Поле битвы – Европа

Франция создавалась мечом.

(Шарль де Голль)

Я всегда был хозяином в своем дому, а порой и в чужом.

(Людовик XIV – лорду Стэру)

«Страна, в которой то война, то революция» – эти слова как нельзя лучше характеризуют новый период в истории Франции. Кровопролитные Религиозные войны конца XVI века сменились походами против гугенотов и подавлением крестьянских восстаний, сражениями с Габсбургами, Тридцатилетней войной. Затем были Деволюционная война, Голландская война, война с Аугсбургской лигой, «драгонады» и война за Испанское наследство. Умирая, Людовик XIV завещал своему правнуку Людовику XV не повторять своих ошибок и по возможности избегать войн, однако новый век начался с войны Четверного союза, продолжился войнами за Польское и Австрийское наследство, а Семилетняя война, в которой Франция потерпела поражение, стала одной из латентных причин Великой французской революции 1789 года.

XVII век называют во Франции «великим», а «кто не жил в восемнадцатом веке, тот вообще не жил», как якобы утверждал Талейран. Великий век действительно принес стране великие перемены: из лоскутного одеяла феодальных уделов она превратилась в единое государство под властью короля, который был уже не «первым среди равных», а помазанником Божиим, абсолютным и безраздельным владыкой. Централизованное государство и режим абсолютизма сложились в период 1653-1661 годов: король сосредоточил в своих руках исполнительную, законодательную и судебную власть, обязуясь соблюдать лишь Божественный и природный законы.

Сама же Франция XVII века являла собой некий исторический феномен, достойный удивления: пережив столько напастей (к войнам и междоусобицам следует добавить эпидемии чумы и неурожайные годы), она не только не захирела, но, напротив, окрепла, превратившись в самое мощное и богатое государство Европы. В первой трети столетия население большинства ее не слишком многочисленных городов не превышало 10-20 тысяч жителей, а общее количество подданных Людовика XIII (1601-1643) составляло 12 миллионов человек. Во времена Людовика XIV (1638-1715) во Франции насчитывалось 19-20 миллионов жителей при плотности населения 38 человек на квадратный километр. Крупных городов было мало: Париж (510 тысяч жителей[1]), Лион (90 тысяч), Марсель (75 тысяч), Руан (60 тысяч), Лилль (55 тысяч); многочисленные малые города не слишком отличались от поселков. Однако административная карта 1700 года почти точно накладывается на современную. Несмотря на поражения во время войны за Испанское наследство, а также неудачные войны Людовика XV, к 1792 году население Парижа увеличилось примерно до 650 тысяч жителей, а население всего королевства выросло с 21 до 28 миллионов. Это было самое обширное королевство на западе Европы, с самым большим населением. Весь Старый Свет говорил по-французски, Париж был законодателем мод в одежде, интерьере, архитектуре, ландшафтном дизайне. Французы больше не умирали от голода и чумы, все войны происходили за пределами их территории, и даже детская смертность сократилась. К началу Французской революции население страны было молодым: 36 процентов – моложе двадцати лет, и только 24 процента жителей были старше сорока. Французское государство было способно противостоять всей Европе, сплотившейся против него. Заметим для сравнения, что в XX веке Франция ни в одной войне не могла обойтись без союзников.

Зачем же велись все эти нескончаемые войны?

Амбициозной целью внешней политики кардинала Ришелье, главного министра Людовика XIII, было «разместить Францию везде, где некогда была Галлия»; кардинал-герцог впервые бросил лозунг о Франции в «естественных границах», то есть рубежами страны должны были стать Арденны, Атлантика, Пиренеи, Средиземное море, Альпы и Рейн. Кроме того, он хотел сделать Францию крупным игроком на международной арене, с которым приходилось бы считаться другим государствам. Времена, когда французское посольство отказывались принять в некоторых немецких княжествах, а курфюрст Саксонский с издевкой осведомлялся у посланника, правит ли еще во Франции король, о котором что-то давно ничего не слышно, должны были окончательно отойти в прошлое. Такая позиция неминуемо привела бы к столкновениям с соседями – Испанией, Священной Римской империей, Италией, Англией, которые к тому же не упускали случая ослабить Францию изнутри, поддерживая мятежников всякого рода, от жаждущих автономии гугенотов до плетущих заговоры вельмож.

Великий кардинал делал главную ставку на дипломатию, придерживая пушки как «последний довод королей». В Тридцатилетнюю войну, бушевавшую в Европе с 1618 года, Франция вынужденно вступила лишь в 1635 году, и эта война, начавшаяся как религиозный конфликт между католиками и протестантами и столкновение династических интересов, превратилась в политическую борьбу между Францией и Габсбургами. Главной задачей изначально было завоевание Испанских Нидерландов (современная Бельгия), но по ходу военных действий Франция укрепила свои позиции и на юге, в Руссильоне. В итоге по окончании войны в 1648 году расстановка политических сил в Европе изменилась коренным образом: Вестфальские мирные соглашения были подписаны в разоренной стране, которой потребуется несколько десятков лет, чтобы поднять голову; в Испании начался период упадка, а Франция, хоть и финансово обескровленная, вышла победительницей и вскоре уже смогла заявить о своей гегемонии.

Тем не менее к тому моменту, когда на французском троне утвердился Людовик XIV, Франция не владела ни Савойей, ни графством Ницца, ни Корсикой, ни Папской областью и княжеством Оранским в Провансе, ни Мюлузой, ни Лотарингией, за исключением Трех Епископств[2], то есть ее территория была меньше 500 тысяч квадратных километров. С юга, севера и востока страну обступали владения враждебно настроенных Габсбургов. К 1661 году на западе, юге и почти по всей своей протяженности на востоке границы королевства уже соответствовали природным, и только северная равнина и долины рек Маас, Мозель, Эн и Марна оставались «голыми», открывая дорогу на Париж. Воспользовавшись сменой власти в Мадриде, Людовик XIV предъявил права своей супруги на некоторые территориальные владения, подкрепив юридические доводы военными. Согласно договорам, заключенным в Ахене (1668) и Неймегене (1678), Франция приросла за счет части Фландрии (Испанские Нидерланды), почти всего Эльзаса, Франш-Конте (граничившей со Швейцарией) и нескольких городов-крепостей. Лилль, Страсбург и Безансон стали французскими. Границы королевства передвинулись на северо-восток на 200 километров. 8 января 1688 года король писал маркизу де Виллару: «Расширять свои владения есть наиболее достойное и самое приятное занятие государей».

Войны времен Людовика XIV способствовали созданию новой национальной территории. До тех пор и еще долго после того границы европейских государств отражали причудливый рисунок феодальных уделов.

Понятие «французского парка», вытянутого по струнке и расчерченного по квадратам, не применялось к границам. Французский же Король-Солнце придавал им особенное значение. Инженер Вобан, рассуждая как «технарь», предлагал монарху придать королевству четкую и ясную квадратную форму, поскольку «смешение дружественных и недружественных городов было ему совсем не по душе». Король заказал итальянскому картографу Кассини новую карту Франции, к которой прилагались десятки рельефных планов «железного пояса», охватывавшего территорию страны. Этими макетами, изображавшими оборонную мощь Франции, Людовик любовался в галерее Тюильри.

Некогда могущественная Испания теперь разваливалась. Из врага она стала союзницей, когда ее хилый правитель Карл И скончался в 1700 году, завещав свою империю Филиппу Анжуйскому – внуку Короля-Солнце. Англия в правление Стюартов хорошо ладила с Францией, но после революции 1688 года, когда к власти пришел бывший штатгальтер Голландии Вильгельм III Оранский, заклятый враг Людовика XIV, Франции пришлось постоянно сражаться с туманным Альбионом, естественным союзником Соединенных провинций, желавшим властвовать на всех морях и завладеть колониальным наследством Испании. Что же касается Голландии, традиционной союзницы Франции на протяжении почти целого столетия, то она превратилась в ее постоянного врага, когда преемник Ришелье кардинал Мазарини, водивший рукой несовершеннолетнего Людовика XIV, поставил себе целью полностью завладеть Испанскими Нидерландами. Кроме того, голландцы, нация торговцев-протестантов, мешали воплощению в жизнь новой торговой стратегии Франции, требуя снять таможенные барьеры. Австрийские Габсбурги поначалу были слишком поглощены угрозой со стороны турок, что позволило Людовику XIV довольно глубоко проникнуть в немецкие земли. В Меце, Брейзахе и Безансоне он учредил палаты воссоединения, которые должны были документально подтвердить права французской короны на те или иные земли. Имперский город Страсбург был внезапно занят французскими войсками в 1681 году без объявления войны (Южный Эльзас отошел к Франции еще раньше – по Вестфальскому договору). Тогда же французский флот бомбардировал Триполи, а в 1684 году – Алжир и Геную. Только союз Голландии, Испании и Австрии заставил Людовика заключить в 1684 году в Регенсбурге двадцатилетнее перемирие и отказаться от дальнейших «воссоединений». Но Австрийский дом, уладив проблемы с турками на Дунае, вскоре перешел к активной политике на Западе. Габсбурги возродили давнюю мечту – воссоздать империю Карла V; столкновение двух имперских устремлений привели к войнам за передел карты Европы, продолжавшимся почти весь XVIII век и приведшим к тяжелым экономическим и политическим последствиям для Франции.

Помимо завоеваний на континенте, в XVII-XVIII веках Франция создавала свою колониальную империю: сфера ее интересов отныне простиралась далеко за океан. Освоение новых земель, которым поначалу занимались искатели приключений и лучшей жизни, стало направлением государственной политики. В 1604 году французские крестьяне из Бретани, Нормандии и Пуату основали Акадию (ныне это Новая Шотландия в Канаде), в 1608 году Самюэль Шамплен заложил в устье реки Святого Лаврентия крепость Квебек (Новая Франция). При кардинале Ришелье, поощрявшем деятельность торговых компаний, французы основали поселение на северо-восточном побережье Южной Америки (Гвиана), в 1627 году заняли часть острова Сент-Кристофер, а в 1635 году – Мартинику, Гваделупу и Доминику. Из Ла-Рошели корабли отплывали в Новую Францию и Акадию, из Нанта большинство судов направлялось на Антильские острова (деловому человеку там было нетрудно разбогатеть). Не осталась без внимания и Африка: в 1638 году в устье реки Сенегал появилось поселение Сен-Луи, в 1642 году французы построили Форт-Дофин на южной оконечности острова Мадагаскар и высадились на острове Бурбон (Реюньон) в Индийском океане. Жан-Батист Кольбер, министр финансов Людовика XIV, способствовал активному проникновению французов на полуостров Индостан, где были созданы торговые фактории (Сурат в 1668-м, Масулипатам в 1669-м, Чандернагор в 1673 году); в 1674 году французская Ост-Индская компания основала форт-факторию Пондишери – центр французской экспансии в Индии. А в 1682 году исследователь Робер Кавалье де Ла Саль открыл земли на берегу Мексиканского залива и назвал их Луизианой в честь короля Людовика XIV. Войны, которые Франция вела в Европе, нанесли удар именно по ее колониальной политике: в результате войны за Испанское наследство (1701 – 1713) Людовик сохранил за своим внуком Испанию, однако отдал Англии часть Канады (Акадию, Новую Шотландию, остров Ньюфаундленд) и остров Сент-Кристофер; Франция также лишилась факторий в Сурате и Масулипатаме. А неудачная Семилетняя война (1756-1763) привела к тому, что Франция утратила большую часть своих заморских владений в Индии, Канаде и Вест-Индии, лишившись Луизианы и почти всего Сенегала.

В ходе всех этих войн, имевших в целом династический характер и не приносивших народу никакой сиюминутной выгоды, оборачиваясь для него чередой трагедий и бедствий, во Франции, несмотря ни на что, возникло еще одно важное явление: зарождение национального чувства.

В Средние века вассал протягивал своему сюзерену сложенные руки, признавая тем самым его главенство над собой и принося ему клятву в покорности. Этой клятве, впрочем, он мог изменить, найдя себе другого господина. Национальные причины были тут ни при чем; во время Столетней войны четыре гасконских графа во главе с графом Арманьяком отказались поддерживать английского короля (своего сюзерена, поскольку тот носил титул герцога Аквитанского) и сделали выбор в пользу французского монарха, хотя французами себя не считали. В 1627 году мятежные гугеноты Ла-Рошели обратились за защитой к Лондону Только сила принудила их признать над собой главенство французского короля – одной с ними крови, но другой веры. «Я думаю, что лучше иметь господином короля, который сумел взять Ла-Рошель, чем короля, который не сумел ее защитить», – сказал Гитон, мэр капитулировавшей крепости. Во время волнений Фронды (1648-1653) юному королю пришлось бежать из Парижа, а принц Конде, сам претендовавший на трон, заключил союз с испанским королем Филиппом IV – тем самым, войска которого менее десяти лет тому назад разбил при Рокруа. Маршал Тюренн влюбился в сестру Конде герцогиню де Лонгвиль и по этой причине тоже вступил в сговор с испанцами и даже стал главнокомандующим испанскими войсками. К счастью для Франции, герцогиня его разлюбила и Тюренн решил принять сторону французского короля.

Личная преданность человеку, а не стране, превалирование личных интересов над национальными (например, бретонцы соглашались сражаться с англичанами, но отказывались идти против австрийцев) были чреваты самыми тяжелыми и плохо предсказуемыми последствиями. Великий политик Ришелье не мог этого не понимать; именно в его речах и докладных записках королю впервые появилось понятие «отечество». Людовик XIV, вознамерившийся единолично править страной, пошел еще дальше, пытаясь приобщить свой народ к своим великим замыслам. Во время последней затеянной им войны во всех приходах королевства священники зачитали с кафедр обращение короля к народу от 12 июня 1709 года: «Хотя я отношусь к моим народам с не меньшей нежностью, чем к собственным детям; хотя я разделяю все невзгоды, которые война несет моим верным подданным, и показал всей Европе, что искренне желаю доставить им радости мира, я убежден, что они сами воспротивились бы условиям, равно противоречащим как справедливости, так и чести имени француза».

Людовик XV, не отличавшийся воинственным характером, предпочитал спокойно править своим королевством, а не расширять его границы. После блестящих побед французского оружия он подписал в 1748 году мирный договор… вернув Австрии завоеванные Южные Нидерланды. По его словам, он поступил «как король, а не как торгаш». Этот широкий жест приветствовали в Европе, но дома «глупый мир» приняли в штыки. После этого французы простили Людовику XIV непомерные налоги, бессчетных внебрачных детей и роскошь Версаля, поскольку он утверждал на поле битвы национальные интересы. По мнению историков, именно в 1748 году во Франции зародилось «общественное мнение» – мнение французской нации.

И все же война по-прежнему оставалась делом короля и армии, а не народа. «Нет другого народа в мире, столь мало способного к войне, как наш», – с горечью отмечал Ришелье. Доля иноземных наемников в войсках составляла в среднем 15-20 процентов. Во времена Людовика XIV 12,6 процента генерал-лейтенантов и 13,8 процента маршалов Франции были иностранцами. Некоторые войска, например кавалерийские корпуса венгерских или хорватских гусар, набирали из иностранцев-дезертиров. Их задачей были преследование беглецов, разведка и связь. Французских крестьян загоняли в армию палкой и заставляли служить под угрозой смерти или каторги. В XVIII веке только треть солдат была из горожан, да и то в основном бывших крестьян, не нашедших себе в городе работы. В армию вербовались должники и преступники, стремившиеся избежать наказания; добровольцы часто покидали ее ряды до истечения шестилетнего срока службы, купив себе замену. Эта недисциплинированная и порой плохо обученная масса была слишком ненадежна, чтобы использовать ее как орудие для осуществления честолюбивых замыслов. Для этой цели требовались верные, бесстрашные и умелые люди, которые сделали бы войну своим ремеслом, а защиту короля и его интересов – священным долгом. Такой элитой стали дворянские роты, образовывавшие военную свиту французских королей, в число которых входили и королевские мушкетеры.

Дворяне и духовенство вместе взятые составляли всего два процента населения Франции. Дворяне были привилегированным сословием: не платили почти никаких налогов, имели исключительное право занимать высшие должности в армии и при дворе, жили доходами со своих поместий (дворянам принадлежала четверть французских земель), взимая с крестьян оброк деньгами или натурой. Но и само дворянское сословие не было однородным: богатые и влиятельные вельможи вели разорительную и праздную жизнь при дворе, наслаждаясь всеми ее благами; министры, председатели провинциальных парламентов, интенданты использовали свое положение в целях личного обогащения (хотя над ними и висел дамоклов меч королевского гнева и опалы); а мелкопоместные дворяне в провинциях цеплялись за свои привилегии, выколачивая последние деньги из крестьян или возглавляя их мятежи, чтобы улучшить с их помощью свое существование.

Дворянин не имел права заниматься физическим трудом, не уронив своего достоинства; ремесла и торговля были для него под запретом (Ришелье тщетно пытался переломить эту ситуацию). Чиновничьи должности, как правило, были продажными и стоили немалых денег, поэтому дворянину, не чувствующему в себе призвания к роли помещика (или не имеющему возможности ее исполнять), оставался выбор: посвятить себя Церкви или служить в армии.

Армейские чины тоже продавались за деньги; тем не менее в эпоху постоянных войн армия была тем общественным стартом, где можно было сделать карьеру без «стартового капитала», проявив свои незаурядные качества. Но такими качествами должны были быть личное мужество, сила, выносливость, честолюбие и самоотверженность, то есть все те свойства, которыми наделяла своих детей Гасконь, бывшая на протяжении веков кузницей кадров для французской армии.

Гасконь находилась во Франции на особом положении. С VII по XII век это была отдельная страна с автономным правительством в лице графов, а затем маркизов и наследных герцогов, со своими обычаями, верованиями и народом. За эти пять веков Гасконь выковала свою индивидуальность, которая несмотря ни на что сохранилась и позже, когда она сделалась частью княжества Аквитанского, что привело ее к раздробленности и упадку. Гасконцы были потомками иберийских племен, а не галлов и франков, как остальные французы; укрываясь за стеной Пиренеев, о которую раз за разом разбивались волны завоевателей-германцев, они сохраняли свою самобытность, поддерживали чистоту своей расы и шли своим путем. Ловко сочетая дипломатию и стойкость, они сформировали свой особый характер.

Не вдаваясь в географические подробности, скажем, что Гасконь расположена между Пиренеями и Гаронной, между Беарном и Сентонжем, между горами и равниной. У всех протекающих там рек и речушек один берег высокий, обрывистый, а другой – пологий. Исходив вдоль и поперек свою родину, гасконцы приобрели стальные икры и были неутомимыми путниками, что являлось важным обстоятельством в те времена, когда исход сражений решала пехота. Плодородной гасконскую землю не назовешь; чтобы жить, нужно было отправляться на чужбину и пробиваться там любой ценой, используя хитрость, дипломатию, а чаще шпагу; приспосабливаться к любой среде. История и природа сделали гасконцев воинственными и практичными, жаждущими славы. Если нужно преодолеть трудности или завоевать чью-то симпатию – гасконец в своей стихии. Вынужденный рассчитывать только на себя, он проявляет смекалку и упорство и в конце концов добивается своего. Впрочем, гасконец всегда мог опереться на плечо земляка: взаимовыручка была одним из правил поведения, узаконенных в XIV веке, а на самом деле восходящих к седой древности; его точно сформулировал Александр Дюма: «Один за всех, и все за одного!»

Папа Павел III называл гасконцев орудием, посланным Богом для ведения войны. Французы считали Гасконь кузницей солдат, питомником армий, поставляющим цвет дворянства шпаги, отборных воинов. Уже со второй половины XIII века в любом полку, собиравшемся во Франции, было несколько рот, целиком состоявших из гасконцев. Бывало, что к настоящим гасконцам пристраивались ложные, старательно имитировавшие их акцент, чтобы погреться в лучах озарявшей это племя военной славы. В XVI веке боевым кличем французской армии был: «Беарн и Гасконь!» «Вся наша история полна их подвигов и свершений, я не могу назвать ни одной стычки, драки или сражения, осады, штурма, обороны или взятия города, при которых не отличились бы гасконцы», – писал в 1643 году Франсуа де Пави, барон де Фуркево, в «Жизнеописании величайших французских военачальников». Полтора века спустя Наполеон воскликнул: «Дайте мне армию из настоящих гасконцев, и я пройду через сто лье сплошного огня!»

Роль Гаскони как поставщика солдат и военачальников была обусловлена и особенностями местного законодательства. Приобретя земельные владения, разбогатевший торговец или мастеровой присовокуплял к своему имени название поместья с дворянской частицей «де» и переходил в высший общественный класс, предоставляя своим детям прославить это новое имя, дабы ни у кого не возникло сомнения в справедливости их притязаний на дворянство. Во избежание дробления земельных наделов все имущество семьи отец должен был передать одному из детей, которому не приходилось делиться со своими братьями и сестрами. Своим наследником родители делали того, кто, как им казалось, больше способен к управлению имением; это необязательно был старший сын, как в других провинциях, унаследовать все могла даже младшая дочь. Этим Гасконь тоже отличалась от остальной Франции (исключая Бургундию), где главенствовал салический закон, утверждающий права мужчины в ущерб женщине. Остальным детям приходилось покинуть родительский дом и искать счастья на стороне, унаследовав лишь горячую кровь своих предков.

Чтобы пробиться наверх, путь был один: в Париж, а оттуда, под грохот выстрелов и барабанный бой, – в Италию, Испанию, Германию, Голландию, чтобы, если повезет, вернуться к себе в Беарн богатым и знатным, доживать остаток жизни помещиком или губернатором, а если не повезет – остаться лежать где-нибудь под Нердлингеном или Маастрихтом, завещав новоприобретенный титул детям, которых, возможно, и не видел. В результате гасконцы не только вписали имя своей родины в военную историю Франции, но и оказали влияние на французский язык: слово «кадет» (cadet), означающее младшего сына, происходит от гасконского «capdet» – «капитан», «военачальник».

С легкой руки беарнца Генриха IV гасконцы начали активное проникновение в политику и высшее военное командование. Не было такого гасконского кадета, который не мечтал бы стать маршалом, благо за примерами далеко ходить не приходилось. В XVII веке они уже были повсюду, образовав настоящую «мафию». Во французской гвардии были целые роты, составленные сплошь из гасконских кадетов; немало их облачилось и в голубые плащи королевских мушкетеров – элитного подразделения, капитаном которого считался сам король.

Франция, молодое (в политическом плане) государство, укрепляла свои позиции с помощью молодежи: Людовик XIII умер, не дожив до сорока трех лет; его сын Людовик Богоданный провозгласил себя «своим собственным главным министром», когда ему было двадцать три года; будущий военный министр Лувуа получил должность государственного секретаря четырнадцати лет от роду. Мушкетеры, врывавшиеся со шпагами в руках во вражеские равелины, вселяли ужас во врага еще и тем, что были порой безусыми юнцами – семнадцати-двадцати лет. Самых отчаянных храбрецов награждали крестом Людовика Святого; среди кавалеров этого ордена был Этьен дез Эшероль, ставший солдатом в девять лет, а в двенадцать попавший в плен из-за ранения саблей в лицо; впоследствии он был ранен еще семь раз, стал полковником кавалерии и получил жалованное дворянство. Рядом с молодыми находились ветераны, сохранившие юношеский задор: юных мушкетеров вел в бой под Маастрихтом шестидесятитрехлетний д'Артаньян, а маршал де Виллар в последний раз скакал в конную атаку в восемьдесят один год.

Начиная с Ришелье и Людовика XIII, французские монархи и министры непрестанно занимались реформой армии. В 1640 году Ришелье ввел новую систему комплектования войск – теперь все города Франции были обязаны поставлять по разнарядке определенное число новобранцев, которые помимо обычного жалованья получали прибавку в размере 12 ливров – немалая сумма. Кроме того, был сокращен срок службы (до шести лет), что облегчало задачу рекрутирования. Старослужащим, соглашавшимся остаться на «сверхсрочку», предоставляли льготы. В условиях массовой нищеты солдатская жизнь, несмотря на смертельный риск, многим крестьянам представлялась сытой и обеспеченной. При Людовике XIV, в период между Деволюционной войной и войной за Испанское наследство, личный состав королевских войск, включая регулярные и вспомогательные (ополчение), вырос втрое. Франция одна могла выставить почти столько же солдат, сколько все страны Европы вместе взятые. (Правда, этот солдат получал жалованье два су в день, серый хлеб, пинту вина или пива, в зависимости от того, в каких краях находился, и, будучи за границей, жил за счет местного населения.)

Армия начала обзаводиться казармами, складами, арсеналами, постепенно превращаясь из «частной лавочки» в «государственное предприятие». Всем необходимым – хлебом, вином, соломой, фуражом, одеждой, обувью, оружием, боеприпасами – ее обеспечивали, заключая договоры с частными снабженцами. Наконец-то при воинских частях появились санитарные службы, корпус военных врачей; изувеченные солдаты теперь находили приют в Доме инвалидов и не были обречены на нищенство. Военные министры и сам король занимались перевооружением армии, принимали энергичные меры для утверждения дисциплины в войсках. В крупных городах открывались военные академии для обеспечения армии кадровыми офицерами из дворян. Действовала система поощрений в виде награждения чинами и орденскими лентами. Но все равно победы вырывали отчаянной отвагой, а не тщательной подготовкой и военным искусством. В XVIII веке мотовство, воровство, некомпетентность и безалаберность сделали свое дело: после нелепо закончившейся войны за Австрийское наследство следующую – Семилетнюю – войну Франция проиграла и, обремененная долгами, так и не успев восстановить свои позиции, оказалась ввергнута в пучину смуты, гражданской войны и иностранной интервенции.

Короли воспринимали войну как развлечение и отправлялись туда со всем двором, включая дам, захватив с собой художников, чтобы запечатлеть самые прекрасные моменты сражений. Простые люди твердили молитву: «Господи, отведи от нас голод, чуму и войну!» Войны действительно велись с большой жестокостью. Пускай в истории есть примеры великодушия и даже галантности[3], проявленных теми или иными полководцами, в целом войны несли с собой смерть, горе и разорение. Обескровленная Лотарингия, захваченная французами, не могла восстановиться на протяжении двух поколений. Во время войны Аугсбургской лиги французские войска стремительно овладели Пфальцем, причем им было приказано использовать «самые грубые меры» и не вести переговоров. Но поскольку Франция не располагала достаточными силами, чтобы оставить гарнизон в каждом завоеванном городе, было решено стереть их с лица земли. Кафедральный собор Вормса сгорел вместе с женщинами и детьми, искавшими в нем убежища…

Одновременно с внешними в стране происходили внутренние войны – бесконечные восстания по экономическим и политическим (отмена свободы вероисповедания) причинам, причем та самая армия, которая с легкостью побеждала на внешних фронтах, несла большие потери на внутренних. В 1668 году войска под командованием Конде за три недели захватили Франш-Конте; ровно столько же времени им понадобилось, чтобы подавить восстание крестьян в области Виварэ в 1670 году.

Народные восстания никогда не были направлены против короля, от которого «дурные советники скрывали правду»; в основном народная злоба обрушивалась на сборщиков налогов. Почти все французские короли вводили «чрезвычайные» налоги для покрытия военных расходов, каждый раз обещая отменить их, когда позволят обстоятельства. Но обстоятельства все не позволяли, а на военных нуждах очень многие грели руки. Тот самый король, «отец, кормилец и судья», который объявлял своей главной обязанностью заботиться о своем народе и метал громы и молнии против тех, кто наживается на народном горе, твердой рукой посылая войска на расправу с голодающими крестьянами, отладив и усовершенствовав машину военно-полицейских репрессий.

История двух великих веков как в зеркале отразилась в истории королевских мушкетеров: рота конной охраны короля, вооруженная кавалерийскими мушкетами, была создана в 1622 году и окончательно распущена 1 января 1816 года. В ней не числилось «мертвых душ»: все мушкетеры были отважными воинами, способными сражаться как в пешем, так и в конном строю и почитавшими для себя высшей честью первыми ринуться в бой ради вящей славы своего короля. Красавцы в голубых плащах, на серых или черных скакунах были равно хороши в бою и на параде; они стали своего рода символом Франции, воплощая собой бесстрашие, мужество и непреклонность, а также особый французский шик и элегантность. Из рядов мушкетеров вышли не только крупные военачальники, но и дипломаты, администраторы, литераторы. И хотя многие на этом пути погибли в бою, пали на дуэли или умерли от болезней, не их судьба была примером для новых и новых юношей из Гаскони, Прованса, Лангедока и других окраинных провинций, седлавших коней, чтобы отправиться в столицу: им светила звезда де Тревиля и д'Артаньяна, а крест с лилиями, вышитый на голубом плаще, казался солнцем в небе… Насколько реальны были эти мечты и какой ценой приходилось платить за их осуществление, как и на какие средства жили королевские мушкетеры, на что тратили свой досуг и какую роль играли в жизни общества, мы и расскажем в этой книге.


Примечания:



1

К ним следует добавить еще около 50 тысяч бродяг и провинциалов, ненадолго задерживавшихся в столице.



2

Три епископства (Мец, Туль, Верден) были приобретены Генрихом II в 1552 г., однако официально стали частью французской территории в 1648 г. по Вестфальскому мирному договору, положившему конец Тридцатилетней войне.



3

После победы при Рокруа 19 мая 1643 г. Конде спас жизнь многочисленным испанцам, которых его солдаты хотели перебить. Жарким летом 1647 г. его отправили на осаду неприступной испанской крепости Лерида. Комендант крепости, гордый тем, что имеет дело с самим Конде, каждый день посылал ему лимонад, лед и коричную воду. Французские солдаты, которым не создавали таких условий, дезертировали, и осаду пришлось снять.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх