Когда имеющий небольшое жалованье мушкетер тратит свои 300ливров ж...

Когда имеющий небольшое жалованье мушкетер тратит свои 300ливров жалованья на бесполезные украшения, то на какие деньги он собирается жить в течение года? Получается, что добровольно или недобровольно его расходы должен будет взять на себя хозяин дома, где он квартирует.

(Из служебной записки Кольбера. 1667 г.)

Рядовой мушкетер, капрал или сержант должен был служить шесть месяцев в году, распределяя время службы по своему усмотрению. В военное время он полностью находился в распоряжении короля, не рассчитывая на отпуск (в армейских полках, где рядовыми были не дворяне, а рекруты из крестьян, солдатам разрешалось вместо жалованья возвращаться домой на время уборки урожая). Офицерам полагалось служить четыре месяца в году в мирное время и вставать в строй во время военных кампаний. Капитан-лейтенант был обязан находиться на службе три месяца в году. Он мог по своему усмотрению отправить свою роту в военный поход или давать особые поручения своим людям.

Мушкетерская рота подразделялась сначала на две, а затем на четыре бригады. Пока две-три бригады сражались на фронтах, остальные находились в Сен-Жермене или Версале для «ординарной охраны» короля. (С 1734 года охранять короля оставались по сто мушкетеров от каждой роты, а остальные сто пятьдесят отправлялись на войну.) Мушкетеры, находясь при дворе, заступали в караул по одному от каждой роты в форменном обмундировании и сапогах. До введения супервеста они носили мушкетерский плащ на левом плече. Двенадцать мушкетеров, как уже говорилось, охраняли знамя роты. Караульная служба в казармах тоже была необременительной: там постоянно находился дежурный офицер – от старшего сержанта до младшего капрала, – которому доносили о происшествиях. В конюшнях для ухода за лошадьми дежурил младший капрал с четырьмя мушкетерами, которые для этой цели облачались в рабочие блузы и надевали специальные колпаки. Они проводили ночь на посту и сменялись утром. Остальные готовились к смотрам, упражнялись в фехтовании и верховой езде – и занимались своими делами, которые далеко не всегда были столь увлекательными, как описывает Дюма. Для большинства мушкетеров самой главной из повседневных забот была – где раздобыть денег.

Прежде чем мы начнем потряхивать звенящими кошельками, проясним ситуацию относительно денежной системы того времени. В 1б40 году Людовик XIII ввел в обращение луидор, весивший 6,75 грамма золота и равнявшийся десяти ливрам (столько же стоил один пистоль). На аверсе был изображен профиль самого короля в лавровом венке, на реверсе – щит с гербом Франции. Луидор находился в обращении до 1789 года, а слово «луи» до 1915 года означало золотую монету в двадцать франков. Его чеканили по усовершенствованной технологии, с применением балансира. В 1641 году был выпущен «серебряный луи» – экю массой 27,45 грамма из серебра 917-й пробы, равнявшийся трем ливрам или шестидесяти cy. Годом позже в обращении появились монеты в половину экю, в четверть экю и в одну двенадцатую экю. Что касается медных денег, то это были су и денье. Один су, или соль, равнялся двенадцати денье, двадцать су составляли один ливр. В 1667 году парижский ливр (равнявшийся 300 денье, или 600 оболам) был заменен турским ливром, чеканившимся в Туре (240 денье, или 480 оболов). Эдиктом от 1709 года была учреждена монета под названием «мускетэр», равная тридцати денье или шести бланам. Ее чеканили в 1709-1713 годах в Меце и Лионе для французской Канады, где она служила разменной монетой вплоть до 1760 года. На аверсе были изображены две буквы «L» и корона, на реверсе – крест и четыре лилии. Таких денег ходило много, а проба их была невысока, поэтому уже в 1738 году их стоимость равнялась восемнадцати денье. Напомним, что бумажные ассигнации стали считаться денежными знаками только в 1791 году, так что практически всю свою историю королевским мушкетерам приходилось платить звонкой монетой – или, что бывало чаще, подписывать долговые расписки.

Капитан-лейтенант получал 600 ливров в месяц от короля, который считался капитаном мушкетерской роты и уступал командование ею за эту сумму, и еще 300 ливров как лейтенант; кроме того, он получал пенсию в 600 ливров в год. Поручики, прапорщики и корнеты вплоть до знаменосца также получали и жалованье, и пенсию соответственно своему чину: жалованье корнета или прапорщика составляло тысячу ливров в год, жалованье поручика – полторы тысячи.

Кроме того, все офицеры были освобождены от уплаты королевских налогов, поскольку платили свой налог кровью на поле боя.

Жалованье рядового мушкетера составляло 300 ливров в год. Капрал получал 500 ливров в год, сержант – 700. Для сравнения: ломовой извозчик имел доход 30 ливров в месяц, пастух – 28 ливров, слуга – 12,5 ливра. Таким образом, мушкетеры практически содержали себя сами. Кстати, в этом и заключался весь смысл создания дворянских воинских подразделений.

В 1688 году Людовик XIV установил сумму в 11 тысяч 250 ливров для распределения между пятьюдесятью двумя старшими мушкетерами, то есть по 300 ливров каждому из десяти первых в списке, по 250 ливров каждому из пятнадцати следующих и т. д. Эти пенсии сначала выплачивались из личных средств короля, а после его смерти – из государственной казны.

Молодые мушкетеры выпрашивали деньги у родственников, занимали и перезанимали друг у друга. Огромной опасностью было попасть в лапы ростовщика.

Ростовщичеством во Франции с конца XIV века могли заниматься евреи, ломбардцы и «кагорцы» (вероятно, уроженцы города Кагор в Аквитании). Королевский ордонанс от 1360 года устанавливал процентную ставку для займов под залог: четыре денье с ливра в неделю (то есть 86 процентов в год) для евреев и 43 процента в год для ломбардцев. Если залог не был выкуплен по прошествии одного года и одного дня, ростовщик имел право его продать. Впоследствии ростовщичеством считалось одалживание денег под процент, превышающий 15 процентов. С конца XVI века монахи-францисканцы основали в нескольких итальянских городах и в Папской области с центром в Авиньоне учреждения, которые мы теперь называем ломбардами: там выдавали беспроцентные ссуды (или под небольшой процент) под залог даже не очень ценных вещей. О необходимости таких филантропических учреждений во Франции (ломбарды предназначались в основном для бедного населения) говорилось в наказе королю Генеральных штатов 1614 года; в 1626 году Людовик XIII даже издал соответствующий ордонанс, но через год отозвал его. Учреждению ломбардов во Франции способствовал врач-филантроп Теофраст Ренодо; в 1б43 году король предписал основать 58 ломбардов во всех «верных городах королевства», однако они появились только в шести городах. Между тем эрцгерцог Альберт, губернатор Испанских Нидерландов, еще в начале века велел учредить ломбарды во всех городах Брабанта, Фландрии, Артуа и Эно, где есть конторы ростовщиков. Ломбарды появились в Брюсселе, Аррасе, Антверпене, Генте, Турне, Камбре, Монсе, Намюре; руководство ими было поручено генеральному сюринтенданту. После завоевания Фландрии и Артуа Людовик XIV сохранил ломбарды в Камбре и Аррасе, передав их под надзор канцлера Франции. В самом королевстве такие заведения появились в Монпелье (1683) и Марселе (1696), а в Париже – только в 1777 году. Клиентами ломбардов были по большей части бедняки и мелкие торговцы, однако случалось, что их услугами пользовались и люди других сословий, оказавшиеся в стесненных обстоятельствах, а такое могло случиться и с мушкетерами, особенно если они находились в поездке по личной или служебной надобности.

Рядовой мушкетер должен был жить на 39 су в день, получая от казны только куртку с крестами. (В XVIII веке средняя дневная оплата мастерового составляла один ливр.) Одежду из алого сукна с золотыми или серебряными пуговицами и петлицами он должен был справить себе сам. Шпагу, два пистолета и ружье тоже приобретал на свои деньги. (Раньше король выдавал своим мушкетерам мушкеты, но к XVIII веку это оружие использовали уже только на парадах, а потом и вообще от него отказались.) Между прочим, комплект из мушкета, шпаги и повседневной одежды стоил около 250 ливров (костюм за 50 ливров считался дешевым). Хорошая лошадь, да еще и подходящей масти, тоже обходилась в несколько сотен. Кроме того, каждый мушкетер был дворянином, а потому просто обязан был иметь слугу, которому полагалось платить жалованье. Зато рядовые и унтер-офицеры жили в казарме, а значит, были избавлены от квартирной платы.

Строить казармы первым распорядился военный министр Лувуа, служивший Людовику XIV. Прежде солдатам приходилось снимать квартиры в городе на свои средства. Д'Артаньян когда-то снимал комнату на улице Старой голубятни (Вье Коломбье) у бывшего сержанта и, как рассказывают, состоял в нежных отношениях с его женой (однажды ему пришлось выпрыгнуть в окно, когда супруг-рогоносец, застав его в постели с неверной женой, чуть не пристрелил его из пистолета). Получив должность капитана-смотрителя королевского вольера в Тюильри, он смог с шиком поселиться в служебной квартире в двух шагах от Лувра[9].

Гораздо более занятная история приключилась с другим мушкетером, тоже гасконцем, – Жаном Шарлем дю Козе де Назелем, проживавшим в Париже в квартале Пикпюс на правом берегу Сены, к востоку от острова Сите. Он снимал комнату в пансионе философа Франциска ван ден Эндена, преподававшего латынь и мертвые языки. Молодого мушкетера (ему было около двадцати пяти лет) заинтересовали таинственные ночные посещения дома вельможами, которые окружали свои визиты тысячей предосторожностей. Оказалось, что хозяин принимает у себя заговорщиков: шевалье де Рогана, Жиля де Латреомона и маркизу де Виллар, затевающих государственный переворот. Роган намеревался поднять восстание в Нормандии с помощью англичан и голландцев, которые должны были высадиться в порту города Кийбеф, расположенного в устье Сены, основать там независимую нормандскую республику и свергнуть, а то и убить Людовика XIV, захватив дофина в качестве заложника. Ван ден Энден составил конституцию для будущего правительства республики, поддерживал связи с голландцами, публикуя рекламные объявления в «Газетт де Пари», которые служили шифром. 31 августа 1674 года Назель сообщил о том, что ему удалось узнать, военному министру Лувуа. Король велел господину де Бриссаку, подчиненному шефа полиции Ла Рейни, арестовать Рогана в Версальском замке после мессы и заключить в Бастилию. Его судили и обезглавили на Гревской площади вместе с маркизой де Виллар. Латреомон был убит при аресте в сентябре 1674 года, а ван ден Эндена повесили в ноябре.

В декабре 1661 года Людовик XIV, заботясь о кошельке своих мушкетеров, приказал им объединяться по двое и селиться в предместье Сен-Жермен – «престижном районе» на левобережье Сены, где жили в основном монахи, профессора Университета и королевские особы, например Маргарита Наваррская (первая жена Генриха IV), выстроившая себе особняк с огромным парком. Одна из широких аллей этого парка ныне превратилась в улицу Лилль. Домовладельцы должны были предоставить каждому мушкетеру комнату с двумя постелями: одну для господина, другую для его слуги, а также место в конюшне для двух лошадей. Разместить мушкетеров на постой могли и насильно, но жители предместья имели право избавиться от этой «чести», уплатив особый налог купеческому старшине – «мэру» Парижа.

В первой трети XVII века в этом малонаселенном районе, где всего несколько домов лепились у подножия городских стен и Нельской башни да простирались владения «королевы Марго», началось активное строительство. С 1622 по 1630 год на одной только набережной Малаке выросло полдюжины особняков. Некто Барбье спекулировал земельными участками, окружавшими крытый рынок Пре-о-Клер, и выстроил деревянный мостик взамен парома, связывавшего этот квартал с Тюильри. В 1632-1637 годах на улицах Сен-Доминик и Бак (Паромной) поселились послушники французских монашеских орденов, а затем Мазарини призвал из Италии театинцев, которые построили монастырь на набережной, получившей их имя (ныне набережная Вольтера). На углу улицы Бак и набережной стоял дом, владельцем которого в 1635 году был мастер-кровельщик Пьер Юло. Его сын Никола сдавал комнату беспокойному жильцу – кавалеру д'Артаньяну.

Д'Артаньян приобрел этот дом в личную собственность в 1665 году Дом был большой, четырехэтажный и с флигелем, построенный по «типовому проекту» того времени. Просторный двор окружала высокая глухая стена с двустворчатыми воротами, в которые полагалось стучать подвесным молотком. На нижнем этаже размещались кухня и буфетная, там же, поблизости от «рабочего места», жила служанка. Второй этаж – парадный: из передней можно было пройти в спальню с парадной кроватью из орехового дерева и гобеленами на стенах, а оттуда – в маленькую гардеробную. В XVII веке гостей, просителей и им подобных принимали именно в парадной спальне. Третий этаж, собственно, был жилым: передняя, где стоят диван, стол, несколько стульев и два шкафа, спальня хозяина и будуар. На стенах – фламандские гобелены: напоминание о том периоде, когда д'Артаньян был губернатором Лилля. Кровать уже не была снабжена парадным балдахином, а всего лишь пологом – правда, из парчи с шелковой подкладкой и крепом. Зато у стены стояло зеркало высотой три фута (0,9 метра) – предмет роскоши: столь большие зеркала во Франции появились только в «великую эпоху» Короля-Солнце. Верхний этаж – для гостей: проходная каморка, большая комната и чердачок во флигеле. Д'Артаньяну нередко приходилось привечать у себя бедных родственников, явившихся покорять Париж. Окна передних выходили во двор, а окна комнат – на реку. К сожалению, этот дом не сохранился: его снесли в 1881 году; однако его описание уцелело в Национальных архивах Франции.

Выбор квартиры подпоручиком, а затем капитан-лейтенантом «серых мушкетеров» был неслучаен: его роту с 1656 года разместили по соседству, выстроив на месте рынка Пре-о-Клер, между нынешними улицами Лилль, Бак, Верней и Бон, два больших трехэтажных корпуса, один из которых выходил на улицу Бак, а другой – на улицу Бон; между ними находился большой двор с коновязью. В 1780 году на месте этой казармы открыли рынок Буленвилье, который был снесен в 1843 году.

«Черные мушкетеры» квартировали сначала в Немуре, неподалеку от королевской резиденции Фонтенбло, а в 1699-1701 годах архитектор Робер де Котт выстроил для них по планам знаменитого Жюля Мансара просторный особняк на улице Шарантон в Сент-Антуанском предместье Парижа. Здесь проходил «свои университеты» Лафайет, будущий герой Гражданской войны в Америке, но с 1775 года здание было заброшено, и в 1780 году в бывшую казарму перевели больницу для слепых. От первоначального здания сохранились лишь портик с пилястрами и треугольным фронтоном да часовня (дом 26-28 по улице Шарантон).

Надо отметить, что этот квартал был начисто лишен источников воды, и лишь в 1719 году здесь соорудили четыре фонтана, один из которых находился как раз напротив «Дома мушкетеров». Впрочем, отсутствие воды не расценивалось военными как большое неудобство: пили вино, грязное белье отдавали в стирку прачкам, а ежедневно мыться было не принято. Считалось, что вместе с водой в тело через поры кожи проникают болезни и что вода уменьшает мужскую силу. Вместо мытья полагалось несколько раз на дню менять рубашки, но и этим зачастую пренебрегали. Во французском языке до сих пор сохранилось выражение «устроить стирку по-гасконски»: это значит попросту надеть грязную сорочку наизнанку. В лучшем случае водой ополаскивали руки и лицо. Бани на улице Нев-Монмартр использовались в медицинских целях, как последнее средство врачевания. Чтобы заглушить запах немытого тела, поливались духами (считалось, что они проникают внутрь организма, оберегая его от заболеваний), дыхание освежали анисовыми пастилками. Мыла не было: парижскую мыловарню еще в 1627 году преобразовали в ковровую мануфактуру, а марсельские могли обеспечить своей продукцией (предназначавшейся исключительно для стирки) только сам Марсель и его окрестности. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: война с Испанией положила конец импорту мыла и марсельцам пришлось развивать собственное производство. К 1660 году в Марселе было уже семь фабрик; мыло (зеленого цвета) продавали брусками по пять килограммов или кусками по двадцать килограммов, не только снабжая им север Франции, но и отправляя на экспорт – в Голландию, Англию и Германию. В 1673 году Людовик XIV объявил чистоту общественно полезной, но только в 1761 году, почти век спустя, некий Пуатевен установил в Париже, у Королевского моста, ведущего к Лувру «банный корабль» с ванными. Судя по всему, гигиена была личным делом каждого, в казармах не устраивали «банный день». Любопытный факт: в 1761 году была разоблачена некая Маргарита Гублер, называвшая себя Жаном и отслужившая почти год в королевском кавалерийском полку. Все это время она проживала в казарме со своими товарищами, которые догадались о ее половой принадлежности совершенно случайно, во время… танцев.

Канализации, как можно догадаться, не было вовсе: для физиологических нужд использовали «ночные вазы», которые потом опорожняли в повозку золотаря, каждый день проезжавшую по улицам с колокольчиком. Отбросы и нечистоты сваливали за городом, не слишком от него удаляясь. В 1750 году, уезжая из Парижа, Руссо в сердцах бросил: «Прощай, город грязи!» Парижская грязь была особенной: черной, жирной и вонючей, она отдавала серой и даже прожигала ткань при попадании на одежду. Кое-какой порядок удалось навести только Габриэлю Никола Ла Рейни (1625-1709), возглавлявшему парижскую полицию, – он заставил-таки горожан платить налог «на грязь и фонари», учрежденный еще в 1506 году. Этот налог подлежал к уплате каждые двадцать лет, им облагались домовладельцы, а полученные средства использовались для вывоза мусора с улиц и уличного освещения. До 1756 года улицы французской столицы освещали восемь тысяч фонарей, которые часто задувало ветром, да и света от них было далеко не достаточно. Но вернемся к мушкетерам.

Итак, за жилье платить не надо, но остаются пропитание, одежда, оружие, лошадь (плюс вьючное животное для перевозки грузов во время похода), да и всякие мелкие расходы… О том, как выглядело парадное обмундирование мушкетера, мы уже имеем представление. Во время «войны кружев» между двумя ротами д'Артаньян безрассудно одалживал своим людям деньги из собственного жалованья, лишь бы те не ударили лицом в грязь перед соперниками. В повседневной жизни приходилось довольствоваться малым. Слуги мушкетеров часто не получали жалованья, но в те времена слуга был в большей степени «товарищем по несчастью», делившим все горести и радости своего господина (дворянин даже в тюрьму отправлялся вместе со своим слугой), а потому довольствовался тем, что ел с его стола и носил его обноски. Обычно соискатели мушкетерского плаща являлись в столицу уже со слугой, забрав его из отчего дома. Антуан де Грамон, граф де Гиш, родовитый дворянин из Беарна, будущий полковник французской гвардии и маршал Франции, явился в Париж с несколькими су в кармане, но зато в сопровождении управляющего своим имением, слуги и лакея-баска. Нанять слугу можно было и добравшись до места. В частности, врач Теофраст Ренодо открыл в 1630 году на острове Сите «Бюро адресов и встреч» – своего рода контору по трудоустройству. Разорившиеся крестьяне (а население Франции на 80 процентов состояло из крестьян) часто приходили в города наниматься в услужение.

О том, что могло быть на столе у мушкетера, мы поговорим особо, а сейчас остановимся на оружии и лошадях.

С 1530 года принадлежностью дворянского костюма была рапира. Само это слово происходит от испанского «espada ropera», то есть шпага, прилагающаяся к костюму: у нее был длинный, тонкий и гибкий клинок, изготавливаемый обычно в Толедо или Золингене и предназначенный для колющих ударов, а также изящный эфес. Специально для рапиры были разработаны сложные системы фехтования. Это оружие идеально подходило для дуэли (в комплекте с рапирой продавали кинжал, служащий для отражения колющих ударов), однако клинок длиной 110 сантиметров был великоват для рукопашной схватки в ходе сражения, а его толщина (шесть миллиметров) оказывалась недостаточной, чтобы выдерживать удары кавалерийской шпаги. Поэтому с 1630 года рапиру окончательно вытеснила шпага, остававшаяся в моде до 1780 года.

Уже в XVI веке приобрести шпагу не составляло труда. Оружейники имелись в каждом городе и, как правило, торговали своим товаром на особых улицах: в Марселе это была улица Фабр, в Амьене – улица Фурбисри (Оружейников), в Туре – улица Сельри (Шорников) и площадь Королевской Ярмарки. В Париже лавки оружейников находились в квартале Марэ: люди победнее отправлялись за покупкой на улицу Омри или Лагарп у Малого моста, а те, что побогаче, – в предместье Сен-Виктор. Торговля шла бойко. Некоторые шпаги могли стоить невероятных денег – от 25 до 60 турских ливров: они были из стали хорошего качества и украшались драгоценными камнями; их ножны делали из бархата и золота. Разумеется, стальной клинок с насечкой стоил много дороже, чем железные, а то и медные рапиры, изготовленные сельским кузнецом, которые порой гнулись и ломались от первого же удара.

В описи имущества д'Артаньяна, сделанного после его смерти, упомянуты две шпаги: одна с поцарапанной золотой гардой и латунной рукоятью, другая – из почерневшего железа.

Изготовление шпаги было сложным, трудоемким процессом, требовавшим большого мастерства и разнообразных навыков: мало выковать клинок, нужно еще соединить его с рукояткой, снабдить эфесом, украсить. Мастера-оружейники старались поспевать за эволюцией фехтования: к 1620 году шпага стала длиннее, ее клинок – тоньше, а вместо предохранительных колец, именовавшихся «ослиными подковами», появились две чашки, защищавшие руку от колющих ударов. К середине XVII века клинок стал еще длиннее (примерно 106 сантиметров) и получил треугольное сечение с острыми гранями, защищая от рубящих ударов и препятствуя «захвату», гарда была снабжена дужкой. В XVIII веке шпагу, наоборот, укоротили, чтобы увеличить скорость фехтования: теперь ее средняя длина была 60-70 сантиметров, а вес не превышал 300 граммов. Сечение клинка стало четырехугольным. Впрочем, пехотная шпага не подходила кавалеристам. Так, около 1760 года немецкая и английская кавалерия использовала длинные шпаги в 37 дюймов (почти метр), и французские всадники, вооруженные шпагами в 33 дюйма (89,1 сантиметра), не могли дотянуться до врага во время конной атаки.

Мушкетерам же требовалось особое оружие, с широким и крепким клинком, ибо они первыми шли на штурм оборонительных сооружений. Для удобства гарда эфеса была снабжена дужкой, а ручка – большой головкой, чтобы шпагу сложнее было выбить из рук, над чашкой укрепляли «ослиную подкову» для захвата шпаги противника. Шпаги такого типа находились на вооружении обеих рот до середины XVIII века и получили название «мушкетерских». Их эфесы были украшены мушкетерскими крестами (выгравированными по обе стороны уплощенной головки); у первой роты гарда была позолоченной, у второй – посеребренной. Клинки поставляла мастерская Золингена (офицеры предпочитали вороненые); на клинке помещалось клеймо: «1-я (или 2-я) рота королевских мушкетеров». Пряжка ремня, к которой прикрепляли ножны, тоже была снабжена мушкетерским крестом.

Последней битвой, во время которой мушкетеры покрыли себя славой, стало сражение при Фонтенуа 12 мая 1745 года. После этого мушкетеров использовали практически только для охраны или особых поручений, тем не менее они по-прежнему носили шпаги с плоским мощным клинком длиной 34 дюйма (92 сантиметра), шириной 14 линий (32 миллиметра) и толщиной 4 линии (9 миллиметров). После восстановления мушкетерских рот в 1815 году их вооружили саблями.

Как мы помним, рота королевских мушкетеров сменила собой королевских карабинеров, вооруженных карабином (оружием карабинов, то есть бандитов из Калабрии), – аркебузой с нарезным стволом и большей точностью стрельбы. Карабин мог пробить латы. Ствол кавалерийского карабина был длиной всего 40 сантиметров, его стали называть пистолетом. Пистолет заряжали с дула, а его рукоять была снабжена тяжелым металлическим набалдашником: если единственный выстрел не достигнет цели (а шансов на попадание было мало), можно успеть приблизиться к противнику и оглушить его.

На смену карабинам пришли кавалерийские мушкеты и мушкетоны – легкое (2,8-3,2 килограмма) оружие с коротким (18 дюймов, то есть около 45,7 сантиметра) расширяющимся стволом, облегчавшим заряжание во время движения верхом. Такое оружие предназначалось для стрельбы почти в упор, а потому не имело мушки. При езде мушкет висел у ноги всадника дулом вверх, чтобы пуля не могла выкатиться из ствола от тряски; особая скоба, прикрепленная к стволу, по которой свободно передвигалось железное кольцо с продетой сквозь него перевязью, позволяла стрелять, не снимая мушкетон с плеча.

Мушкетеры Людовика XIII были вооружены мушкетами с фитильным замком, и это оружие использовали довольно долго. В «Описании путешествия в Париж в 1657-1658 годах» сказано: «19 января 1657 года мы отправились посмотреть на вступление короля (Людовика XIV. – Е. Г) через Сент-Антуанские ворота с его новыми ста двадцатью мушкетерами, которые служат ему также охраной… Они вооружены мушкетами и привязывают фитиль к оголовью уздечки между ушами коня». В руках мушкетеров фитильное оружие было весьма эффективным. В июне 1658 года во время осады Дюнкерка королевской армией под командованием Тюренна Конде и дон Хуан Австрийский попытались спасти город, бросив ему на помощь испанские войска. Принц Конде направил кавалерийский полк между дюнами, где могли проехать только двадцать всадников в ряд. Мушкетеры остановили их выстрелами и повергли в смятение, а затем продолжали выкашивать войска принца прицельным огнем.

Кремневый замок был изобретен в 1610 году. При спуске курка кремень бил по кресалу, одновременно откидывая крышку полки и открывая запальный порох. Заряжание кремневого мушкета было непростым делом и совершалось в несколько этапов: 1) разорвать зубами патрон (их первыми стали использовать шведы); 2) заправить полку порохом; 3) зарядить порох и пулю в ствол; 4) уплотнить заряд; 5) взвести курок; 6) прицелиться и выстрелить. Скорострельность мушкетов составляла два выстрела в минуту, попадание можно было гарантировать с 70 метров. Конные мушкетеры использовали тактику караколирования: первый ряд делал выстрел и разъезжался в разные стороны, открывая поле обстрела второму ряду всадников. Пистолеты, также снабженные кремневым замком, были такого же калибра (18-20 миллиметров). Ввиду частых отказов при стрельбе пистолеты носили всегда по два; оружейники даже изготавливали их парами, стараясь добиться полной идентичности.

Новые кавалерийские мушкеты были оснащены колесцовым замком; стоили они дорого, поскольку точный механизм следовало изготавливать из качественных материалов. Однако с заводным ключом приходилось повозиться. В начале XVII века колесцовый замок был вытеснен замком оружейника Марена де Бурже, объединившего скользящую крышку полки с огнивом. Этот узел назвали батареей, а сам замок – батарейным, или французским. Кроме того, Бурже сделал спусковой крючок перемещающимся не горизонтально, а вертикально, что облегчило спуск. Этот наиболее совершенный тип кремневого замка просуществовал на огнестрельном оружии более двух с половиной веков, хотя и он не был идеальным: часто давал осечки. Кроме того, мушкет снабдили ложем с уплощенным прикладом, гребнем для опоры щеки и вытянутой шейкой, удобной для охвата рукой. Он тоже получил название французского и приобрел популярность.

Вслед за изобретением колесцового замка пришлось изобрести предохранитель, чтобы оружие не выстрелило случайно. Несчастные случаи не были редкостью: маркиз Данжо в своем дневнике рассказывает, как один мушкетер, «брат шевалье д'Оппеда», был опасно ранен, находясь в строю, своим товарищем, «баловавшимся» с пистолетом.

К 1650 году оружие с фитильным и колесцовым замком было вытеснено кремневыми ружьями. Само французское слово fusil (ружье) происходит от итальянского Jugile (кремень). Ружья заряжали с дула, в большинстве своем они были гладкоствольными, нарезные являли собой исключение из правила. Скорострельность такого оружия, ставшего с 1671 года обязательным для королевских мушкетеров, по-прежнему составляла два-три выстрела в минуту, механизм нередко давал осечку, поэтому в 1717 году личная охрана короля была по-прежнему вооружена мушкетонами.

Термином «мушкет» во Франции еще долго обозначали кавалерийское оружие, не снабженное штыком. Штыки в армии ввел Вобан в 1б47 году, позаимствовав идею у пиренейских крестьян. Это был багинет «пробкового типа», вставлявшийся прямо в дуло ружья: таким образом, стрелять из ружья было уже невозможно. Длина клинка, как и рукояти, составляла 30 сантиметров, в результате общая длина ружья со штыком была около двух метров, не уступая пике, и пехотинец мог обороняться от всадника. Около 1680 года стали изготовлять багинеты с наружной трубкой, не препятствовавшие стрельбе. В результате в 1691 году штыковая атака французов на позиции англичан стала большим сюрпризом для последних, не ожидавших, что наступающие цепи будут еще и стрелять. С XVIII века штыками снабдили также мушкетон и карманный пистолет: штык был несъемный и откидывался благодаря специальной пружине.

В бытность свою губернатором Лилля д'Артаньян заинтересовался изобретением швейцарского капитана Грожана – гранатой, которая взрывалась от удара о землю, а не от подожженного фитиля. Капитан-лейтенант мушкетеров просил военного министра Лувуа принять это изобретение на вооружение и заказать такие гранаты для его подчиненных. Дело закончилось докладной запиской на имя короля, которой, похоже, так и не дали хода.

В 1661 году во Франции не было крупных оружейных мастерских. Лувуа писал: «Мало иметь много солдат. Нужно, чтобы они были хорошо обучены, хорошо одеты и хорошо вооружены». В начале правления Людовика XIV капитаны приобретали оружие непосредственно у ремесленников Парижа, Сент-Этьена, Лиона и т. д. Французские оружейники закупали клинки в Италии, Испании, Германии, а также в крупных центрах военного производства – голландских Маастрихте, Бреде и Утрехте; первенство в производстве огнестрельного оружия удерживал Льеж Естественно, когда Франция оказалась в состоянии войны с этими странами, о закупках не могло быть и речи. Лувуа и министр финансов Кольбер создали французский «военно-промышленный комплекс». В Париже появился Арсенал; огнестрельным оружием французскую армию обеспечивали две мануфактуры: в Шарлевиле и Сент-Этьене. Затем склады и мануфактуры появились в Мобеже и Тюле.

К 1763 году полный комплект вооружения королевского мушкетера состоял из шпаги, штыка в отдельных ножнах, пистолетов и ружья. В Бастилии располагался королевский склад холодного и огнестрельного оружия, которое король закупал для своих полков: его выдавали капитанам для вооружения рот. На таких мушкетах, ружьях, шпагах и саблях стояло клеймо: «Королевский склад».

Если раздобыть себе оружие не составляло проблемы, то с лошадьми дело обстояло иначе. В то время в Западной Европе, в том числе и во Франции, практически не занимались разведением верховых лошадей. Впрочем, лошадей не хватало не только для армии, но и для крестьянских работ. Приходилось отправляться за лошадьми все дальше и дальше и платить за них все дороже и дороже.

В 1бЗб году вся королевская конница составляла 21 тысячу лошадей (против 172 тысяч пехотинцев), но уже к 1678 году это число возросло втрое. В два последних десятилетия правления Людовика XIV Франция только для нужд кавалерии закупила больше 330 тысяч лошадей, потратив на это более ста миллионов ливров. Закупки делались в основном в арабских странах. Одновременно вывоз лошадей из Франции был строжайше запрещен. Воспроизводство лошадей в самой стране велось бесконтрольно, «по воле природы»: жеребца запускали к кобылам и предоставляли ему свободу действий. В результате далеко не все лошади годились для использования в кавалерии.

Мысль о создании государственных конезаводов впервые пришла в голову Генриху IV, однако ему не удалось ее осуществить. Затем, начиная с 1626 года, эта идея постоянно носилась в воздухе, но лишь экономному Кольберу, всеми силами пытавшемуся сократить расходы, удалось в 1665 и 1668 годах «пробить» два постановления королевского совета, положивших начало французским конезаводам. Система была такова: король предоставлял каждому заведению такого рода жеребца-производителя. Людовик XIV сам увлекался коневодством и даже добился кое-каких успехов на своих личных заводах – в Сен-Леже и Шамборе.

Король-Солнце славился своей экстравагантностью и любовью ко всему красивому и необычному Для своей свиты он выписал жеребцов из Испании и скрестил их с нормандскими кобылами, чтобы получить грациозных животных, изящно поднимающих ноги во время упражнений выездки. При Версале были основаны Школа верховой езды и государственный конезавод. Когда дело наладилось, в королевских конюшнях насчитывалось до 600 лошадей – «низкорослых, но крепких, со стальными бабками, с густой гривой, развевающейся на ветру, с ясным и живым взглядом, маленькими подвижными ушами, неутомимых под седлом, ласковых, привязчивых, безошибочно находящих дорогу в конюшню».

Правда, о породах лошадей и селекции речи еще не шло. Маркиз де Бранка, ставший маршалом Франции в 1740 году, делил лошадей на «красивых» – способных ходить в упряжке или под кавалерийским седлом – и всех остальных. Разведением лошадей славились Нормандия и Франш-Конте: в Мэше была одна из крупнейших конских ярмарок, а в Безансоне – знаменитая академия верховой езды, пользовавшаяся популярностью среди европейской аристократии.

Заповедью кавалериста было: «Каков конь – таков и всадник». Однако Франция не могла похвастаться хорошими лошадьми. В 1781 году барон де Боган утверждал, что французский конь «труслив, вял и безобразен». Таких поставляли в армию, а военачальники и знать раздобывали себе «штучный товар» за большие деньги.

«Дорогая матушка, – писал домой шестнадцатилетний Жозеф де Монтескью, – я с нетерпением ожидаю прибытия коня, надежду на получение которого вы во мне пробудили, ибо нет ни одного достойного человека, который не имел бы коня». Королевскому мушкетеру требовался конь определенной масти – серый, белый или вороной, что усложняло задачу. Д'Артаньян продал нескольких собственных коней своему кузену Пьеру д'Артаньяну (Монтескью), а тот уступил затем одного из них кузену Жозефу за 40 луидоров.

Для коня надо было еще раздобыть сбрую. В 1788 году одно только кавалерийское седло стоило около 70 ливров; надо полагать, ранее цены были несколько ниже. Все французские кавалеристы должны были пользоваться «королевскими» седлами (за исключением гусар, использовавших «венгерские»), которые, как и прочая сбруя, должны были быть изготовлены из черной кожи.

Конь требовался мушкетеру не только для парадов и сражений, но и для выполнения особых поручений. В XVII веке почтовая служба, учрежденная еще в XV столетии, находилась в плачевном состоянии, изрядно пострадав от религиозных и междоусобных войн. Конюшни при почтовых станциях были разграблены рейтарами и наемниками, и даже после воцарения мира порядок удалось навести не сразу, а только после деклараций 1681 и 1692 годов, подписанных Людовиком XIV. Кроме того, дороги во французском королевстве находились в ужасном состоянии. В карете или дилижансе путешественникам удавалось покрыть за день не более 30 километров, и это притом что почтовые станции отстояли друг от друга всего на два лье (восемь километров). Только в окрестностях Парижа, где уделяли больше внимания ремонту дорог, можно было проехать за день 75-80 километров. В середине XVIII века за дороги взялись как следует, обязав крестьян отработать определенное количество дней на их строительстве и ремонте. Страна покрылась сетью дорог, связавших самые крупные города, однако основными транспортными артериями по-прежнему оставались реки. Поездка из Парижа в Бордо занимала восемь дней, поскольку из Блая до пункта назначения добирались водным путем. Мушкетерам «с особым предписанием» нужно было спешить – и они путешествовали верхом. Лошадь, пущенная рысью, развивает среднюю скорость в 10-11 километров в час, галопом – 16-18 километров в час; почтовый же дилижанс в XVIII веке даже по самой хорошей дороге тащился со скоростью 12 километров в час.

Казанова в своих «Записках» называет французские дороги «бессмертным творением Людовика XV». Действительно, в правление этого монарха в данной области удалось достичь существенных успехов. В одном официальном документе 1740 года сказано, что, например, в провинции Франш-Конте есть «75 000 аршин превосходных дорог, так что отныне можно ехать рысью в любом направлении через горы и болота, которые прежде были проходимы с трудом и лишь несколько месяцев в году». К концу XVIII века во Франции было 9 тысяч 500 километров дорог с 1200 почтовыми станциями; дорога Париж-Лион с 58 станциями считалась лучшей в Европе (путешествие по ней в дилижансе занимало пять дней). «Мне очень понравилась красота проезжей дороги, – делился Казанова воспоминаниями о 1750 годе – чистота постоялых дворов, еда, которую там подавали, быстрота, с какой нас обслуживали, прекрасные постели, скромный вид особы, прислуживавшей нам за столом…» Почтовые станции, представлявшие собой большие дома у края дороги, обозначенные вывеской в виде охотничьего рога, с большим мощеным двором и конюшнями, играли в те времена роль «мотелей»: там можно было остановиться на ночлег «конному и пешему». Постояльцам отводили комнаты на втором этаже. Возможно, мушкетеры пользовались таким пристанищем на ночь, а поутру отправлялись в путь, обгоняя почтовые кареты, крестьянские повозки и пеших путников – паломников или бедняков, идущих в город в поисках работы, – в подбитых железом башмаках.

В конце XVII – середине XVIII века хорошая рабочая лошадка стоила около 80 ливров – втрое больше быка. Но кавалерийский конь в четыре фута шесть дюймов в холке мог потянуть на все 300 ливров. В военное время стоимость лошадей, в особенности обученных, еще увеличивалась. В армии капитан, купивший свою роту, являлся собственником лошадей (рота состояла из 25-50 всадников; две роты составляли эскадрон, два-три эскадрона – кавалерийский полк). К этому следует добавить сбрую и расходы на фураж, вот и выходило, что конь – дорогое удовольствие. Содержанием и обучением лошадей должен был заниматься капитан-лейтенант; в XVIII веке ему на это отпускали из казны 800 ливров в год. Но данных средств было явно недостаточно, и при ответственном подходе к делу командиры несли большие расходы, чтобы поддерживать роту на должном уровне. Понятно, почему офицерские должности стоили так дорого.

Армия была получастным предприятием: офицерские должности покупались за деньги, каждый сражался своим оружием, в своей одежде, и даже на войне жены с детьми часто следовали за своими мужьями-военными. Офицеры должны были содержать себя и своих людей, получая из казны вспомоществование на выплату жалованья, пропитание, фураж и т. д.

Должность армейского капитана стоила 40 тысяч ливров, должность подполковника – вдвое больше. Д'Артаньян, начавший свою военную карьеру в гвардейском полку и к 1652 году дослужившийся до лейтенанта, давно мечтал о капитанской должности, но помимо денег нужна была еще свободная вакансия. Кстати, своим лейтенантским чином он был обязан покровительству Мазарини: на должность лейтенанта претендовал прапорщик Каргрес, опытный и храбрый человек, героически сражавшийся во время осады Армантьера, где ему пришлось командовать шестью гвардейскими ротами, поскольку все остальные офицеры выбыли из строя. Гвардейцы были на стороне Каргреса и оказали «любимчику кардинала» весьма холодный прием.

В 1656 году вакансия освободилась: непосредственный начальник д'Артаньяна капитан Фуриль решил купить должность подполковника, стоившую 80 тысяч ливров, однако потребовал столько же за свою собственную. Чтобы набрать нужную сумму, д'Артаньяну пришлось продать свою должность лейтенанта гвардейскому прапорщику Фрасси, свою должность капитана-консьержа королевского вольера – губернатору Мезьера д'Эстраду, да еще занять недостающие четыре тысячи у Кольбера. Д'Артаньян сохранял за собой командование ротой французской гвардии вплоть до кончины кардинала Мазарини, занимаясь при этом делами мушкетеров. Окончательно перейдя на службу к королю, он задешево продал свою капитанскую должность знаменосцу гвардии Мазарини и поступил в роту «серых мушкетеров» в чине подпоручика. В самом деле, лучше было быть подпоручиком королевских мушкетеров, чем капитаном гвардии.

В мушкетерских ротах расценки были гораздо выше: должность капитан-лейтенанта стоила больше 200 тысяч ливров. Д'Артаньян, который фактически являлся командиром «серых мушкетеров» (племянник Мазарини числился им чисто номинально), смог купить чин капитан-лейтенанта только в 1667 году (погиб он в 1673 году в чине бригадного генерала).

После гибели д'Артаньяна должность капитан-лейтенанта «серых мушкетеров» досталась майору лейб-гвардии шевалье де Форбену с жалованьем в 50 тысяч ливров в год, «но поскольку он многократно обкрадывал собственную роту, его уже не любили так, как его предшественника».

Филипп Клод де Монбуасье-Бофор-Каниллак, маркиз де Монбуасье, начинал в 1692 году мушкетером второй роты. Через десять лет, все так же будучи мушкетером, он получил от короля позволение сформировать пехотный полк и стал полковником. В 1712 году он стал вторым корнетом «черных мушкетеров», уплатив 35 тысяч ливров вдове поручика де Отфора. Затем он купил у капитан-лейтенанта своей роты маркиза де Вена чин поручика мушкетеров за 50 тысяч экю: 10 тысяч уплатил сам, а остальные 40 получил от господина де Кроза, купившего его должность корнета. В 1729 году он сам стал капитан-лейтенантом второй мушкетерской роты, сменив своего родственника Жана де Монбуасье-Бофора-Каниллака, графа де Каниллака. Эта должность приносила ему 21 тысячу 880 ливров в год, включая 16 тысяч 800 ливров твердого жалованья. Когда в 1754 году встал вопрос о ее продаже, маркиз, которому стукнуло 80 лет, запросил за нее 350 тысяч ливров и еще две тысячи пожизненной ренты. Умер он в 91 год.

Позже Людовик XIV начал дарить офицерские должности сержантам и положил за правило, что вакантные должности корнетов будут поочередно отдавать сержанту мушкетеров и полковнику кавалерии (такая же система применялась к должности прапорщика в лейб-гвардии); до окончания царствования Короля-Солнце сержанты из числа королевских мушкетеров почти всегда получали должность корнета в дар. Что же до армейских офицерских чинов, то король предоставлял мушкетеру возможность подняться по служебной лестнице, купить роту или даже полк только в том случае, если в характеристике, выданной ему капитан-лейтенантом, не было никаких нареканий, а одни лишь похвалы. Такое отношение монарха постоянно поддерживало в роте дух здорового соперничества.


Примечания:

9

Структура парижских улиц радиально-кольцевая. Сена делит город пополам, через нее переброшено несколько мостов; один из них, Новый мост с конной статуей Генриха IV, соединяет оба берега реки и остров Сите, на котором стоит собор Парижской Богоматери. Лувр находится на правом берегу Сены; в XVII в. он превратился из средневековой крепости в королевский дворец; к нему примыкал дворец Тюильри с большим парком. На этом же берегу, к востоку от Лувра, находятся Ратуша, Шатле, Королевская площадь (ныне площадь Вогезов) и квартал Марэ, который, с легкой руки Генриха IV, начали заселять придворные вельможи. К центру (если считать центром остров Сите) сходятся улицы Сент-Оноре, Монмартр, Сен-Дени, Сен-Мартен, Тампль, Сент-Антуан. Во времена Людовика XIV каждой из них соответствовало предместье; их соединяла дорога, построенная на месте бывшей городской стены Карла IX (теперь это Большие бульвары). На левом берегу Сены находятся Латинский квартал, выстроенный вокруг Парижского университета, разные монастыри, Люксембургский дворец, построенный Марией Медичи. Главная улица Сен-Жак – прямое продолжение улицы Сен-Мартен.

">




 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх