ГУЛЯТЬ ПО Бродвею

Из дневника жены Великого Мастера

«Жил-был тролль, злой-презлой – сущий дьявол! Как-то раз он был в особенно хорошем настроении, потому что смастерил зеркало, отражаясь в котором все доброе и прекрасное почти исчезало, а все плохое и безобразное, напротив, бросалось в глаза и казалось еще отвратительней…

Ученики тролля, – а у него была своя школа, – рассказывали о зеркале, как о каком-то чуде.

– Только теперь, говорили они, можно видеть людей, да и весь мир такими, какие они на самом деле!

И вот они принялись носиться по свету с этим зеркалом; и скоро не осталось ни страны, ни человека, которых оно не отразило бы в искаженном виде. Напоследок ученикам тролля захотелось добраться до неба, чтобы посмеяться над Ангелами и Господом Богом. И чем выше они поднимались, тем больше кривлялось и корчилось зеркало, строя рожи, – трудно было в руках его удерживать. Все выше и выше, все ближе к Богу и Ангелам летели ученики тролля, но вдруг зеркало так перекосилось и задрожало, что вырвалось у них из рук, полетело на землю и разбилось вдребезги… Некоторые осколки, крошечные, как песчинки, разлетаясь по белу свету, падали, случалось, в глаза людям, да так там и оставались. И вот человек с осколком в глазу начинал видеть все навыворот или замечать в каждой вещи одни лишь ее дурные стороны… Другим людям осколки проникали прямо в сердце, – и это было хуже всего: сердце тогда превращалось в кусок льда».

(Ганс Христиан Андерсен. Снежная королева).

Безумная тоска. Страшная, ни на миг не оставляющая боль… Гулкая тишина моей большой квартиры. Совсем недавно здесь жила семья: муж, сын и я… Тишина пустоты и одиночества. И я не могу воскликнуть «За что, за что, Господи?!!» Я ведь знаю, за что. Я это точно знаю.

И ты, мой бедный муж, знаешь!

Я так и буду писать все это, обращаясь к тебе. Не только потому, что твое имя – масонская тайна. А потому еще, что пишу я тебе. Именно тебе, прежде всего тебе хочу напомнить, пересказать все то, что случилось с нами…

Я верю в милость Божью, надеюсь на чудо. Мне не ведомо, как далеко ты зашел на своем богоборческом пути, оставшись без меня. Но знаю: что невозможно человеку – возможно Богу… Вдруг эти воспоминания помогут тебе? Господи, вразуми меня, дай силы все вспомнить и все понять, все выразить так, как надо! Господи, благослови!

Масонская тайна… Ты помнишь, как я любила порассуждать на эту тему? С каким самодовольством и чувством нашей особой значимости, превосходства! Если бы тогда знать…

1993 год. У нас в гостях журналист, телепередачи которого о масонских истоках фашизма мы смотрели и обсуждали. Не догадывались, что наша личная жизнь уже предопределена одной моей идиотской фразой и дальнейшими поступками… Тогда, в 93-м, я уже посвящена в ученический, первый градус Великой женской ложи Франции, я гордо вожу в Париж свои «зодческие работы»… Мы угощаем журналиста кофейком и я говорю, говорю без умолку!

Конечно, говорить надо было бы тебе. Ты-то ведь уже к тому времени «тридцать третий», как – с лукавой простотой и скромностью – говорят твои французские братья. Ты уже достиг высшей степени посвящения – 33 градуса. Но наш гость добросовестно записывает в основном мою болтовню. Ты молчишь. Нет, когда меня слишком уже заносит, когда я начинаю что-то домысливать или довирать, ты, конечно же, важно роняешь две-три корректирующие фразы, но больше молчишь…

Мы прожили вместе с тобой всю жизнь. И всю жизнь я с тобой разговаривала. То есть, я говорила, говорила… А ты молчал.

Ты помнишь, как я «сделала тебе предложение»? Ты был тогда аспирантом заочного педвуза и жил в Москве без прописки в квартире сестры. Спал на кухонном диванчике между кошкой Кошкой и собакой Айкой, примерно на тех же правах. Ты получал стипендию 80 рублей, из которых честно платил алименты оставшемуся в Ярославле сыну. V тебя был зеленый, давно вышедший из моды костюм, развалившийся портфель с книжками, дурацкая войлочная шляпа, короткое из облысевшего бобрика пальто… Я до сих пор не знаю, чего было больше в моем «предложении» – любви, жалости или чего-то еще… Неуемные амбиции? Наглая уверенность в том, что я могу и умею все-все-все?

Позади ВГИК. Представляешь, чего стоило в те времена прорваться через бешеный конкурс на режиссерский и закончить его с красным дипломом? я чувствовала себя хозяйкой жизни. Удачные квартирные обмены и большие по тем временам деньги…

Я царственно вела тебя по своей просторной, только что отремонтированной квартире и трещала без перерыва: «Вот это теперь – твой дом! Здесь ты будешь писать свою диссертацию… А хочешь, я могу отдать тебе вот эту комнату? Вытащим мой мольберт, передвинем стол к окну… О деньгах не думай – нам хватит и моих, главное работай, работай на будущее, пиши, пиши…»

Откуда была у меня в непробиваемые, глухие 70-е годы эта безумная уверенность в том, что я тебе сделаю какую-то неслыханную, великолепную карьеру? Я знала, что мы будем гулять по Елисейским полям и Бродвею, я уже видела тебя не в провинциальном нелепом костюме, а в смокинге… Я уже мчалась с тобой на иномарке… Господи! Прости мою глупость! Тогда вся эта мишура представлялась какой-то ценностью и даже «великой целью».

Твой внешний облик был приведен в соответствие с моим амбициозным сценарием немедленно: я лихо отхватила ножницами «битловатые» локоны и запретила бриться. Борода, вернее, – интеллигентская академическая бородка – являлась главным выразительным средством общего образного решения. Замшевая куртка сменила плешивый бобрик, а немецкий беретик – убогую пенсионерскую шляпу…

Нет, честное слово, не попрекаю я тебя сегодня ни сухумскими пальмами, ни ботинками, ни московской пропиской… Я сама получала огромное удовольствие от того, что крушила и вершила… И радовалась, безумно радовалась тому, что мы вместе. Я была по-настоящему счастлива!

Человек не может жить без веры. Если нет нормальной и естественной веры в Бога, то она заменяется суевериями. Кто-то верит в Вангу, экстрасенсов, НЛО или йогу, кто-то – в могущество науки, технический прогресс и материальность происхождения мира, в Дарвина или Маркса, кто-то верит в себя, в свой разум. Я верила тогда понемножку во все вышеперечисленное. Таков был обычный набор советской творческой интеллигенции…

Верующими мои родители не были, но бытовые православные традиции сохранили. Няньки возили меня на санках в Вешняковскую церковь и причащали. Папа знал «Отче наш», а мама пекла куличи, красила яйца, делала в старинной дубовой форме пасху. Лет в десять меня в Лавру свозили. Потом я уже и сама брала крещенскую воду, молилась «своими словами» Николаю Чудотворцу и даже ходила иногда на исповедь, к причастию.

Но больше всего я, наверное, верила в то, что «терпенье и труд…» Словом, в то, что надо ставить себе задачи, работать, добиваться, стремиться, стараться… Ну и т.д… А еще я внезапно поверила почему-то в тебя. Ты показался мне «просто ангелом». Такой робкий, спокойный, тихий, скромный, вежливый и добрый. Свои-то грехи я всегда знала: злюсь, суечусь, сплетничаю, завидую, фантазирую и привираю, болтаю, хвастаюсь, жадничаю, вредничаю, обижаю.

Глеб, наш сын, и ты. Вы были теми – всего лишь двумя – людьми, перед которыми отступал мой невероятный эгоизм. Ради вас я забывала о себе. Все, что я добывала и завоевывала, зарабатывала и сотворяла – было вам, для вас, ради вас…

Глеб все отвергал. Он, кажется, слово-то первое сказал: «Сам!». И потом всю жизнь боролся за свою свободу и независимость от моей заботы, опеки, от советов и команд. Глеб очень быстро повзрослел. Он рано стал отбрыкиваться от моих решений и научился принимать собственные…

А ты… Молчал!… И в этом молчании виделась какая-то тайна. Ты молчал как-то очень достойно, весомо, значимо. Ты как бы не снисходил до говорения, ты величественно безмолвствовал, позволяя мне заниматься такой ерундой как озвучивание… Я говорила и за себя, и за тебя… Вроде бы даже почти диалог получался.

Вот также, в обычном режиме, мы и беседовали с журналистом. «Сквозухой» моего выступления была «Масонская тайна»…

Все знания, полученные когда-то во ВГИКе, свелись в дальнейшей жизни к десятку почти афористических фраз. «Режиссер – не профессия, а образ жизни», – сказал Лев Кулешев, кажется. Это точно! Бессознательно, автоматически, я режиссерски «ставила» каждое событие повседневности, как эпизод фильма. Как миниспектакль, где коллизии сюжета были внешней формой, а главное – содержательное, смысловое – уходило в подтекст. Подтекстом моего навязчивого рекламирования журналисту масонства было почти обожествление тебя.

«Ни один, даже самый великий артист не может сыграть роль короля. Короля сыграет окружение»… Это из каких-то занятий по актерскому мастерству. Всегда, всю жизнь, я играла тебя как короля, даже если мы были вдвоем.

Выбалтывая масонские тайны, я верноподданнически суетилась в свите Вашего Величества – Великого Мастера России…

Это сегодня я знаю, ради чего «вольные каменщики» так законспирированы, что заставляло и заставляет их быть «тайным обществом». А тогда я повторяла уже затверженные лозунги.

Я объясняла, что масонская тайна – не желание скрыть что-то от непосвященных, не стремление отгородиться от мира «профанов», тем самым унижая их и возвышаясь над ними. Нет! Это нечто такое, что просто невозможно изложить словами, невозможно пересказать и выразить. Эти тайные смыслы масонства, мол, раскрываются только в самом процессе посвящения, в ходе собраний – «работ» – в моменты ритуальных действий…

Вспомним вместе эту чушь? У меня ведь хранятся мои «доски», масонские «контрольные», которые называются «работой в градусе». Вот фрагменты одной из них. Смысл ее очень похож на то, что говорилось в тот день…






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх