыкин, гр. С. Д. Шереметев. На мой вопрос, что, собственно, это значит, он сказал, что Штюрмер удаляется в виду неудобства, остальные, как старики неходящие. Там были перечислены старики, которые не ходили в заседания: Розен, И. А. Зиновьев, который почти не ходит и спал, Н. А. Зиновьев, который ослеп, и Воеводский. Список тех, которые будут назначены вновь, он не показывал. 28-го или 29-го он прислал список новых членов, помеченных собственноручно государем императором. Все эти списки, все документы должны находиться в делах государственной канцелярии.

Председатель. — Что вы знаете по поводу происхождения этих довольно радикальных перемен?

Крыжановский. — 28 декабря прошлого года я был у Щегловитова в первый раз в жизни. Никаких отношений раньше не существовало и никаких особых разговоров по этому предмету у меня с ним не было. Я понимал, конечно, что выдвигался ряд таких деятелей. Я спросил о Шведове, откуда эта кандидатура. Он сказал: «Не моя и не Трепова». Сказал, что эти лица все навязаны. Я потом посмотрел и увидел, что те лица, которые были присланы от его величества, в качестве окончательно утвержденных, были, большею частью, сенаторы. Очевидно, новый председатель до некоторой степени подбирал себе партию, если можно так выразиться. Затем в числе лиц изъятых не оказалось ни Горемыкина, ни Шереметева. Я спрашивал Щегловитова, что это значит. Он сказал, что повергал на высочайшее благовоззрение, но засим, после колебаний и разговоров, было признано неудобным. Я его спрашивал: «А будете ли ходатайствовать об удалении Таганцева?» (потому что его группа была в контрах постоянных). Он сказал, что нет. Меня немножко удивило это его отношение. Я говорю: «Отчего же вы предлагаете других изъять, а не избегаете лица, с которым находитесь в более дурных отношениях?». Он сказал: «Это мой учитель. На него у меня рука не подымается. Я буду его отстаивать». Все это назначение носило характер подкрепления правой группы.

Председатель. — А что вам говорил Щегловитов о том, как он сам попал в председатели совета? Почему был обойден Куломзин?

Крыжановский. — Для меня было неожиданно. Я ожидал, что будет назначен Куломзин, и когда, 22 декабря, ездил, то вез под полою проект указа о назначении Куломзина и Голубева. Я был удивлен, что Куломзин не был назначен. На слова государя, спросившего о здоровье, я сказал, что Куломзин поправился. Одним словом, я пытался сказать несколько слов в его пользу. Но это было встречено, как обычно, сухим молчанием. Но здесь ничего не было сказано, кто будет преемником. Слухи ходили в городе разные. Говорили, что он добивается в председатели.

Председатель. — Были другие лица — Рухлов и Макаров.

Крыжановский. — Сам Щегловитов был намечен одним из кандидатов в председатели верховного уголовного суда, который тоже назначался указом одновременно; а каким образом он прошел, я понятия не имею.

Председатель. — Скажите, список членов государственного совета, который вернулся к вам с собственноручным списком бывшего императора, исходил от вас, от государственной канцелярии?

Крыжановский. — Нет, он был прислан Щегловитовым.

Председатель. — Да, он был возвращен Щегловитовым, не правда ли? Но кем он был составлен?

Крыжановский. — Нет, не возвращен. Он был прислан. Может быть, брал у М. Н. Головина. Это был общий порядок. Государственный секретарь имел совершенно отдельную отрасль. В эту отрасль не вмешивался. Поэтому, может быть, Щегловитов требовал какие-нибудь списки у Головина, но от меня никаких списков не получал.

Председатель. — А обычно списки членов государственного совета, высочайше назначенных к присутствованию в предыдущем году, посылались кем?

Крыжановский. — Председателем. Разделение труда было такое: государственный секретарь ведал кодификационною частью, затем рассматривал законопроекты, которые присылались правительством, и т. д. А все вопросы о назначении и перемещении докладывались государю непосредственно председателями, которые обычно хранили по этому предмету тайну. Но большею частью назначения проходили мимо них. Большею частью испрашивались назначения председателем совета министров. И было даже письмо (вероятно, оно сохранилось) Акимову во времена Столыпина, в котором было указано, чтобы доклады о назначении новых членов не делались председателем совета помимо сношений с председателем совета министров. Это было высочайшее повеление, объявленное Акимову Столыпиным. Такое письмо должно быть в делах государственной канцелярии. Но председатели это соблюдали мало, считая эти доклады чисто личным интимным правом.

Председатель. — В соответствии с тем, что вы изволили сказать, в делах государственного совета о назначении председателя на первом листе имеется вами подписанное представление от 22 декабря о назначении председателя.

Крыжановский. — Видите, положение было такое. Так как текущий председатель о себе докладывать не мог, то всеподданнейший доклад о назначении председателя, а иногда и вице-председателя всегда подносился государственным секретарем. Государственный секретарь представлял всеподданнейший доклад, а затем представлялся указ, согласно указанию. Затем все дальнейшее шло от того лица, которое назначалось председателем.

Председатель. — Совершенно на той же машинке, никем не подписанное, прямо испрашивается высочайшее предначертание о назначении вице-председателя, который призван к присутствию в государственном совете, на тот же срок.

Крыжановский. — Это в его канцелярии, вероятно, было. У председателя государственного совета есть своя канцелярия, которая заготовляет все всеподданнейшие доклады. У него есть два своих секретаря.

Председатель. — Так что это назначение только Щегловитова?

Крыжановский. — Это предназначенное назначение.

Председатель. — Если оно предназначенное, позвольте вас спросить, значит, этот список был в вашей канцелярии?

Крыжановский. — Очевидно, да.

Председатель. — Этот список, на котором рукою государя была сделана пометка?

Крыжановский. — Это я получил от Щегловитова. А список, написанный на машинке, очевидно, был напечатан или его будущим секретарем или статс-секретарем. Часто общие списки членов государственного совета не печатались, а на машинке писались, по той простой причине, что были изменения.

Председатель. — А вы не участвовали в составлении этого списка? Распоряжались, может быть?

Крыжановский. — Нет, я не участвовал. Я представил государю проект указа согласно списку, как водится.

Председатель. — Т.-е. после получения его от Щегловитова.

Крыжановский. — Да.

Председатель. — На такой же бумаге, написанная на такой же машинке, имеется несколько необычная справка — подсчет левых, правых и вообще политических групп государственного совета.

Крыжановский. — Эта справка составлялась Соковниным. Такие справки всегда составлял Соковнин, чиновник государственной канцелярии, который и ныне существует.

Председатель. — Это было вам возвращено Щегловитовым?

Крыжановский. — Нет, не было возвращено; им было возвращено то, что от государя.

Председатель. — Откуда же это попало?

Крыжановский. — Это передано было Соковнину или Головину, а впоследствии было прислано сюда.

Председатель. — Но, во всяком случае, эта справка ходила к императору?

Крыжановский. — Такие справки о распределении по группам составлялись секретарем председателя государственного совета периодически. Это распределение рассылалось всем членам государственного совета. Это не есть секретная форма, это было ежемесячное распределение по группам, с подсчетом, как они сами себя расписывали, а затем распределение их по происхождению, цензу. Так что это совершенно обычно. Всякий член вписывался в определенную группу.

Председатель. — Скажите, а как были опубликованы соответственные указы, по их изготовлении?

Крыжановский. — Указы, по их изготовлении, посылаются министру юстиции. А затем здесь вышло недоразумение, что эти указы были напечатаны в «Правительственном Вестнике» 1 января. Что касается сената, то они задержались. Я впоследствии спрашивал Руадзе, который говорил, что они не получены. Они были посланы в министерство юстиции и, кажется, по вине какого-то докладчика, доставлены не были. Между тем, в «Правительственном Вестнике» они были опубликованы нормально, первого января. Это была просто канцелярская задержка. Впоследствии, когда они были доставлены в сенат, они были напечатаны в собрании узаконений.

Председатель. — Скажите, вы принимали участие в составлении плана выборной кампании в Государственную Думу 4-го созыва?

Крыжановский. — Нет.

Председатель. — И вы не знаете, кто возбуждал соответственный вопрос?

Крыжановский. — Никакого понятия не имею. Я слышал, что при выборах в 4-ю Государственную Думу было постановлено,[98] на каких-то основаниях, совещание по этому предмету. Но кто и что, я не знаю. Лично у меня с Макаровым были очень холодные отношения.

Председатель. — Так что об этих совещаниях вы знали только по слухам?

Крыжановский. — Я слышал что они были. Но с А. А. Макаровым мы, кроме прощальных слов, ничего не сказали.

Председатель. — А что вам известно относительно поездки Гурлянда по России в связи с выборами в 4-ю Думу?

Крыжановский. — Я читал о Гурлянде насмешку в газетах, а более ничего не знаю; и подумал, что выбор был неудачный.

Председатель. — Однако, там было ярко сказано об отношении Штюрмера и Горемыкина.

Крыжановский. — Я прошу вас не смешивать меня ни с тем, ни с другим. Это была шутка Плеве. Плеве часто говорил: «Гурлянд — это мыслительный аппарат Штюрмера».

Председатель. — В течение последних двух лет существования старого порядка (я могу привести даты) несколько раз возникали слухи, которые проникали в газеты, о назначении вас министром внутренних дел.

Крыжановский. — Конкретно: раз в «Новом Времени», кажется, в 1915 году, было напечатано, что меня назначают председателем совета министров и министром внутренних дел. Меня осаждали корреспонденты и так мне надоели, что я даже набросал программу и конспект разговора с печатью. Но эти слухи не имели оснований. Я слышал, что однажды об этом был разговор у государя с Горемыкиным, но предположение было отвергнуто.

Председатель. — Вы подтверждаете, что инициатива исходила от Горемыкина. Однако, раз, в середине 1916 года, вы приезжали в ставку, а именно 27 июня 1916 года.

Крыжановский. — Я в ставке никогда не был. Это газетные сообщения. Это — молодые люди из государственной канцелярии распускали слухи.

Председатель. — А не было это в связи с польскими делами?

Крыжановский. — Нет. По польским делам я был председателем в согласительной комиссии и автором манифеста по польскому делу, которое слушалось в совете министров в 1916 г. Мне было объявлено Сазоновым высочайшее поручение составить проект манифеста и положения об устройстве Польши.

Председатель. — Манифест этот не был опубликован?

Крыжановский. — Этот манифест был составлен, я его послал Сазонову, но он был возвращен. Он обсуждался в 2-х заседаниях и был решительно отвергнут.

Председатель. — Что это за письмо ваше к Поливанову о том, что 41 член считает желательным участие уполномоченных от рабочих в особых совещаниях? Это относится к августу 1915 года.

Крыжановский. — Это, вероятно, когда в государственном совете проходили законопроекты об особых совещаниях по обороне и по топливу.

Председатель. — Чем было вызвано это письмо?

Крыжановский. — Я должен сказать, что не помню никакого письма, которое бы я писал Поливанову. Может быть, какая-нибудь записка была, но письма официального я не помню. Во всяком случае, государственный секретарь является посредником между группами; вероятно, ко мне кто-нибудь обратился с просьбой сообщить это Поливанову.

Председатель. — Я пропустил еще один вопрос: вы считали закономерным и соответствовавшим законоположениям ежегодное возобновление состава присутствовавших членов государственного совета?

Крыжановский. — Практика заключалась в том, что это право монарха, представителей короны, — ежегодно возобновлять. Хотя текст закона довольно неясный, может быть, он имел в виду опубликование. Но претенденты бывали в самом начале. Вопрос этот никаких разногласий не возбуждал.

Председатель. — Вы уже упомянули, что работы комиссии 12-ти по польскому вопросу происходили под вашим председательством?

Крыжановский. — Фактически председателем был Горемыкин, а заместителем его был я, так как я знаю язык и историю и мог в этом деле разобраться. Заседание было открыто под председательством Горемыкина, а продолжалось под моим председательством.

Председатель. — Когда была эта комиссия?

Крыжановский. — Она была непродолжительна; было заседаний четыре или пять, в конце или начале июля 1915 г.

Председатель. — А зимой 1916 года?

Крыжановский. — Этой комиссии предшествовало совещание совета министров, кажется, в феврале или марте, а зимой занятия не возобновлялись. Комиссия уперлась в тупик.

Председатель. — В чем заключался тупик?

Крыжановский. — Выбор членов комиссии был неудачен с русской стороны; в комиссию попали люди случайные, с краем мало знакомые. Обсуждались вопросы о том, как быть дальше с Польшей, обсуждали вопрос относительно польского языка, относительно прав католической церкви, относительно отношений России с Польшей. Поляки стояли на точке зрения автономии. Впоследствии они все более и более отходили и удалялись в сторону предположения об устройстве, в форме реальной унии. Русские же представляли мысль о необходимости сохранить полное государственное единство. Так что, из этой комиссии, ясное дело, никакого согласительного решения не могло выйти; поэтому, заканчивая занятия, я сообщил об этом Горемыкину письмом. На этом дело и кончилось.

Председатель (показывает бумагу). — Это ваш проект устройства Царства Польского?

Крыжановский. — Это было набросано чинами государственной канцелярии, в качестве согласительного предположения, для возможного соглашения точки зрения поляков с точкой зрения русской; а окончательный проект обеих сторон должен быть в печатном экземпляре.

Председатель. — Вы говорите, что русская половина была не особенно удачно подобрана?

Крыжановский. — В русскую, половину входили: А. А. Хвостов,[99] Балашов, Шубинский, Святополк-Мирский, член государственного совета Никольский (был приглашен Самарин, но он не приехал, и Никольский его заменил), а шестой — не помню кто. Это были люди, не имевшие отношения к краю, за исключением Святополк-Мирского, несколько знакомого фактически с польским вопросом. Остальные были представителями обще-земских русских воззрений и не были знакомы с жизнью Польши.

Председатель. — Что же, эта комиссия не имела никаких результатов?

Крыжановский. — Было составлено два проекта. Один проект выражал мнение русских членов совещания, другой изложен соответственно заявлению польских членов. Русские считали невозможным дальнейшие обсуждения на почве польских предложений. Впоследствии поляки еще изменили свой проект и, под влиянием событий, пошли в сторону еще большей самостоятельности. Наконец, проект 1916 г. — это чистая форма реальной унии.


Примечания:



8

«Грюнвальд», надо: «Гринвальд».



9

«Н. Н. Воейков», надо: «В. Н. Воейков».



88

«и на том влиянии, с которым»… надо: «и на тех влияниях, с которыми»…



89

«правительственных», надо: «законодательных».



90

«оно стоит», надо: «они стоят».



91

«четвертую», надо: «третью», и далее, на той же строке: «эту думу», надо: «вторую думу».



92

«округами», надо: «кругами».



93

«П. Н.» — П. Н. Дурново.



94

«ссылаясь на то, что Саратовский губернатор Столыпин — его приятель»… — Лопухин друг детства П. А. Столыпина и воспитывался одно время в доме его родителей.



95

«Шмидт», надо: «Шмид».



96

«вызвали», надо: «вызывали».



97

«приведенная», надо: «проведенная».



98

«постановлено», надо: «созвано».



99

«А. А. Хвостов», надо: «А. Н. Хвостов».







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх