Загрузка...


  • 6.1. Прямые контакты индоевропейцев с шумерами
  • 6.2. Индоевропейские правители Шумера
  • 6.3. Энлиль, Лель и Аполлон
  • 6.4. Археология Передней и Центральной Азии, арии и тохары
  • 6. ИНДОЕВРОПЕЙЦЫ И ШУМЕРЫ

    6.1. Прямые контакты индоевропейцев с шумерами

    Логично предположить, что экспансия индоевропейцев среднестоговской культуры проходила не только на запад, восток и север, но также на юг и юго-восток — в сторону Ирана, либо через реки Волгу и Урал в Туркмению, либо через Дагестан и Азербайджан. Также логично предположить, что в итоге это первое индоевропейское вторжение докатилось и до Месопотамии. Вспомним, что спустя тысячу лет это вторжение повторили хетты и арийцы Митанни, еще через тысячелетие — армяне и иранцы, а чуть позже — киммерийцы и скифы непосредственно из территории Украины. В таком случае логично также предположить ранний контакт шумеров с индоевропейцами, причем учениками (и завоеванными) здесь должны были выступать как раз шумеры.

    Специально оговоримся: речь ни в коем случае не идет о том, что шумеры — это индоевропейцы. Шумерский язык изучают уже полтора столетия, и за это время так и не нашли его родственных связей: «В настоящее время нет достаточных оснований для отнесения шумерского языка к той или иной известной языковой семье» [86, с. 94]. Речь идет о том, что некая группа выходцев из Восточной Европы (или их потомков) захватила власть в ряде шумерских общин и принесла шумерам технологию коневодства и колесного транспорта. В этих общинах они образовали правящую аристократию и довольно быстро слились с шумерским народом, но передали ему при этом некоторые элементы культуры, в т. ч. и часть своих религиозных верований.

    Исторический пример такого развития событий хорошо известен у близких соседей шумеров — племен хурритов, чей язык, вероятно, в родстве с языками Чечни и Дагестана. «С древнейших времен на севере Месопотамии жили хурритские племена, по-видимому, являвшиеся автохтонными жителями Северной Месопотамии, Северной Сирии и Армянского нагорья. В Северной Месопотамии хурриты создали свое государство Митанни, однако в нем наличествовали и какие-то индоевропейские этнические элементы» [86, с. 95]. «Возможно, хурритов из племени маиттанне (митанни) возглавила династия вождей из какого-то индоиранского рода, по крайней мере, позднейшие митаннийские цари носили имена, которые лучше всего объясняются предположением об их индоиранском происхождении [рис. 21]. При вторжении в Верхнюю Месопотамию маиттанне не принесли туда живого индоиранского языка; они говорили по-хурритски, и отдельные, очень немногочисленные индоиранские имена божеств и коневодческие термины, которые они сохранили, несут явные следы искажения в устах людей, привыкших только к хурритскому их произношению» [87, с. 71].

    «Все цари складывавшейся в XVI в. до н. э. хурритской империи в дальнейшем получившей название Маиттани, а затем Митанни, носили нехурритские тронные имена… их большей частью относят к индоарийскому адстрату…Имена такого рода встречаются в качестве имен правителей XIV в. до н. э. также и в Южной Сирии вплоть до Палестины» [215, с. 45–46].

    В общем, индоевропейцы в древней Передней Азии появились подобно соли в еде: увидеть почти невозможно, но вкус чувствуется. «Обращает на себя внимание та особенность, что арийский облик имеют только мужские имена знати, а женские имена в тех же документах принадлежат местным языкам, что говорит о смешанных браках знатных ариев с женщинами из местных царских и высокопоставленных семей. Результат — быстрое растворение немногочисленной арийской верхушки и полное исчезновение арийских имен с середины XIII в. до н. э.» [240, с. 430]. За две тысячи лет до возникновения государства Митанни подобная ситуация, вероятно, сложилась и в Шумере.

    У современной науки есть, по крайней мере, четыре серьезных аргумента в пользу древнейших прямых контактов индоевропейцев с шумерами. Во-первых, это индоевропейская культурная лексика в древних языках Передней Азии. Выше уже говорилось о заимствовании индоевропейского обозначения колеса *k[h]oek[h]olo-, (шумерск. GIGIR, семитское *galgal-).

    Отметим также, что *Ha-us-/*Hu-os- «общеиндоевропейское слово для золота» сопоставляется с шумерским guskin "золото" A *reud[h]- "красный", "темно-красный" ~ "медь" «по своему звучанию и значению весьма близко к шумерскому urudu "медь"» [1, с. 712–714]. Вспомним также аккадские слова «очевидно, шумерского происхождения» palaku(m) "выделять территорию" и pilku(m) "область, округа" [1, с. 716], индоевропейское слово *p[h]el- «крепость» и украинское паланка как название территориального округа (и крепости) в области Запорожского войска. Вопреки мнению Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова мы склонны поддержать мнение тех исследователей, которые считают, что эти слова позаимствованы шумерами у индоевропейцев, а не наоборот.

    В частности в индоевропейском очевидно первичное значение слова *reud[h]- именно как обозначения красного («рыжего») цвета, а не металла. К тому же вспомним, что «в Нижней Месопотамии совсем не было металла и леса», и, в частности, вся медь ввозилась [78, с. 84]. Спрашивается: где бы это шумеры могли разрабатывать медную руду? И зачем тогда древнейшим индоевропейцам понадобилось заимствовать у шумеров название меди?

    В то же время: «На самобытность среднестоговской меди указывает типологическая особенность находок, где есть типы (раковинноподобные подвески), аналоги которым в раннем энеолите Европы неизвестны… Данные спектрального анализа некоторой части металла указывают на использование достаточно чистой меди, которая по своему химизму имеет мало общего как с кавказским, так и с балкано-прикарпатским металлом» [2, с. 80]. «В Донецком бассейне имеются залежи медных руд, разработка которых началась довольно рано» [72, с. 109]. Думается, очень рано: «Спектральный анализ, проведенный Ε. Н. Черных, показал, что [среднестоговские] медные предметы состоят в основе из чистой меди (примесь свинца, висмута и серебра), происхождение которой автор гипотетически связывает с рудами медистых песчаников Донецкого бассейна» [89, с. 12]. С. И. Татаринов прямо утверждает, что выплавка металла из руды (фаза истинной металлургии) в Донецком горно-металлургическом центре началась еще в эпоху среднестоговской, кеми-обинской и трипольской культур, даже «еще в днепро-донецкой неолитической культуре». Во всех этих культурах встречены серии изделий из химически чистой меди, близкой по составу Донецким рудам [283, с. 65].

    В. М. Иллич-Свитыч считал и.-е. слово *p[h]el- восходящим еще к ностратическому *pcalgΛ "укрепленное поселение", подчеркивая при этом: «Обращает на себя внимание значение данного корня, который в двух из ностратических языков (и.-е. и алтайских), явно независимо друг от друга, обозначает укрепленное поселение городского типа, а в дравидийском, очевидно, связывается с названиями сакральных сооружений (архаический сакральный полис?)» [106, с. 89, 93]. Вообще слова с основой *palan(V)k- и с набором значений "укрепленное поселение", "маленький город", "крепость", "укрытие", "ограда", "деревянный забор, частокол", "деревянное сооружение", "бревно, балка, доска" известны помимо современного украинского в русском, польском, словацком, румынском, венгерском, болгарском, сербохорватском, албанском, греческом, итальянском, французском, немецком, турецком и др. языках [122]. Шумерский язык — точно не ностратический.

    Так что, скорее всего, именно шумеры заимствовали у индоевропейцев названия для "крепости", "меди", "золота", "колеса" (и "конопли" — см. выше, п. 3.4), а не наоборот.

    Интересна также возможная этимология названий некоторых городов Шумера. Сравним, например, Ур (Ur) с хетто-лувийским словом ura- "большой, великий" [139, с. 140] или латинским urbs "город вообще" [142, с. 17]. В горах Гиндукуша между Афганистаном и Пакистаном живут нуристанцы (кафиры) — группа арийских по происхождению племен, которые оставались язычниками до самого конца XIX века и сохранили чрезвычайно архаическую культуру. У них слово ure означает совет старейшин самостоятельной территориальной общины, т. е. «скопления селений почти городского размера» [159, с. 42].

    Очень интересно также еще одно шумерское слово — энси (ensi). «Во главе шумерских государств становятся правители с титулом либо «энси», либо «лугаль». Функции «энси» сводились к руководству строительством ирригационных сооружений и храмов, к отправлению общинного культа, сбору налогов, иногда — к предводительству личными и храмовыми военными отрядами. Власть «энси» была выборной, и его правление в связи с этим называлось «чередом» [86, с. 118]. В индоевропейском реконструируется слово *ensi- "меч" [1, с. 739]. «Меч города N» — вполне возможный титул.

    В связи с этим представляют интерес еще шумерское слово guza "трон, сиденье" [272, с. 8]. Ему в индоевропейских языках соответствуют: праславянское *guzb «зад», греческое κοχώνη «пах», латышские guza «зоб», guzums «бугор» и т. д. [273, с. 471–472].

    Очевидно, что заимствование слов ensi и guza могло идти только из индоевропейского в шумерский: «Если в одном из двух языков слово имеет только одно конкретное или узкоспециальное значение, а в другом — широкий круг значений, то это может означать, что оно заимствовано в первый из второго» [195, с. 72].

    В книге Ю. А. Шилова [294, с. 162–165] приводится еще ряд интересных параллелей между шумерским языком и индоевропейскими (санскритом и украинским). Методология этого автора далека от научного подхода, и к приводимым им фактам следует относиться с большой осторожностью. Впрочем, некоторые из них заслуживают серьезного внимания, например, сближение названия шумерского города Киш с украинскими (Запорожский) Киш, кошара (огороженный загон для скота). Схожи шумерское слово аг, санскритское агни и славянское огонь. Характерна также близость мер числа и длины: тузинь (число 12) и дюжина, копа (60) и копа (60 снопов зерновых), саг (расстояние разведенных рук) и сажень, шумерская единица рыночной стоимости мина и украинское слово мiна (обмен).

    В горах к северо-востоку от Шумера жили гутии — народ неизвестного происхождения. Одно время они даже захватили Шумер. Имена царей гутиев содержат индоевропейские форманты — nt, — s(s), — sar-, -uman, — uwa. Не менее интересен факт распространения у семитов индоевропейского термина социальных привилегий aria [132, с. 51].

    В эламский язык из индоевропейского заимствованы слова со значением «ставить», «защитник», «огонь», «идти походом» и т. д. Причем это «формы, отличные от анатолийских и восходящие, очевидно, к более древнему источнику, возможно, еще к диалекту общеиндоевропейского языка» [1, с. 883]. Напомним, что Элам — древняя цивилизация на юге современного Ирана, восточный сосед Шумера.

    Во-вторых, в Шумере и Эламе уже была известна домашняя лошадь: «Можно отметить, что в числе знаков древнейшей эламской иероглифики есть один, изображающий лошадь; она, по-видимому, была известна и шумерам, во всяком случае, с III тысячелетия до н. э., хотя и не как транспортное животное» [78, с. 220–221]. В литературе Шумера есть прямые подтверждения того, что шумеры были знакомы с верховой ездой и разводили мулов. Упоминания об этом попали в учебные сборники шумерских пословиц: «Сбросив всадника, лошадь сказала: «Если всегда таскать на себе такой груз, можно и обессилеть!»»; «О мул, кто тебя признает — твой отец или твоя мать?» [83, с. 138]. Напомним, что мул — это гибрид осла и кобылы. Возможно, в этой поговорке отражено и этническое смешение шумеров с завоевателями.

    В этом смысле характерно самоназвание шумеров «черноголовые» [84, с. 46]. Оно могло иметь смысл только в том случае, если позволяло отличить шумеров от не-шумеров, т. е. от не-черноголовых. Это название могло появиться только в том случае, если рядом с «черноголовыми» шумерами жили и некие светлоголовые люди.

    «Сколь бы ни был популярен стандартный тезис современных этноисториков о том, что никакой индоевропейской расы не существовало вообще, сами индоевропейцы почему-то думали иначе. Они с завидным упорством приписывали себе определенный антропологический облик, один и тот же от Индии до Греции. Для него в «Ригведе» употреблялся фиксированный термин svitnya (1.100.18; 7.33.1; 7.83.8), что означало, как легко видеть безо всякого словаря, «белокожий», «светлый», выражаясь строго антропологически, «светлопигментированный». Почти все герои «Махабхараты» наделены очами цвета «синего лотоса», отнюдь не черными и даже не карими. Патанджали в комментарии к трудам Панини (VI.2.15) отмечал, что истинному брахману подобает иметь каштановые волосы и серые глаза. О прибытии к персидскому двору как темных (аборигенов), так и светлых (потомков индоевропейских завоевателей) индийцев сообщал Ктесий (Indica, fr. 9). В «Илиаде» (1.197; 17.673; 24.141 и др.) все ахейцы стандартно белокуры — Ахиллес, Менелай, как и все ахейские женщины и, наконец, сама Гера. Даже на рельефах Тутмоса IV (1420–1411 гг. до н. э.), по заключению Э. Олмстеда, египетские художники с присущей им точностью сумели запечатлеть «нордический» (индоевропейский) облик колесничей знати государства Митанни — марианну, равно как и арменоидный тип их хурритских слуг и оруженосцев» [133, с. 33–34].

    Хотя брюнеты среди самих индоевропейцев (как и среди современных украинцев) встречались не так уж редко: «Общие предки индоевропейских народов не были носителями ни максимально депигментированных («нордических») расовых типов Европы, ни наиболее темноокрашенных (средиземных и средиземноморских), а принадлежали к типологически промежуточной расе» [150, с. 118]. Т. е. были в основном не блондинами или брюнетами, а именно шатенами с каштановыми и русыми волосами.

    В-третьих, это следы древнейшей индоевропейской гидронимии на Ближнем Востоке: «Представляет исключительный интерес распространенный в Северном Причерноморье гидроним Оврад, Owrad, сопоставимый с названием "Евфрата", но не признаваемый иранизмом» [23, с. 945, 260; 1, с. 945]. А Евфрат — это главная река шумерской цивилизации. «В этом смысле любопытен ряд имен и наименований в Сирии и Палестине, этимологизируемых на арийской основе, ср. в этой связи название реки "Иордан" (древнееврейское Jardēn, древнеегипетское (без гласных) jrdn), ср. также название Radanu — восточного притока Тигра» [1, с. 917]. Египтяне еще со времен Древнего царства прекрасно знали реку Иордан, и если они использовали это название, значит, позаимствовали его как минимум в III тыс. до н. э. Так что это, вопреки Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванову, не арийское слово, а общеиндоевропейское. Кстати, оно имеет четкую и.-е. этимологию: *ĭēr- "год" (часто в значении "сезон", "урожай", отсюда «яровые»), *d[h]en- "бежать", "течь" [1, с. 691, 671. 878], т. е. «Текущая (весь) год». Сравним: «Речную сеть Иордании образуют вади — временные водотоки, полноводные только зимой в период дождей. Летом они пересыхают или сильно мелеют. Лишь одна река имеет постоянное течение — Иордан» [85, с. 230–231]. То, что священная река евреев, в которой крестился Иисус Христос, имеет индоевропейское название — во многом символично.

    Как справедливо отмечали Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, «следует считаться в отдельных случаях с возможностью существования в древневосточных традициях еще неопознанных остаточных древнейших индоевропейских топонимических и гидронимических терминов, отражающих соответствующие наименования индоевропейской эпохи» [1, с. 1325].

    6.2. Индоевропейские правители Шумера

    Наконец, в-четвертых, сохранились прямые письменные свидетельства присутствия индоевропейцев в городах Шумера. Это прежде всего знаменитая шумерская поэма о верховном жреце (и правителе) города Урука Эн-Меркаре (Владыке Меркаре) и правителе Аратты. Между прочим, поэма — самая длинная из обнаруженных в Шумере эпических поэм, первое произведение подобного жанра в, истории мировой литературы [83, с. 35–36].

    Аратта — город где-то далеко, «за семью горами», туда нужно было идти через Элам (города Сузы и Аншан). «Аратта — реальный город, расположенный на Иранском нагорье, с которым у Урука были торговые отношения» [78, с. 169, 306]. Судя по тому, что оттуда доставляли лазурит, это был город где-то на востоке Ирана или в Афганистане — лазурит в Шумер доставляли из Афганистана [78, с. 84]. Его иногда отождествляют, в частности, с древним городищем Шахри-Сохте в долине реки Гильменд на границе Ирана, Афганистана и Пакистана [224, с. 113; 228].

    Вроде бы большинство исследователей согласно с тем, что название «Аратта» имеет древнее индоевропейское происхождение. Так, в частности, считали Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов [1, с. 1325]. Сравним с древним названием Северной Индии «Арьяварта» — «обитель ариев» [88, с. 443]. И.-е. корень *ar-(t[h]o-) передает понятия, связанные с законом и справедливостью. Так, авестийское (древнейшее иранское) arsta- значит именно "закон", "право", "священное право" [1, с. 810]. Сами Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов считали, что Aratta может быть этимологизировано как *ar-t[h]- "воды", "река", т. е. как «страна реки» [1, с. 1325]. Наконец, стоит вспомнить и.-е. корень *ar(ĭ)o- со значениями "господин", "хозяин", "друг", "благородный", "свободный", "гость" и происходящие от него названия Ariana "Иран" и Ériu "Ирландия" [1, с. 755]. Индоевропейский характер Аратты неопровержимо проявляется и в том, что в данной шумерской поэме содержится древнейшее упоминание лошадей в клинописных текстах: на лошадях перевозят грузы именно в Аратте [225, с. 208].

    Сюжет поэмы состоит в том, что правитель и верховный жрец Урука Эн-Меркар направляет посла к правителю Аратты с требованием дани — золота, серебра и лазурита (драгоценного синего камня). Предварительно он заручается поддержкой богини Инанны, которой обещает построить роскошные храмы. Эн-Меркар грозит Аратте, что разрушит и опустошит город. Правитель (верховный жрец) Аратты почему-то приходит в смятение и обещает прислать золото, серебро и лазурит, но взамен предлагает прислать из Урука много зерна. Эн-Меркар действительно направляет в Аратту караван с зерном, но его правитель отказывается за него платить как обещал. Тогда правитель Урука еще минимум дважды посылает в Аратту послов с угрозами, и в итоге Аратта действительно присылает богатые дары [83, с. 31–40].

    С. Крамер рассказ об этой истории назвал «Международные отношения: первая «война нервов»». Вопрос, который почему-то не задали себе шумерологи: а как, собственно, Эн-Меркар собирался «разрушить и опустошить» Аратту? Из текста явно следует, что не военной силой: ведь «посланцу слов» царя по дороге туда нужно перейти через семь «сверкающих гор», при этом городу Сузам и горной стране Аншан в соседнем Эламе он должен был «смиренно поклониться» И «словно мышка пройти в пыли и прахе» [83, с. 38]. Вряд ли такую дорогу через сильный Элам одолело бы войско Урука: ведь чтобы разрушить Аратту, ему сначала пришлось бы завоевать Элам. Неужели верховный жрец Аратты был настолько нервным и пугливым, что не понимал этого?

    Эн-Меркар приказывает своему гонцу передать царю Аратты именно заклинание: «заклинание Нудиммуда ему скажи» [225, с. 208]. Совершенно очевидно, что Эн-Меркар собирался разрушить Аратту одной лишь силой слов, своим проклятием: «Град его, словно голубя дикого, с дерева я сгоню, словно птаху, из гнезда выхвачу! Как раба купленного, убью! Как во граде разрушенном прах его соберу! Аратта — на ней проклятие Энки! Инанна против нее восстала!» [83, с. 39]. Иначе говоря: «Дайте денег (золота, серебра, лазурита), а не то прокляну!»

    Прямые этнографические параллели этой ситуации сохранились именно в индоевропейском мире, особенно у кельтов Ирландии. Ирландская традиция — единственная, в которой во многом уцелели черты древнейшего индоевропейского жречества. Например, в саге «Битва при Маг Туиред» рассказано о том, как при дворе короля Бреса обидели филида (священного поэта) Корпре — подали ему лишь три черствые лепешки и уложили в темной каморке без ложа. Наутро, «проходя по двору, молвил Корпре: «Без пищи, что явится быстро на блюде, без молока коровы, в утробе которой теленок, без жилья человечьего в темени ночи, без платы за песни поэтов пребудет пусть Брес. — Нет отныне силы у Бреса». И это было правдой, ибо ничего, кроме пагубы, не знал он с того часа. Вот первая песнь поношения, которую сложили в Ирландии» [91, с. 37]. Исследователи отмечают: «Так называемая «сатира» филида, или, иначе, песнь поношения, могла буквально порушить общественное положение лица, против которого была направлена, не исключая и лиц королевского достоинства. (…) Один из коннахтских поэтов, Фланд, сын Лонана, получил даже прозвище «сын дьявола» за то, что разбогател, постоянно угрожая ирландцам своими сатирами» [91, с. 15].

    Но в таком случае испуг верховного жреца Аратты («сердце жреца затрепетало, смешались мысли») можно объяснить лишь тем, что и он, и Эн-Меркар принадлежали к единой культурной традиции и даже к единой социальной группе. Иначе говоря, Эн-Меркар был по происхождению тоже индоевропейским жрецом. В тексте поэмы содержатся прямые указания на это. Посол обращается к верховному жрецу Аратты: «Ты скажи, что я должен ему ответить, ему, семени священному с лазуритовой бородою! Тому, кого могучая корова вскормила в стране чистых обрядов, тому, кто вознесся из почвы Аратты, кто в загоне священной коровы чистым молоком ее вскормлен, кто верховным жрецом в Куллабе, стране Сутей великих (богов? — И.Р.) назначен, Эн-Меркару, сыну Уту» [83, с. 39]. Упоминание о «молоке чистой коровы» очень схоже с древнейшими иранскими и арийскими жреческими обрядами, вообще с представлениями о том, что коровы — самые «чистые» животные. Отметим, что об Эн-Меркаре сказано, что его «могучая корова вскормила в стране чистых обрядов». В то же время «Страна чистых обрядов» в данном тексте — постоянный эпитет Аратты [225, с. 208].

    В другом месте об Эн-Меркаре говорится «жрец-правитель верховный, с гор-каменьев сияющих светлым сердцем (богини) Инанны избранный» [83, с. 36]. Сравним: «Характерна шумерская пиктограмма, обозначающай раба, которая может быть прочитана как «человек гор, чужак»» [86, с. 114]. Исключительно характерно также шумерское-слово AN.ŠU KUR.RA "лошадь" = "горный осел" [121, с. 66]. Т. е. лошадь — это «осел с гор». Скорее всего, с тех же самых, с каких пришли в Шумер его древние правители. В шумерском письме знак «осел» служил детерминативом для «лошадей», «мулов» и даже для «верблюдов» [175, с. 190]. Получается, что лошадь — «иноземный осел».

    Вообще при написании этой работы несколько раз поражался древности ряда жаргонных слов и выражений. Так, сравним шумерское определение иностранного «с гор» с нашим из-за бугра. Сравним также отразившиеся в древнейшей гидронимии индоевропейские слова *k[h]leŭo- «слава» и *laŭ- «добыча» [1, с. 834, 884] с жаргонными словами клёвый и лавэ.

    Итак, Эн-Меркар — «правитель с гор», чужак-иностранец, который «вознесся из почвы Аратты». Понятно, что его безумное для людей иной культуры требование дани от далекой Аратты и реальное получение ее (хотя бы в обмен на зерно) произвели на коренных шумеров неизгладимое впечатление.

    Само имя Эн-Меркара может иметь четкую индоевропейскую этимологию. Первая часть Эн- по-шумерски значит «Господин, владыка» [92, с. 662]. Собственное имя, таким образом, звучит как Меркар. Его индоевропейская этимология: *mer- "черный", "темный", k[h](e)r- "голова" [1, с. 646, 876, 1121]. Таким образом, получается Владыка Черноголовый (или просто нарицательная форма «владыка черноголовых»). Вспомним, что «черноголовые» — это самоназвание шумеров!

    Между прочим, имеет индоевропейскую этимологию и имя внука Эн-Меркара, самого знаменитого правителя Урука — Гильгамеша. «Гильгамеш — аккадское имя; шумерский вариант, по-видимому, восходит к форме Биль-га-мес» [93, с. 302]. Итак, настоящее имя героя — Бильгамес. По-индоевропейски *b[h]el- общее название для класса растений, всего «живого неодушевленного», *ĝ[h]em- "земля", "почва" и *-es- именной суффикс [1, с. 468, 877, 218]. Итого получается что-то вроде «Плодородный». Вполне достойное имя для царя.

    Если правители Урука и, возможно, ряда других городов Шумера были индоевропейскими жрецами, то в шумерском пантеоне должны были отразиться имена индоевропейских богов. В частности, праотцом всех богов и низших духов считался бог неба Ан (Ану). «Его имя пишется знаком, обозначающим понятие «бог» и ставящимся как детерминатив перед именами других богов» [94]. В индоевропейском слово *an- как раз имеет значение "бабушка", "прародительница" [1, с. 203]. Понятно, что Ан был одновременно и отцом, и матерью. «В аккадском пантеоне появляется Анту как женское соответствие Ану» [94]. В ирландских сагах Дану (Ану, ср. ирланд. anae, «богатство», «процветание») признавалась матерью-прародительницей богов [92, с. 317]. Здесь еще стоит упомянуть греческую богиню Ананке — богиню судьбы и неизбежности, которым подчинены все прочие боги.

    Однако в рассмотренной поэме об Эн-Меркаре Ан вообще не упомянут(а). Там жрец назван сыном бога солнца Уту. Имеет ли к нему отношение славянское слово «утро»? — Очень может быть. В частности, у славянских племен был широко распространен миф о колеснице Солнца, которую влекут водоплавающие птицы — утки или лебеди [95, с. 341–345]. Во всяком случае, и утка, и утро — древние слова с многочисленными индоевропейскими параллелями [248, с. 174, 176]. Но более очевидная аналогия — с упомянутыми выше нуристанцами из Афганистана. У них во главе общины и целого объединения племен стоял ута (uta) — наследственный верховный жрец с большой политической властью. «Ранг, или титул, уты калашумские информанты объясняли по-разному: отец, мастер, предводитель, духовный руководитель, судья и «высший авторитет в религии и законах». В селении Вайгал один информант считал, что Uta (Urta) — «как царь»» [159, с. 122, 159]. О древнейшем общеиндоевропейском характере термина uta в значении «высший авторитет в религии и законах» («как царь») свидетельствует его наличие в анатолийских языках: «Ликийское слово utã/en- обозначает центральное действующее лицо ритуала, в обязанности которого входило, в частности, произнесение сакральных текстов» [277, с. 6].

    Эн-Меркар говорит о себе: «меня, кого Энлиль молодой избрал для Шумера, кого владыка Нудиммуд светлым сердцем выбрал» [83, с. 38]. С. Крамер считал слово Нудиммуд одним из имен-эпитетов бога Энки [83, с.225]. Правда, не объяснил, что, собственно, значит этот эпитет. Зато в ирландских сагах Нуаду — правитель богов из Племен Богини Дану, основных богов Ирландии. У кельтов Уэльса он почитался под именем Нудд [91, с. 250].

    С. В. Конча дал интересный анализ общего индоевропейского мифа о битве разных поколений богов и творении мира из первосущества. При этом он отмечает практически буквальное совпадение этого мифа с вавилонским мифом о битве Мардука с Тиамат [344, с. 41]. Естественное объяснение этому — индоевропейское происхождение этого мифа еще в шумерскую эпоху.

    6.3. Энлиль, Лель и Аполлон

    Но самый важный из явно индоевропейских богов Шумера — Энлиль. В шумерской мифологии Энлиль отделил землю от небес и создал колесо [96, с. 649] — последнее особенно четко характеризует его индоевропейское происхождение. Собственно, он — Эн-Лиль, Владыка Лиль. Т. е. собственное имя этого бога — Лиль. В Аккаде и затем в Вавилонии его называли Эллиль. Это бог-покровитель города Ниппура — главного священного города Шумера. Он — Господин всех богов, «Могучая гора», «владыка, определяющий судьбы», чьи слова неизменны. «В мифах об Энлиле проявляется его сущность как божества плодородия и жизненных сил, а также необузданной стихийной силы. В гимнах и молитвах его часто сравнивают с диким быком, с ревущим ветром. В текстах нередко подчеркивается его злобность по отношению к людям. Так, именно Энлиль, по всей видимости, больше других богов виноват во Всемирном потопе. Он насылает на человечество постоянные бедствия — чуму, засуху и, наконец, снова потоп». В то же время Лиль создал мотыгу, скот и зерно [96]. По мнению же С. Крамера, Энлиль считался в Шумере добрым богом-творцом: «Это он сотворил день, он сжалился над людьми, он способствовал росту всех злаков, растений и деревьев на земле. Он был источником процветания и изобилия в стране, изобретателем мотыги и плуга» [83, с. 103]. Также интересно, что в шумерском гимне Энлилю подчеркивается его роль в предсказаниях: «Его дела — предсказанья благие (…) Он сам называет судьбы, и никто из богов его не видит!» [83, с. 105].

    Супруга Энлиля — его женская параллель Нинлиль [96]. Это имя можно перевести как Госпожа Лиль [92, с. 221]. Т. е. имя этой богини — тоже Лиль. Это самая юная богиня, в шумерских текстах подчеркнута ее девственность: «Мое лоно мало, сближенья не знает, мои губы юны, целовать не умеют». Однако и Энлиль тоже постоянно имеет эпитет «молодой». «Когда человек еще не был создан, в городе Ниппур обитали только боги: «его юношей» был бог Энлиль, «его девушкой» была-богиня Нинлиль, «его старухой» была мать Нинлиль, Нунбаршегуну». В итоге Энлиль овладел юной богиней силой, и все прочие боги изгоняют его за это подземное царство мертвых. Вообще-то не совсем понятно, что же так рассердило богов. Не то ли, что здесь речь идет об инцесте, о широко известном в мифологии браке брата и сестры — близнецов? Характерно, что Нинлиль вовсе не обижается на Энлиля. Уже беременная от него богом луны Сином, она следует за Энлилем. В подземном царстве она рожает трех подземных богов, и, оставив их за себя, супруги вместе с Сином возвращаются на землю.

    Итак, Эн-Лиль имеет набор характерных качеств:

    1) Это молодой бог, которому бог-отец передал значительную часть всей власти над землей;

    2) он бог света, который создал для людей день, и потому тесно связан с солнцем, хотя и не бог солнца;

    3) он божество плодородия и жизненных сил;

    4) он покровитель пастушества и скотоводства;

    5) он посылает людям «благие предсказания»;

    6) Энлиль «карает злодеяния» [83, с. 104];

    7) в то же время он страшен в гневе и губитель людей, это необузданная стихийная сила;

    8) конкретно это он насылает на людей, эпидемии;

    9) он покровитель всех ремесел и умений;

    10) он создал колесо;

    11) у него есть одноименная женская параллель (сестра-близнец?);

    12) эта его параллель — девственница;

    13) она лишается девственности через насилие;

    14) вообще характерно, что девушка сопротивляется ухаживаниям этого бога;

    15) оба они оказываются в подземном мире, выступая в роли и хтонических божеств;

    16) при этом важен мотив наказания Энлиля остальными высшими богами;

    17) Энлиль вышел из царства мертвых, оставив вместо себя «заместителя»;

    18) женская параллель Энлиля имеет прямое отношение к луне (мать бога луны), но она сама — не богиня луны;

    19) ее увидели во время купания;

    20) ее лишили девственности в лодке, на воде;

    21) вообще с этой парой связан некий оттенок «преступного секса» и наказания за него.

    Характерно, что отцом Гильгамеша шумеры считали некоего демона лилу. Т. е. это явно положительный персонаж, вероятно, как-то связанный с Энлилем. Но затем у семитских народов, начиная с аккадцев, лилу превращаются в зловещих демонов, убивающих новорожденных и вредящих браку (соблазняющих женщин и мужчин — инкубов и суккубов), отсюда же и образ Лилит как первой Евы, превратившейся в демона [92, с. 55]. Это явное отношение к чужим враждебным богам.

    Можно утверждать, что образ Лиля имеет несколько параллелей в мифологии индоевропейских народов: достаточно полные соответствия в греческой и славянской мифологиях и частичные параллели в кельтской, римской, балтской и хеттской.

    В частности, у хеттов известно божество подземного мира Лельвани. В списках богов его имя следует сразу за главными богами (солнца и грозы) перед богом плодородия Телепинусом. В древнехеттской мифологии Лельвани — мужское божество, в более поздней хеттской — женское. Если царю угрожала беда, он совершал ритуал в честь Лельвани, принося жертву и предлагая другого человека вместо себя [92, с. 48]. Практически это все, что мы знаем.

    У кельтов было известно божество Луг: Lugus — «Сияющий» у галлов, Луг у ирландцев и Ллеу (Lieu) в Уэльсе. Согласно валлийским легендам, мать не позволяла Ллеу носить оружие и иметь жену, но он добивается всего этого. Луг искушен сразу во всех ремеслах, он приходит к племени богини Дану позже как «молодой воин», но сам владыка Нуаду сажает его на почетное место: «ибо до сей поры равный ему не приходил к этой крепости». А затем Нуаду вообще уступает ему королевское место [91, с. 39–40]. Луг поражает волшебным оружием предводителя враждебного народа фоморов Балора. А перед этим Племена Богини по совместному решению долго не пускали его в битву. Наконец, стоит упомянуть совершенно нелогичный эпизод с тезкой Луга из Книги захватов Ирландии: «Раз купался Лугайд, сын Ита, в озере Лох Луигдех, а жена его Фиал купалась в реке, что вытекала из озера. Пришел к ней ее супруг обнаженным, и увидела она его наготу, и умерла от стыда в озере Лох Луигдех. А быть может, это муж увидел ее обнаженной, и не снесла того его гордость» [91, с. 53]. Как мы помним, после подобного купания Лиль с женой оказались в стране мертвых.

    В Риме 21 апреля праздновали палилии в честь Палее, богини-покровительницы пастухов: жгли костры и пастухи через них прыгали. Причем «сохранились посвящения Палес и как женскому, и как мужскому божеству, ее эпитеты «утренняя» и «дающая созревание»» [92, с. 278]. Характерно, что жрецы обращались к этому божеству «sive deus, sive dea» — «или бог, или богиня» [110, с. 431]. А может быть, это были и бог, и богиня?

    У греков довольно полную аналогию Энлилю и Нинлиль составляют Аполлон и Артемида. С этими мифологическими образами связаны практически все черты, характерные для пары Энлиль/Нинлиль. Так, первые девять выделенных черт Энлиля не менее характерны и для Аполлона: (1) Это молодой бог, которому бог-отец передал значительную часть всей власти над землей; (2) он бог света, который создал для людей день, и потому тесно связан с солнцем, хотя и не бог солнца; (3) он божество плодородия и жизненных сил; (4) он покровитель пастушества и скотоводства; (5) он посылает людям «благие предсказания»; (6) он «карает злодеяния»; (7) в то же время он страшен в гневе и губитель людей, это необузданная стихийная сила; (8) конкретно это он насылает на людей эпидемии; (9) он покровитель всех ремесел и умений. Среди этих черт могут вызвать вопросы лишь «необузданная стихийная сила» и «губитель людей». Но А. Ф. Лосев подчеркивал как раз «соединение в образе Аполлона рациональной ясности и темных стихийных сил», отмечал, что «на поздней ступени архаики он — демон смерти, убийства, даже освященных ритуалов человеческих жертвоприношений» [101, с. 93, 94].

    А вот что касается (10) отношения Аполлона к колесу: «В «Эклогах» Гимерия приводится в пересказе гимн Аполлону: «Когда родился Аполлон, Зевс, украсивши его золотой миртой и мирой, дал ему, кроме этого, возможность следовать на колеснице, которую влекли лебеди» [102, с. 407–408, 276]. Кроме того, (14) «Аполлон вступает в связи с богинями и смертными женщинами, но часто бывает отвергнут» [101, с. 93]. Например, Дафна спасается от его домогательств, превратившись в лавр, Кассандра его отвергла и получила в наказание дар пророчеств, которым не верят, и т. д. Пусть специалисты укажут, отвергали ли вообще смертные женщины кого-либо из других бессмертных богов. «Убив Пифона, этот светоносный бог должен искупить вину перед землей, породившей Пифона, и получить очищение через нисхождение в иной мир — аид (15), где он вместе с тем обретает новую силу» [101, с. 94]. Зевс неоднократно наказывал Аполлона, отправлял его с Олимпа работать на смертных царей (16).

    Наконец, относительно мотива заместителя в аиде (17): Для своего любимца царя города Феры Адмета Аполлон «выпросил у Мойр следующее. Когда настанет для Адмета смертный час, он избавится от смерти, если кто-нибудь — отец, или мать, или жена — добровольно согласится умереть вместо него. Когда настало время Адмету умереть, ни отец, ни мать не захотели отдать за него свою жизнь и только (жена) Алкеста согласилась умереть вместо своего мужа. Но Кора вновь вернула ее на землю; некоторые же говорят, что это сделал Геракл, сразившийся с Аидом» [103, с. 17–18(1, 9:15)].

    Относительно Артемиды общеизвестно, что она (11) сестра-близнец Аполлона, при этом (12) девственница и (18) имеет прямое отношение к луне, иногда сама считается богиней луны. Однако это довольно странная девственница. Если, скажем, Гестия поддерживает себе Мировой Очаг и ни о чем не тревожится, то Артемида как раз регулярно защищает свою девственность. Известна история охотника Актеона, который нечаянно увидел богиню во время купания (19), за это был превращен Артемидой в оленя и растерзан собственными собаками. Также «Артемида убила страшного Буфага, пытавшегося посягнуть на нее, так же как и охотника Ориона» [104, с. 108]. Из всего этого следует, что Артемиду, по крайней мере, пытались насиловать. Причем можно заподозрить, что иногда успешно (13): «Из Малой Азии (происходят) оргиастические элементы культа Артемиды, прославляющего плодородие божества [что, согласимся, несколько странно для девственницы. — И.Р.]. В знаменитом Эфесском храме почиталось изображение Артемиды многогрудой… Артемида через свою помощницу (в прежнем свою ипостась) Илифию помогает роженицам… Перед свадьбой Афродите, согласно обычаю, приносилась искупительная жертва» [104, с. 107]. Так что Артемида — богиня не столько девственности, сколько лишения девственности.

    В общем, выглядит правомерной гипотеза о первоначальной связи юных богов «близнецов Лиль» с имевшим универсальное распространение обрядом инициации, приема во взрослые. Отсюда и тема лишения девственности, и сопротивление девушки домогательствам. Т. е., с одной стороны, «взрослый» секс, а с другой — его опасности (мать по-житейски предупреждает Нинлиль: «семя в утробу твою испустит, а потом покинет» [83, с. 98]). Отсюда и покровительство знаниям, умениям, плодородию и весне, но отсюда же и особая воинственность, и угрозы, и покровительство эпидемиям (от которых гибли прежде всего дети). Отсюда же мотив нисхождения в преисподнюю и выхода из нее: ведь инициация и мыслилась как смерть и второе рождение. Отсюда же и мотив «занятия места рядом с отцом», и наказания за буйство.

    Мотив инцеста между братом и сестрой — близнецами также становится вполне понятным как переход к отцовскому роду. Правда, в греческой классической мифологии этот мотив относительно Аполлона и Афродиты вроде бы полностью элиминирован. Однако остается мотив «секса в лодке, на воде» (20), теперь перенесенный на само рождение близнецов их матерью Лето (у римлян — Латоной): «ее незаконная связь с Зевсом… и в особености трудности при рождении близнецов, когда ни один клочок суши не смел принять гонимую Герой Лето» [92, с. 52]. В итоге ее согласился принять плавучий островок Астерия, который затем превратился в остров Делос. Наконец, попытки «преступного секса» (21) и наказания за него связаны и с Лето: на нее посягают Титий и Пифон, которых убили Аполлон с Артемидой. А убийство Аполлоном и Артемидой детей Ниобы вызывает ассоциации и с семитским образом демонов-лилу, убийц детей.

    Еще Н. И. Костомаров писал: «Как Латона была матерью мужского и женского существа, Аполлона и Дианы, так и Лада славянская — матерь Леля и Лели (Лилит, Палилия классической мифологии). Хотя эти имена встречаются особенно в литовской мифологии, но нет сомнения, что они были у славян, ибо о них упоминают историки, и в наших песнях существует припев: Лелю-Ладо. Лелис по-литовски значит светлый; но то же оно означает и по-славянски: тому доказательство глагол лелеть в малороссийском и простонародном русском языке, обозначающий: блистать, сверкать» [181, с. 216]. Но затем Лель и Леля стали жертвами бессмысленной гиперкритики, т. е. стали «сомнительными».

    К сожалению, и Б. А. Рыбаков занял половинчатую позицию, «реабилитировав» Ладу и Лелю, но отказавшись признать Леля. При этом он цитирует источники, например, польскую XVI в. запись легенды: «На том месте был храм трех идолов, которых звали Лада, Бода и Леля. К ним, этим идолам, простые люди сходились в первый день мая возносить им свои мольбы и приносить жертвы». Этот исследователь целомудренно не обратил внимания на очевидное значение имени «Бода» — ср. «бодаться», «прободение», народная игра в «бычка», Европа на быке [рис. 23] и т. д. Речь идет именно о «том, кто лишает девственности». Сравним: в греческой литературной традиции у Аполлона «вполне отчетливо выявлен синкретический комплекс функций, связанных с плодородием животного и растительного мира. Этот комплекс выступает в качестве достаточно глубокого архаизма» [274, с. 107]. А еще вспомним украинское название аиста — лелека, т. е. «птица Леля», и поверье о том, что именно аист приносит детей родителям.

    Еще более очевидна цитата из знаменитого «Синопсиса» Иннокентия Гизеля (1674): «Четвертый идол — Ладо. Сего имяху бога веселия и всякого благополучия. Жертвы ему приношаху готовящиеся ко браку, помощию Лада мнящи себе добро веселие и любезно житие стяжати. Сия же прелесть от древнейших идолослужителей произыде, иже неких богов Леля и Полеля почитаху, их же богомерзкое имя и доныне по неким странам на сонмищах игралищных пением Лелюм-Полелем возглашают. Такоже и матерь лелеву и полелеву — Ладо» [95, с. 399]. Сравним с одним из древних названий острова Делос, «родины» Аполлона и Артемиды: Pyr-pile [274, с. 109].

    Б. А. Рыбаков резонно подчеркивает дочернюю сущность Лели, приводит примеры украинских обрядов в честь Ляли, проводимых юными девушками. Вместе с тем у сербов был обычай разводить на масленицу огромные костры, связанные с магией плородия и скотоводством. Они пели: Лила, гори, жито, роди! [95, с. 406–407]. Не исключено, что и Ярило — такой же эпитет Леля, как и Бода. Здесь можно вспомнить хеттский весенний праздник нового года purulliia [274, с. 109] и ритуальные весенние танцы индусов лельа («туда-сюда») [148, с. 183].

    В общем, можно констатировать, что образ близнецов Лиль (как и их матери Лады) имеет древнейшие общеиндоевропейские корни. «Имя Лето связано с ликийским lada, «жена», «мать» [92, с. 51]. Характерно, что имя Лето (Лато) зафиксировано в микенских табличках II тыс. до н. э., вероятно, в форме ra-to (r и l на письме не различались). Еще интереснее зафиксированное в табличках имя богини pe-re- *82' [107, с. 142–143]. Знак *82 имеет наиболее вероятное чтение swa [108, с. 29]. Это имя можно прочитать в виде Пелесва, которую следует отождествить с римской Палее (Лелей). Очевидно, тогда она еще не слилась с местной догреческой Артемидой.

    Наконец, обращает на себя внимание название цветка "лилия" («цветок Лили») и связанная с ним символика. «Лилия (прежде всего белая лилия) ассоциируется с чистотой, невинностью… Согласно народным поверьям, сломавший лилию лишает невинности девушку. Семитские народы объясняют происхождение лилии из слез Евы, изгнанной из рая. С другой стороны, лилию связывают со смертью и загробным миром… Включение лилии в королевский герб Франции символизирует процветание. Водяная лилия разделяет мифологическое значение лотоса как цветка, возникшего из первоначального мирового океана и служившего колыбелью солнцу… С лилиями (преимущественно красными) связаны эротические импликации» [109]. Как видим, символическое значение лилии во многом совпадает с характеристикой божественных функций и атрибутов близнецов Лиль.

    Подводя итог, можно уверенно утверждать, что пара ведущих богов шумерского пантеона Энлиль/Нинлиль имеет индоевропейское происхождение.

    6.4. Археология Передней и Центральной Азии, арии и тохары

    Имеются также определенные археологические свидетельства очень раннего проникновения индоевропейцев на Ближний Восток. Между прочим, многие исследователи разделяют мнение об индоевропейском этническом элементе в некрополях Аладжа Хююк, Хорозтепе, Учтепе. В сиро-палестинских могильниках конца III — начала II тыс. до н. э.(середины III тыс. до н. э.) обнаружены идольчики усатовского типа, катакомбы и другие элементы северной традиции [132, с. 51].

    Еще более характерны знаменитые царские гробницы Ура в Шумере с их многочисленными человеческими жертвоприношениями. «Лучше всего известно содержимое погребения «царицы Шубад», чье имя, написанное на лазуритовой цилиндрической печати, читается теперь как Пу-аби. В отличие от ряда других эта гробница избежала разграбления, вследствие чего и каменная камера, и шахта с погребенной в ней свитой остались нетронутыми. В дромосе (продолжение шахты) находились пятеро воинов, повозка, запряженная двумя быками, и десять «придворных дам», одна из которых была арфисткой. В погребальной камере вместе с царицей покоились две ее «компаньонки». Царица была в великолепном дорогом убранстве, включавшем сложный головной убор из золота и полудрагоценных камней… В городе Кише при раскопках в слое непосредственно над главным из «слоев Потопа» (т. е. разрушения и упадка) нашли несколько «погребений с колесницами», содержащими иногда до трех колесных повозок. Любопытно, что сопутствующие им предметы погребального инвентаря — оружие, вазы и даже пронизка для поводьев — сделаны в основном из меди [140, с. 117, 121].

    Существенная деталь: среди украшений царицы в этом погребении был венок из золотых буковых листьев [рис. 24], а ее придворных дам украшали золотые подвески в форме буковых листьев [249, с. 67, 64]. Кажется, для Южной Месопотамии более характерны не буки (обожествляемые индоевропейцами), а финиковые пальмы…

    «Статистика распространения курганных погребений во времени и пространстве демонстрирует неоспоримый факт многотысячелетнего воспроизведения курганной типологии с «домиком» погребенного под насыпью, со специфическим инвентарем, включающим детали повозок, колеса, наступательное оружие, черепа и конечности жертвенного скота, иногда признаки человеческих жертвоприношений, в зоне к северу от Кавказа и от Уэльса до Енисея по широте. Контраст с общепереднеазиатской ингумацией без «домика», без насыпей и почти без инвентаря» [132, с. 51].

    «Обряд погребения скорченно на боку сложился в странах Древнего Востока и Средиземноморья задолго до появления керамических культур. …Обряд был довольно устойчив. В Месопотамии, в частности, лишь в отдельные периоды, например, в обейдское время (IV тыс. до н. э.), появляются могилы с вытянутыми на спине захоронениями. …Причем в этих захоронениях тело покойника посыпалось красной охрой, что для некрополей древневосточной зоны не типично. При этом заметим, что максимальное распространение вытянутого обряда погребений в Месопотамии и Иране (Ур, Эриду, Сузы, Арпачия) приходится на конец неолита — начало энеолита (IV тыс. до н. э.), т. е. на период максимальной активности позднекроманьонского населения в Восточной Европе, когда оно проникает вплоть до Кавказа и Средней Азии (Тумек-Кичинджик). Не исключено, что эти явления взаимосвязаны. …Однако в более позднее, послеобейдское, время в странах Двуречья, включая Шумер, снова господствует скорченный на боку обряд погребения» [241, с. 38, 42–43].

    Если сравнить спиральные медные браслеты и кольца с уплощенными концами среднестоговской культуры с найденными в шумерском городе Кише [134, с. 247], то вообще не увидим разницы. При этом среднестоговские вещи — более ранние.

    Наиболее острая дискуссия идет по проблеме т. н. серой керамики (иногда эту керамику еще называют черной). С одной стороны, так называют керамику той археологической культуры на севере Индии, носителей которой обычно считают арийцами, впервые переселившимися на территорию Индии [158, с. 202]. Но, с другой стороны, в Иране подобная керамика появилась гораздо раньше. Так, Р. Гиршман писал:

    «Я вернулся к изучению раскопок, проведенных на трех холмах к юго-востоку от Каспийского моря: Шах-тепе, Туренг-тепе, Тепе-Гиссар. Как известно, наиболее глубокие слои этих искусственных холмов относятся к VIII–IV тыс. до н. э. и характеризуются крашеной керамикой. Около конца IV тыс. (по современной датировке — в начале IV тыс. до н. э. — И.P.) начала появляться черная керамика, неизвестная ранее в Иране, которая активно вытесняла крашеную, преобладая на протяжении всего III тысячелетия до н. э. В начале II тыс. до н. э. (в конце III тыс. до н. э. — И.Р.) вся эта культура исчезла. Сходство черной керамики индоариев Митанни в Северной Сирии с керамикой Северо-Восточного Ирана привело меня к мысли о том, что последняя, возможно, тоже принадлежала индоариям. Мое внимание привлекла цилиндрическая печатка из Тепе-Гиссар, найденная в слое III В, дата которого — конец (начало. — И.Р.) III тыс. до н. э. Ее сюжет — колесница, запряженная лошадью, которой правит человек. Многочисленные остатки конских костяков были найдены в Шах-Тепе, что подтверждало широкое использование лошадей уже в III тыс. до н. э. Третий элемент, необходимый для командования армией боевых колесниц, тоже был налицо… Это был военный горн, или труба. В Тепе-Гиссар были найдены три горна: один из золота и два из серебра…Командовать колесницами без горна невозможно. Три важнейших элемента, главные отличительные черты культуры индоариев — конь, колесница и горн — подтвердили возможность распознать в культуре жителей юго-востока Каспия III тыс. до н. э. зачатки культуры индоариев, которые легли в основу Митаннийского царства» [166, с. 140–141].

    Из данного текста мы бы сделали однозначный вывод о том, что в IV тысячелетии до н. э. на северо-восток Ирана пришли индоевропейцы — т. е. люди, использовавшие коня и колесницу. Добавим, что археологи обнаружили сходство керамики, найденной в Северо-Восточном Иране и в Уруке, т. е. в Шумере [86, с. 94]. Единственное, чего не хватало для полноты картины — известия о том, что в такую керамику иногда добавляли растертые ракушки. И в итоге удалось найти в литературе подобное сообщение: «Керамика с примесью ракушек выявлена в третьем слое Белта на южном побережье Каспийского моря» [230, с. 165].

    Тогда из-за чего же острая дискуссия? — Дело в том, что сам Р. Гиршман сделал совершенно иной вывод: «Иранские племена появляются в Иране через две тысячи лет после индоариев, в конце II тыс. до н. э. Это говорит о том, что разделение этих двух групп арийской семьи произошло в очень давнюю эпоху (до IV тыс. до н. э.)» [166, с. 142].

    Против этого вывода выступили как лингвисты, так и археологи: «По традиционным историко-лингвистическим аргументам, в том числе исходящим из большой близости языка первых памятников индоарийской и иранской словесности (конец II — первая половина I тыс. до н. э.), различные исследователи относят завершение индоиранской эпохи ко времени от 2000 г. до середины II тыс. до н. э.

    …Широкое употребление колесницы в военных целях и сопутствующее ему интенсивное развитие коневодства на Ближнем Востоке началось в относительно короткий период времени перед серединой II тыс. до н. э. Особую роль при этом играли новые на соответствующих территориях племена, в том числе и прежде всего арии и рано вошедшие с ними в контакт народы. Бесспорные данные о проникновении в древние местные языки ряда стран Передней Азии связанной с коневодством арийской лексики и специальной терминологии ясно показывает, что арии принесли с собой неизвестные там ранее навыки коневодства, применения колесницы, тренировки упряжных лошадей и т. п. С другой стороны, современные археологические материалы свидетельствуют, что распространившиеся около середины II тыс. до н. э. на Ближнем Востоке приемы взнуздывания лошади и элементы конской сбруи связаны с теми, которые бытовали в ряде областей Европы…Имеющиеся свидетельства о колеснице и ранние формы псалиев, распространенных от Урала и Волги до Балкан, могут быть датированы в пределах второй четверти II тыс. до н. э. Быть может, произойдет определенное углубление дат за счет новых открытий или некоторого удревнения археологических материалов из Юго-Восточной Европы. Но и тогда нужно будет иметь в виду по крайней мере первую четверть II тыс. до н. э.

    Как уже говорилось, по независимым историко-лингвистическим данным распад арийского единства относят ко времени в пределах первой половины II тыс. до н. э. Итак, по различным основаниям можно утверждать, что арийские племена еще не покидали степной зоны по крайней мере в первой четверти II тыс. до н. э.» [167, с. 256–259].

    Мы бы сделали из этих аргументов вывод, что индоарийцы (будущие создатели Вед) действительно не могли жить на северо-востоке Ирана в IV–III тыс. до н. э. Хотя бы по той уважительной причине, что тогда на Земле еще вообще не было никаких индоарийцев как отдельного народа. Но из этого вовсе не следует, что на северо-востоке Ирана не могли тогда жить другие индоевропейцы.

    Однако Э. А. Грантовский из своих аргументов сделал вывод куда более радикальный: «Помимо того, что население Горгана в конце IV — начале III тыс. до н. э. не могло быть арийским или «индоевропейским», нет оснований связывать появление там серой керамики с проникновением любого нового этноса» [167, с. 261]. Очень показательно, что даже слово «индоевропейское» Э. А. Грантовский взял в кавычки. Похоже, этому исследователю просто не приходило в голову, что индоевропейское население в Иране и Центральной Азии могло быть каким-нибудь еще, а не индоарийским или иранским.

    Но это не так. Во-первых, в горах Гиндукуша и в Кашмире живут разнообразные горные народы, чьи языки не являются ни иранскими, ни индийскими, хотя и родственны и тем, и другим. Это дардско-нуристанские народы, самый крупный среди которых — кашмирцы. Во-вторых, в древности в Центральной Азии, на территории нынешнего Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая, обитали тохары, чьи языки («тохарский А» и «тохарский В») представляли особую группу индоевропейских языков. Эти языки вымерли. А в-третьих, вообще говоря, в древности могли существовать и еще какие-нибудь индоевропейские языки, которые вымерли безвестно, не оставив письменных памятников. Почему-то среди археологов распространена тенденция обязательно отыскивать для каждой археологической культуры прямых потомков. Но ведь огромное количество племен и культур было ассимилировано, растворилось в пришлых народах. Огромное количество языков просто вымерло. Ведь не у всех же людей есть дети…

    В частности, выдвинута гипотеза о том, что соседний с шумерами народ гутии (кутии) говорил на индоевропейском языке и впоследствии переселился в Центральную Азию, став предками тохар. Соответственно, названия близкородственных племен Guti (Kuti) и Tukri, засвидетельствованные в клинописных источниках III–II тыс. до н. э., аналогичны названиям тохарских племен и их языков kuči и toχār / tuγri, известными по письменным памятникам I тыс. н. э., когда были созданы и сохранившиеся тохарские тексты [168]. Данные о языке кутиев крайне скудны, это лишь имена их царей. Впервые они упоминаются в конце III тыс. до н. э., тогда кутии вели борьбу с правителями Шумера и Аккада, завершившуюся захватом кутиями более чем на сто лет власти над всей Месопотамией. Во II тыс. до н. э. они жили к востоку от Северной Месопотамии, т. е. где-то на западе Ирана. «Очевидно, что уже с конца II тыс. до н. э. кутии как определенная этническая общность с особым языком уже не существовали» [169, с. 18].

    Тохарский язык отделился от других индоевропейских диалектов очень рано, примерно тогда же, когда и анатолийские языки (хеттский, лувийский). Не факт, что тохары имеют прямое отношение к кутиям. Также не обязательно кутии имеют прямое отношение к индоевропейскому населению Северо-Восточного Ирана IV–III тыс. до н. э. Однако в совокупности приведенные археологические факты и гипотезы полностью заполняют географический пробел между степями Евразии, где широко распространились среднестоговские племена, и городами Шумера.

    Характерно, что «неопределенно-индоевропейская» культура Северо-Восточного Ирана IV–III тыс. до н. э. прекратила свое существование в начале II (или в конце III) тыс. до н. э. Свое истолкование исторического процесса во II тыс. до н. э. дал В. И. Сарианиди: «Налицо широкое проникновение, возможно, неоднократное, когда через Северо-Восточный Иран в Южный Туркменистан (в том числе Маргиану) и Бактрию приходили большие группы населения. Менее четко прослеживается, но столь же очевидно, что эта иранская волна достигла бассейна Инда, куда она могла попасть как северным (бактрийским), так и южным путем через территорию Белуджистана и Макрана. …Сменившая Хараппскую джукарская культура оставлена пришельцами с запада. …Генетическая линия развития бактрийско-маргианского комплекса от эпохи бронзы до античности позволяет предполагать непрерывную лингвистическую преемственность и связывать ее с восточноиранским языком. …Археологически ничто не указывает на связь андроновских племен с арийским расселением» [170, с. 188–189].

    В то же время другой солидный археолог утверждает прямо противоположное: «В середине и второй половине II тыс. до н. э. вся северная часть и центральная полоса Средней Азии были заняты племенами степного происхождения — пришлыми из Приуралья срубно-андроновскими племенами. …Помимо этого стоянки культуры степной бронзы обнаружены и на юге Средней Азии, на территории, занятой по преимуществу земледельческим населением. …Речь идет об огромной историко-культурной области на юге Средней Азии, на территории будущих Парфиены, Маргианы и Бактрии. Здесь в середине и второй половине II тыс. до н. э. жили близкородственные племена, расселившиеся из западных очагов этой культуры на восток в начале II тыс. до н. э. …[Для них были характерны] примат земледелия (при наличии скотоводства), высокоразвитая металлургия, крашеная и расписная керамика.

    …Если исходить из предпосылки, что срубные и западноандроновские племена были протоиндоиранскими (эта гипотеза подтверждается большим числом археологических фактов, а ретроспективно — и лингвистически), то именно с передвижением этих племен следует связывать арианизацию населения Средней Азии — как оседло-земледельческого, так и степного. Однако представляется весьма вероятным, что этот процесс начался задолго до этого [передвижения] в результате проникновения отдельных небольших групп арийского по языку населения с территории Южной России в Среднюю Азию. Растворившись среди местного населения и приняв его культуру, они, в свою очередь, передали не только свой язык, который в силу экстралингвистических факторов получил широкое распространение, но и определенные черты идеологии, в частности погребального обряда» [171, с. 154–156, 160].

    Позволим себе высказать гипотезу, что прямыми потомками этой «первой арийской волны» конца III тыс. до н. э. являются дардские и нуристанские народы. Характерно, что по ряду важнейших культурных традиций они резко отличаются как от индоарийцев, так и от иранцев. Так, например, и у индийцев, и у иранцев главным священным животным, самым «чистым» является корова, многие религиозные ритуалы были связаны именно с ней. А вот у дардских народов корова не только не почитается, но и часто считается ритуально «нечистым» животным. Самым же «чистым» считают… козла! [159, с. 35, 264, 443–444]. Вероятно, это отражение давнего противостояния между предками дардско-нуристанских народов и собственно индоиранцами.

    Для нашей темы здесь основное значение играет признание того факта, что самое раннее проникновение индоевропейцев в Иран археологически зафиксировано еще в IV тыс. до н. э. При этом вполне правдоподобным выглядит предположение, что эти первые индоевропейцы проникли через Иран и в Месопотамию. Там они завоевали ряд городов Шумера и впоследствии растворились среди шумерского населения, передав ему некоторые важные элементы своей культуры.







     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх