Загрузка...


+ + +

Между тем Париж все больше превращался в иллюстрацию к знакомой до «судорог до бормотания» книге Ленина «Государство и революция». Народ ошалел совершенно. «Низы не хотели, верхи не могли». Накал страстей приближался к роковой отметке. На улицах становилось опасно, тревожно. Кое-где кого-то били. Город кишел цветными в полицейской форме с жуткими собаками…

Праздник Высших градусов всегда совпадал с последними днями перед католическим Рождеством. Главная предрождественская забота Парижа – подарки. Подарков надо купить огромное количество, а при французской жадности – дешевых. Самые дешевые подарки – на барахолках, в китайских и арабских лавках восточных пролетарских районов – т.е. в наших краях. И вот в последнюю предрождественскую субботу городские власти каким-то чудом пустили главную линию метро, пересекающую город с запада на восток. Народ рванул за покупками. Ну а как эти, не знающие что такое очереди и штурм прилавков, французы ходят по магазинам? С детьми, собаками, стариками в инвалидных колясках! Бедные! Думали ли они, что их ждет…

В середине дня на площади Насьон начался невероятно людный и страшно агрессивный митинг. На нашей тихой, закрытой – «частной» – улице в.двух шагах от митингующих я ничего не знала. Думала, что первая линия работает, и я спокойно доберусь до Интерконтиненталя за десять минут. Однако что-то мне подсказывало: выйти надо все же пораньше, на всякий случай. Родина-мать приучила не доверять официальной информации. И еще она приучила вечерние туфли с каблуками в десять сантиметров носить с собой в свертке, а добираться до места их конкретного использования в обуви попроще.

В вечернем, взятом у подружки, роскошном длинном серебристом с черными фриволите платье, с умопомрачительной прической и лицом в полной боевой раскраске я вышла из дома в шесть вечера. Прием назначен был на восемь. Ближайший вход в метро «Насьон» оказался закрытым. Пересечь ревущую митинговыми страстями и огороженную плотными рядами полиции площадь было совершенно невозможно. Наивно полагая, что с парижским полицейским можно общаться как с родным дяденькой-милиционером, я попыталась на своем убогом французском выяснить, как мне попасть все-таки в метро. Первый полисмен не удостоил меня даже взглядом. Второй, которого я заискивающе тронула за рукавчик, грубо и очень сильно отшвырнул меня прямо в черные лапы третьего полисмена-негра!

Воспитанная в духе классовой интернациональной любви к жертвам расовой дискриминации, я не сразу поняла, что этот «Поль Робсон» совсем не собирается со мной дружить. А когда поняла, то озверела и завопила уже по-английски о международном праве, о своем российском подданстве и даже показала негру кулак! Он обалдело таращил на меня свои белые глаза и ржал, не выпуская из каменных объятий. Я крикнула о «правах человека». Заклинание, видимо, подействовало. Удалось все-таки вырваться, а этот конь без всадника на международном английском вдруг прорычал: «Мадам, тут много иностранцев и если уж вы можете, то объясните толпе, что биться на «Насьон» бессмысленно и опасно, станция закрыта. Попытайтесь дойти до станции «Бастилия» – она работает».

Покорность толпы и ее жажда обрести лидера, идти хоть за кем, лишь бы подчиняться – опьяняет, вселяет уверенность в себе и делает танком. Во мне проснулся режиссер! А когда к моим губам прильнул такой родной, привычный, невесть откуда взявшийся шарик мегафона, я вдруг заорала твердые командирским голосом: «За мной! Спокойно! Без паники! Идем на станцию Бастилия!» Я командовала на всех, хоть как-нибудь известных мне языках vдвигалась сквозь расступающиеся ряды полицейских, закрывающихся прозрачными щитами. За мной пошли сотни, тысячи людей.

Толпа ревела: «На Бастилию!» Представляешь себе эту историческую ретроспективу?! Мы шли на Бастилию в 1995 году, как в 1789-ом, когда с тем же воплем французы шли свергать своего короля и открывать эпоху мировых кровавых катаклизмов. Толпа орала «Марсельезу»! Она была истерически взвинчена, накалена и агрессивна, хотя состояла из самых заурядных горожан, обремененных плачущими детьми, инвалидными колясками, скулящими собачками и пакетами с рождественскими покупками. Как быстро звереет обыватель! Как быстро отступает повседневная жизнь! Перед приходом антихриста будет также.

Вокруг меня образовалось плотное кольцо добровольных помощников, переводчиков, телохранителей, вышибал и прилипал! Мы шли почти стройными рядами, почти организованно и почти без приключений, хотя идти становилось все трудней.

Париж – не просто классический европейский город, это, наверное, базовая модель, в основе которой – годовые кольца на пеньке. К центру радиальные улицы сближаются и становятся все уже, темнее. Боковые улицы все плотнее забиты машинами, полицейскими, толпами людей, вливающихся в наши монолитные ряды. Но мы, русские, привыкшие к очередям и давкам, знаем, что самое страшное – пережить первые минуты. Потом, если давишься уже довольно долго, успокаиваешься и приспосабливаешься. Постепенно мы уже начали просто жить в этом бесконечном походе – знакомиться, разговаривать, шутить.

Мы даже стойко выдержали первый удар – станция «Бастилия» была тоже закрыта. Впереди заманчиво светились (или только мерещились?) шары фонарей станции «Сен-Поль»… То, что закрыта и она, толпу почти не впечатлило. Мы уже дружно хохотали! Шествие продолжалось, несмотря на жуткие происшествия в колонне. Разведка донесла, что где-то сзади полицейские псы-убийцы разорвали «нашу» болонку-шитсу. Хозяйка потеряла сознание, и ей вызвали «скорую». Отстали от строя еще несколько инвалидов и стариков, но это уже контролировалось, управлялось, не вызывало ни растерянности, ни взрыва панических настроений.

Мы уставали, мы задыхались и выдыхались, но вместе с тем все больше сплачивались не только физически, но и психологически! Когда тонкий мальчишеский альт откуда-то из черноты народных масс затянул по-французски самую, вроде бы, противную из песен, я неожиданно для самой себя подстроилась: «…Наш последний и решительный бой…» – по-русски…

На том месте, где расположена станция «Отель де Виль», два века назад стояла главная гильотина… И здесь нас ждало самое главное испытание. Узкая лесенка вниз оказалась открытой, и мы устремились по ней, теснимые верху… Бабах! Железная решетка перекрыла выход на перрон перед са-1ым моим носом, рухнув с потолка как нож гильотины! Какой же надо было быть идиоткой, чтобы не выслать вперед разведку! «Стоп! Стоп!» – орала я же не командным и не человеческим голосом. Я чувствовала: то ли решетка, то ли уже ребра мои – скрипят…

Слава Богу! Слово «стоп» на всех языках – стоп! А мой голос к этому времени – уже голос авторитета. Гитлера, Сталина, Мао – вместе взятых. Наверх мы выбрались, как шахтеры из аварийной лавы. Когда вслед за всеми я вышла на улицу, то заплакала слезами капитана, прыгающего с полузатопленного борта в последнюю шлюпку…

Открытой, на самом деле открытой, работающей была только станция «Лувр»! Следующая – «Пале Рояль», а потом моя – «Тюильри».

Откуда-то вдруг засверкали фотовспышки, вокруг засуетились какие-то неожиданно новые, подозрительно свежие персонажи – «папарацы» – подумала я и поняла: надо тихо линять, чтобы не засветить ни себя, ни цели своего маршброска, ни тебя, ни нашей сверхценной секретной миссии.

Я сунула в чьи-то услужливые руки мегафон… Американцу с семьей, работавшему все шесть километров пути моей походной зажигалкой? Ласковой маленькой японке, транслировавшей мои команды пронзительным мяуканьем? Пьяному финну, знавшему по-русски «спасибо, водка, пароход»?

Продираться через массовку можно только встречными галсами. Главное – плавно, но пружинисто-быстро, ввинчиваясь. Маневр удался. Через каких-нибудь 15-20 минут я увидела рождественские гирлянды ослепительного Интерконтиненталя, перевела дух и взглянула в зеркало пудреницы… То, что я в нем увидела, меньше всего было похоже на лицо светской дамы, прибывшей на бал!

До открытия церемонии оставалось еще четверть часа, но ты, что-то почувствовав, очевидно, уже спешил мне навстречу через карусель дверей.

Советская женщина может все. Вымыться, причесаться, поменять колготки, накраситься в общественной уборной и выплыть оттуда королевой через десять минут. Я старалась держаться прямо на своих высоченных каблуках, унимать дрожание руки с хрустальным фужером и лениво цедить шампанское, а не глотать его, как шакал в пустыне, что после всего происшедшего было бы более естественно, но менее аристократично и непонятно для окружающих.

Прием как прием. Ничего особенного. Мы с тобой уже так привыкли к смокингам, бриллиантам, громким титулам, что чувствовали себя здесь не менее расковано, чем на собственной кухне. Интерес к нам растет – ложа-то, «Великая Ложа России» уже существует, правда, она еще не получила официального признания… Мы с тобой кокетливо принимаем поздравления и подхалимаж от представителей мелких польш, румыний, австрий: мол, мы пока еще «дикие», непризнанные Великой Ложей Англии…

Только теперь, после стольких лет, событий, крестов, скорбей, после бесконечных, мучительных размышлений и воспоминаний, я начинаю понимать, что далеко не все на тех балах было построено по логичным и четким правилам, о которых говорил мне когда-то Гардер. Точнее, сквозь правила эти стандартные стало просвечивать для меня в поведении людей еще что-то, сверхпротокольное, более существенное… Или сущностное?

Это сегодня я знаю, что скорее Фред Кляйкнехт, царящий в своей стеклянной пирамиде (масонский офис Вашингтона) скорее управляет президентом США, чем наоборот. (Недаром он как-то очень по-хозяйски водил нас по всем «святая святых» Белого Дома). Это сегодня я понимаю, что объединение американских лож в штаб-квартире НАТО в Брюсселе – не Просто армейская «походно-полевая ленинская комната», а именно центр управления, засекреченный командный пункт всего этого военного блока. Что ЦРУ своему постоянному Великому Командору подчиняется в первую очередь, а уж сменяемым директорам – во вторую. Это так ясно, так очевидно для меня теперь… По сотне каких-то мелких черточек, нюансов отношений, намеков в разговорах.

Когда через год мы были на том же «Празднике Высших Градусов» в Интерконтинентале и познакомились с маленьким, толстеньким, стареньким евреем по имени Роберт Вудворт, «представителем» американских лож в натовском Брюсселе, мы поняли, конечно, что имеем дело с очередным очень уважаемым «шампиньоном», но не помышляли даже, каков истинный уровень этого «Вуди» («дятел» по-английски).

Однако мое профессиональное внимание постоянно фиксировалось на том, в какие причудливые мизансцены складывалось вокруг этого персонажа совершенно особенное почтение к нему всех присутствующих. Великий Мастер Польши, например, высокий и статный такой пан, общаясь с крохотным Вуди, аж на колени как-то невзначай сполз… Все другие масоны, независимо от высоты своего положения, тоже съеживались от подобострастия и подхалимажа.

Но все-таки ни ты, ни я не поняли всей полноты власти и могущества этого седенького румяного гнома. Мы беседовали с ним душевно, доверительно, запросто, как с Гардером когда-то. И он, казалось, был покровительственно мил, щедр, сердечен. Зато как стыдно нам было тогда за взятого с собой «нашего» Великого Командора. Этот малый вел себя в Интерконтинентале, как в студенческой общаге. Не смущаясь своего мосторговского костюмчика, он весело похлопывал по спине какого-то австрийского графа в смокинге, запросто пожимал дамам руки. Слегка захмелев, порывался милую польку в шейку чмокнуть. (За это чуть вызов на дуэль не получил от позеленевшего пана – ее мужа и «Великого», кажется, секретаря). Когда мы представили его Вуди, наш простак, не вынимая из карманов брюк своих лапищ, затеял с ним «хау ду ю ду» на обломках школьного английского. Двухметровый этот бывший замполит, раскачиваясь на каблуках, нависал над Вуди как-то очень угрожающе, как башенный кран над последней хаткой… (Теперь, вспоминая эту картину, я нахожу что-то очень симпатичное в таком русском простодушии. Именно такое простодушие может невзначай наступить отечественным сапожищем на тоненькие, может быть, веками лелеемые ростки заговора. И от них ничего не останется). Незримое напряжение в сверкающем зале сгустилось и почти загудело. С польской – одновременно и подобострастной, и шляхетской светскостью – ситуацию спас все тот же пан. Он бросился буквально под ноги к Вуди с каким-то сувениром-подношением, отвлек и увлек потом его куда-то в сторону. Подальше от опасных русских.

Неожиданно раскрывшееся мизансценически могущество маленького натовца мы с тобой обсуждали долго. Мы оба начинали догадываться о том, что Всемирный Орден не так уж прост и ясен. Начинали чувствовать, что в самой организации масонской жизни очень явно присутствует что-то абсолютно недоступное нам, тайное, хитрое и очень важное… (34).







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх