+ + +

«Астрея» (название русской ложи в Париже), десятилетиями хранившая «русский свет», дождалась. Теперь масонская справедливость начнет воцаряться и в России.

Лютый антикоммунист Гардер ступил на родную землю, откуда вывезен был двухлетним крошкой 74 года назад. Он был не похож сам на себя: его качало как пьяного! Свершилось! Сбылась мечта всей его жизни… Казавшаяся абсолютно нереальной цель возвращения масонства в Россию была достигнута! Он ликовал, он плакал и обнимался, обнимался со всеми… На какое-то время даже обычное красноречие покинуло его. Конечно, не надолго: заключительная речь Великого Гардера помнится многими из твоих «братьев» до сих пор. Смысл ее сводился к тому, что первая ложа – только первая ласточка. Не расслабляться! Не останавливаться на достигнутом и срочно создавать новые регулярные ложи, а затем и Великую Ложу России!

С первым московским снегом мы, как перелетные птицы, уезжаем в Париж. Привычные парижские сплетни, дрязги, склоки, которые втягивают нас в себя еще «тепленькими», прямо у стойки паспортного контроля в аэропорту Шарль де Голь.

Прошлой зимой, когда тебя спешно, тайно и скандально регуляризировали, спонсировал мероприятие какой-то невероятно богатый новый русский еврей. Роскошный черный костюм, сорочка, галстук, ботинки и даже носки и ремень – все было куплено в самом дорогом магазине и не на наши, разумеется, деньги. Шитый золотом запон стоил шесть тысяч долларов. У новых «регулярных» братьев – всех этих Горчаковых, Шереметьевых, римских-корсаковых и прочих носителей знаменитых имен и титулов – средств для бескорыстной помощи возрождающемуся русскому масонству и бедному соотечественнику, конечно, не нашлось… Теперь нам сообщили, что тот мафиози разыскивается Интерполом! Костюмчик как-то резко разонравился.

Гардер «гнал» твои градусы, как будто боялся опоздать, как будто предчувствовал скорую свою гибель. Нежно, по стариковски бережно, обнимая меня в этот приезд, он прошептал заговорщицки на ухо: «Сегодня же мужа твоего еще сразу в 30-й и 32-й градусы посвятим! Последний останется, самый высший – тридцать третий…» Потом, как-то неприятно хихикнув, добавил: «Уж, как мы его поджаривать будем!» Глаза его жгуче сверкнули, а лицо перекосилось в какой-то страшной гримасе. Меня буквально передернуло. Опять перехватило дыхание. Какое-то внутреннее предостережение? Нехорошее предчувствие? И вновь я отмахнулась, оставив это на «потом»…

Потом мне было не до того. Начиналась светская жизнь! Начиналось наше победоносное и головокружительное шествие по салонам и приемам.

Еще в Москве мудрый, всезнающий и всепонимающий, во все мелочи и подробности нашего быта вникающий, Гардер предупредил меня тактично о том, что теперь, когда ты официально провозглашен Досточтимым Мастером регулярной ложи «Гармония», мне понадобится настоящее вечернее платье. Как же он был умен, добр и деликатен, этот удивительный Михаил Васильевич! Раньше, весной еще, вычислив наши продовольственные трудности, он с какой-то оказией переслал нам к Пасхе огромный сверток потрясающей французской «жамбон» – ветчины… А ведь ситуация в Москве была такая, что если бы не этот неожиданный подарок, действительно, абсолютно нечем было бы и разговеться…

Сказав про платье, Гардер мгновенно почувствовал мое смущение. Еще бы! Это вечное несоответствие между парижскими и московскими представлениями о том, что хорошо, а что плохо – в моде, одежде, вкусе! Не дав мне растеряться и застесняться окончательно, милый старикан тут же превратил наш разговор в абстрактно-теоретическую, научно-популярную лекцию о светских раутах, балах и туалетах, о международно-дипломатических протокольных правилах хорошего тона, о модах, драгоценностях, аксессуарах! Он углубился в историю вопроса. Широко оперировал веками, странами и континентами, августейшими особами и голливудскими звездами…

Из этой пятиминутной пробежки по всем энциклопедиям мира я поняла и усвоила так много, что больше никогда уже не комплексовала ни в каком обществе, ни на каком, даже самом заоблачном уровне. Все сводится к нехитрым и вполне логичным правилам. Форма одежды мужчины определяется точными протокольными фразами приглашения. А от этого уже совсем просто вычисляются все подробности наряда дамы. Например, смокинг мужчины строго регламентирует длину дамского туалета – не короче, чем до щиколотки, а фрак на мужчине предписывает даме обнажать шею и плечи, сверкать бриллиантами.

Протокол светского поведения дамы – еще проще и вполне согласуется с нашим родным «домостроем»: не удаляйся от мужа больше, чем на локоть, причем старайся чуть приотставать, улыбайся всем, а словами одаривай только тех, с кем говорит муж и только тогда, когда муж тебя об этом попросит кивком головы или взглядом. Произведешь впечатление светской львицы, неприступной красавицы и королевы! И дальше – в том же духе – про церемониал знакомства и приветствия, про застольный протокол, про танцы и прощания, про салфетки-сумочки-перчатки и все прочее… Кстати, приветствовать первыми обязаны нас. Как представители великой державы, мы должны величественно стоять и ждать. Мы можем первыми подойти только к американцам, наставлял Гардер.

Смокинг, бабочка и соответствующая сорочка с запонками – постоянная рабочая одежда, «спецовка» вольного каменщика. Так что все выходы в свет его спутницы предполагают исключительно длинные вечерние платья. Тебе свой смокинг подарил еще на Каннском кинофестивале непрерывно толстеющий Жан. V меня не было вечерних длинных платьев, зато были подружки-режиссеры, получавшие государственные премии и звания в Кремле, присутствовавшие на соответствующих торжественных приемах и обедах. Кроме того, в моем распоряжении были костюмерные склады «Мосфильма», театров, «Останкино», телефонные номера лучших художников по костюмам и модельеров Москвы.

…Изумительно неброское черное платье от Славы Зайцева струилось мягкими крепово-тяжелыми складками «солнцеклеш», а тончайшая ручная вышивка лифа, напоминавшая то ли парсуны, то ли плащаницы, то ли скань делала его неподражаемо русским и безупречно элегантным одновременно…

О том, какое впечатление произвожу я этим своим платьем, сначала мне красноречиво поведало лицо Жана. А уж он-то тоже не дурачок во всем, что касается проблемы «выглядеть»! Потом Михаил Васильевич, неожиданно расторопно сбежавший на тротуар перед «Интер Континенталем», улыбнулся одобрительно и как-то так кивнул, мол – «знай наших!». На следующий день мне позвонила его недосягаемая Элизабет и подробно расспрашивала о платье…

Мы с тобой, на самом деле, были, наверное, – очень хороши! Первые русские на Всемирном празднике высших градусов, мы выделялись еще и тем, что были, кажется, не меньше, чем лет на двадцать моложе всех присутствовавших. В мировом масонстве (не считая Америки, где все продается-покупается) самые высокие градусы посвящения стоят многих, многих лет. Кроме того, и это относится даже к Америке, масонство – игрушка, требующая больших денег и многих часов свободного времени. Молодым, занятым делами, карьерой, деньгами, семьей и любовью людям – сидеть на собраниях – некогда, дорого и, наверное, скучно. Это удовольствие для богатых, все в жизни повидавших стариков…

Ты был уже тогда «богатым стариком». Времени свободного – сколько угодно, а все то, что эти трясущиеся полужидкие мухоморы получали за огромные деньги, тебе обеспечил Гардер «на халяву»…

Мы упивались своим успехом. Сверкали бриллианты трухлявых леди, хрусталь и позолота аристократических залов… все подползали к нам, все хотели с нами сфотографироваться! Слепящая белизна салфеток и горячих фарфоровых старинных сервизов, потрескивающие свечи, непередаваемый букет и вкус французских вин из толстых запыленных бутылок… Живые розы и полумертвые носители неперечислимых громоздких титулов. Музыка оркестра и изящных комплиментов…

На следующий день голова еще кружилась от всего этого. Я собирала наш огромный чемодан, чувствовала себя Золушкой и плакала. В Москву, на мороз, к очередям и повседневным трудовым будням – не хотелось.

В марте прилетал Гардер. Ты устроил его через бывших комсомольских вожаков в уютную гостиницу бывшей Академии общественных наук на Юго-Западе. На банкете, даваемом в его честь тобою и новыми «братьями», я почему-то вдруг совершенно отчетливо поняла, что этот его приезд – последний, что он очень скоро умрет. Это было так четко, так остро, так неожиданно, так страшно! Он тоже что-то почувствовал, взглянул на меня, поднялся с бокалом и сказал тост: «Грустный масон – не масон…»

Потом были какие-то бесчисленные встречи и обсуждения грандиозных замыслов, блестящие выступления Гардера на конференции «Эра Водолея»…

Прощание в Шереметьево. Он просто вывернул свой кошелек тебе в руки… Я знала, я чувствовала, что он умирает и торопится сделать для тебя напоследок что-то еще, еще и еще… На обратном пути, не помню, как и зачем, мы оказались на Красной площади. Казанский собор был уже почти достроен – подведен под купола…

Буквально через месяц ты был срочно вызван Гардером в Париж и посвящен в 33°. Сам Михаил Васильевич на церемонии не присутствовал. Он был в госпитале, куда его заботливо уложили «братья». А сразу после твоего возвращения в Москву позвонил рыдающий Жан и сказал: дело идет к концу. Жан просил, умолял, требовал, чтобы мы немедленно вылетали – прощаться. И еще он все твердил мне по-английски, что ты, только ты можешь «отпустить» Гардера, который никак не может умереть, пока ты не возьмешь его за руку! Мне это было не понятно.

Поездка казалась совершенно невозможной: из-за очередного обмена мы были в тот момент без заграничных паспортов.

Устроилось, однако, все как-то легко и быстро. В день нашего прилета-1 мая, опять этот день! – в палату к умирающему нас почему-то не пустили, а ввели только следующим утром. Его лицо было уже лицом покойника, но большой живот еще вздымало тяжелое дыхание. Мои слезы капали на его левую руку с золотым трехзвенным кольцом на пальце. Я почему-то не посмела прикоснуться к этой руке…

Ты взял его за руку! Мне показалось, послышалось, или это было на самом деле: ваши толстенные масонские кольца звякнули, соприкоснувшись. Что-то произошло в тот момент… Ночью Гардер умер.

Начались бесконечные парижские «братские» сплетни и толки. Поговаривали, что Михаила Васильевича убили по тайному приговору верхушки Всемирного Ордена. Мы и верили, и не верили этим зловещим слухам. Конечно, когда человеку под восемьдесят, его кончина особых подозрений не вызывает. Хотя, с другой стороны – Гардер был энергичен, не имел никаких стариковских хронических болезней. Ему была сделана не такая уж сложная операция, которая прошла удачно… И вдруг сепсис – в стерильных условиях французского первоклассного госпиталя Клиши! Эти разговоры о том, что лечащим врачом был «брат»…

Оптимизм, жизнелюбие и вера в собственные силы Михаила Васильевича не знали границ. Он не раз повторял мне, что как настоящий мужчина и любящий муж не имеет права умирать раньше обожаемой Елизаветы. Зачем ей, такой неприспособленной к жизни, все эти ужасные хлопоты с погребением? Вдовья горькая доля и одинокая старость – не для нее! Нет, нет, он твердо решил взять самое тяжелое и трагическое на себя. Пережить жену и похоронить ее сам… Однако сложилось иначе.

Но кому же мог помешать такой необходимый всем Гардер? Кому могла быть выгодна его смерть? Мы с тобой думали, думали, но никак не находили ответа. Какие-то страшные масонские тайны? Какие-то сверхсекреты, которых мы не знаем? А может быть, это как-то связано с нами, с тобой и русским масонством? Почему-то все время приходила на память трагическая биография его кумира – Новикова…

Мы чувствовали, что есть какая-то правда и в утверждении о том, что Гардер умирал так долго и мучительно потому, что ждал тебя. Наверное, он на самом деле должен был что-то тебе передать. Но что? Что мог передать человек, находящийся в коме? От этих мыслей мне становилось страшно. А вдруг это что-то невероятно трагическое, сделавшее такой мученической жизнь Новикова, приблизившее не вполне объяснимую кончину Гардера? Вдруг ЭТО коснется и тебя?

Невыносимо тяжелыми были эти дни в Париже. Не отвлек, а наоборот еще больше расстроил Кот, к которому мы как всегда съездили – в Шаню. Кот – верный Санчо-Панса Михаила Васильевича, такой же сын белогвардейца и француз в первом поколении – горевал по-русски, с водкой, слезами и причитаниями… Меня слегка покоробило то, что даже в эти страшные дни Кот продолжал порученную Гардером работу – переводил на русский язык тексты ритуалов для тебя и твоих «братьев». Вы спорили: «весьма почтенный и досточтимый» или «весьма почтенный и сверхдостопочтимый»? Какая чушь! В нашем родном языке, оказывается, не хватает слов для масонского раболепного выражения недосягаемой высоты величия мэтров! Мы простились с Гардером в морге. Мы не могли остаться на похороны: не было денег на парижскую жизнь. Заплатив за билеты почти все, что получили, продав нашу старую машину, мы по привычке рассчитывали на финансовую поддержку французских «братьев». Однако нам очень быстро дали понять: без Гардера помнить о нашей валютной бедности – некому. Мы еще острее почувствовали всю полноту своего сиротства…






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх