Глава 12

Договоренности 1925–1926 гг. и визит Уншлихта в Берлин (март 1926 г.)

После ратификации Рапалльского договора Совет Труда и Обороны (СТО) РСФСР создал комиссию под председательством наркома внешней торговли Красина для выработки текста торгового договора с Германией. Была сформирована также подкомиссия, которая стала заниматься вопросами экономических отношений с Германией. Были обсуждены все стороны хозяйственных отношений с Германией, сформулированы основные положения торговой политики, таможенного тарифа и т. д.[229]

Одновременно подготовкой договора занимались в Берлине. 11 августа 1922 г. канцлер Германии Вирт созвал с этой целью межведомственное совещание. Работа над текстом договора была поручена сначала В. Вальроту, а с февраля 1923 г. — П. фон Кернеру, возглавившему германскую делегацию на начавшихся в Берлине двусторонних переговорах по данному вопросу.

В результате переговоров стороны условились дополнить Рапалльский договор рядом соглашений:

транспортным, таможенным, страховым, консульским, концессионным урегулированием и т. д. После летнего перерыва переговоры возобновились 13 сентября 1923 г. и велись без перерывов до мая 1924 г., когда они были прерваны из-за налета и обыска, совершенного германской полицией в советском торгпредстве в Берлине 3 мая 1924 г. Лишь 15 ноября 1924 г. в Москве после урегулирования этого «майского инцидента» переговоры были возобновлены и далее проходили в несколько этапов: ноябрь — декабрь 1924 г., февраль — апрель, май — июль и сентябрь — октябрь 1925 г. Главными условиями сотрудничества советские представители выдвинули признание монополии внешней торговли и предоставление кредитов. 19 декабря 1924 г. Берлин согласился признать монополию советской внешней торговли, и стороны занялись разработкой текстов отдельных соглашений.

Началу следующего этапа переговоров предшествовала активизация переориентации внешнеполитического курса Германии. Ее лидеры рассчитывали, что факт продолжавшихся с СССР переговоров даст им козырь в дипломатической игре с западными державами. С другой стороны, они с опасением следили за оживлением советско-французского диалога. Оба эти момента вынуждали германскую дипломатию во главе со Штреземаном, затягивая советско-германские переговоры, поддерживать впечатление, что между Германией и СССР возможно не только экономическое сотрудничество, но и дальнейшее политическое сближение[230]. Поэтому начавшийся 27 февраля 1925 г. очередной этап переговоров в течение марта шел весьма интенсивно, и в результате были согласованы тексты нескольких соглашений.

В период с марта по июль 1925 г. были обсуждены наиболее сложные вопросы: применение принципа наибольшего благоприятствования, экстерриториальности торгпредства в Берлине и его отделения в Гамбурге, предоставление кредита, условия советских сельскохозяйственных поставок. Советское правительство считало, что данный этап должен был стать последним и либо завершиться подписанием договора, либо констатацией невозможности выработки договора. В этот момент отсутствие у Кернера полномочий на подписание договора и «дело немецких студентов» поставили переговоры в трудную ситуацию.

Начавшееся 26 октября 1924 г. арестом двух немецких студентов в СССР «дело» было сфабриковано органами ГПУ с конечной целью повлиять на германскую сторону и не допустить судебного процесса над сотрудником ГПУ Скоблевским, арестованным немецкой полицией в Германии в горячие дни октября — декабря 1923 г. Тем не менее в январе 1925 г. В Ляйпциге начался судебный процесс над Скоблевским («дело ЧК»). 22 апреля 1925 г. суд приговорил советского чекиста к смертной казни, но затем этот приговор был заменен пожизненным заключением. «В ответ» суд в Москве в июне 1925 г. приговорил к смертной казни студентов.

В последние дни августа 1925 г. немецкая сторона пришла к выводу, что дальнейшее использование шумихи вокруг «дела ЧК» для затягивания переговоров не в ее интересах. 22 августа Штреземан дал также указание Ранцау не ставить подписание договора в зависимость от переговоров с западными державами. В первой половине сентября в Москве была достигнута договоренность по спорным вопросам — по наибольшему благоприятствованию и транзиту. В начале октября 1925 г. накануне Локарнской конференции Чичерину на переговорах в Берлине с высшим политическим руководством Германии удалось достичь принципиальной договоренности о заключении нового советско-германского политического соглашения после вступления Германии в Лигу Наций, а также о подписании советско-германского торгового договора.

В эти же дни в Берлине немецкий банковский консорциум по соглашению от 3 октября 1925 г. в виде обмена письмами между «Дойче Банк», Госбанком СССР и советским торгпредством предоставил СССР краткосрочный кредит в размере 75 млн. марок (сначала речь шла о 100-миллионном кредите) для закупки в Германии товаров.

12 октября 1925 г. в Москве был подписан договор между СССР и Германией: с советской стороны его подписали М. М. Литвинов и Я. С. Ганецкий, с германской — У. фон Брокдорф-Ранцау и П. фон Кернер. Договор состоял из общих постановлений, заключительного протокола (восемь статей) и семи соглашений: о поселении и общеправовой защите (соглашение о поселении), экономическое, железнодорожное, соглашение о мореплавании, о налогах, о торговых третейских судах, об охране промышленной собственности. Было констатировано, что эти соглашения образуют с общими постановлениями единое целое, так что понятие «договор» охватывало отдельные соглашения.

Экономическое соглашение предусматривало развитие взаимных торговых отношений и достижение устойчивости товарообмена. Советское торгпредство в Берлине было признано органом осуществления монополии внешней торговли, оговаривалась его экстерриториальность. Железнодорожное соглашение делало акцент на том, что должны были быть предоставлены некоторые привилегии Германии. Соглашение о мореплавании регулировало права торговых судов одной стороны, прибывающих в порты другой. Соглашение о налогах предусматривало регулирование уплаты разных налогов гражданами обеих стран. Остальные соглашения регулировали иные стороны взаимоотношений, выходивших за рамки торговых отношений. В день подписания договора состоялся обмен нотами. Консульское соглашение, приложенное к договору, устанавливало порядок допуска на территорию обоих государств генконсулов, консулов и вице-консулов.

По объему этот договор являлся одним из обширнейших в международной практике. Он создавал все необходимые предпосылки для успешного развития советско-германской торговли на основе принципа наибольшего благоприятствования. 18 декабря 1925 г. договор был ратифицирован ВЦИК СССР, а 6 января 1926 г. — германским райхстагом. 14 февраля 1926 г. состоялся обмен ратификационными грамотами. По определению заведующего Восточным отделом МИД Германии X. фон Дирксена, договор «значительно оздоровил советско-германскую дружбу».

21 ноября 1925 г. немцам был передан новый проект политического соглашения, выходивший за рамки предложения, сделанного Чичериным 25 декабря 1924 г. Он предусматривал взаимные обязательства ненападения, невступления в блоки, соблюдения дружественного нейтралитета, обязательства Германии предпринимать все от нее зависящее против возможного применения военных и экономических санкций против СССР[231]. В Берлине в декабре 1925 г. между Чичериным и Лютером, Штреземаном, Брокдорфом-Ранцау были продолжены переговоры о заключении политического соглашения. Немцы пытались уклониться от обязательств нейтралитета, соглашаясь лишь на «позитивный договор» неопределенного содержания. 30 декабря 1925 г. они передали проект протокола, который предлагался вместо договора. Проект не содержал обязательства Германии соблюдать нейтралитет. Учитывал советские возражения и по форме, и по существу проекта, немцы 21 января 1926 г. предложили сначала еще один вариант протокола, и лишь после обсуждения на заседании правительства 24 февраля — проект договора, учитывавшего советские пожелания. Россия ждет договора», — указывал на этом заседании канцлер Германии Лютер.

Как раз в это время, после Локарно и Женевы, где был отложен прием Германии в Лигу Наций, а Советской России, несмотря на полосу признания, грозила опасность политической изоляции, Москва, опасаясь потерять в лице Берлина своего, пожалуй, единственного «естественного» союзника и явно используя ситуацию, приложила огромные усилия по укреплению всех своих связей с ним. В этом смысле Московский (торговый) договор от 12 октября 1925 г. представлял собой наиболее верный шаг, поскольку жизнь подсказывала необходимость правового урегулирования различных аспектов двусторонних отношений. Переговоры же по долгосрочному 300-миллионному кредиту шли трудно, а заключение политического договора вообще грозило превратиться в неразрешимую проблему[232]. Поэтому в Москве было решено самым серьезным образом подключить к политическим переговорам Военный аспект двусторонних отношений.

Параллельно советские лидеры рассчитывали расширить базу военного сотрудничества. В это время Крестинский вернулся в Берлин после своего пребывания в Москве.

30 января 1926 г. он рассказал Зекту и Хассе о том, что в Москве он

«много говорил и с военными и с общеруководящими товарищами (Крестинский имел в виду Сталина, Рыкова, Молотова, Ворошилова, Калинина, Дзержинского, Каменева, Томского, Троцкого, Бухарина, Зиновьева и др. Не случайно письмо адресовалось и Сталину. — С. Г.) о нашей совместной работе <…> в области военной техники. Товарищи <…> вынуждены были признать, что работа эта почти ничего не дала».

Поэтому в Москве было принято решение, чтобы «вновь, как это было во времена Склянского и Розенгольца», встретились ответственные военные руководители с целью обсудить «военно-политические и военно-технические вопросы» и наметить линию дальнейшей работы. Зект согласился и предложил, чтобы параллельно конкретные технические вопросы обсудили специалисты по вооружению и снабжению РККА и райхсвера. Было также условлено, что при решении вопроса о 300-миллионном кредите Советскому Союзу 20 млн. будут предназначены для военных целей. Убеждая Уншлихта в письме от 1 февраля 1926 г. не откладывать своего визита в Берлин, Крестинский подчеркнул, что факт ведения «деловых переговоров» с Зектом создаст «благоприятный тон для ускорения и улучшения условий наших хозяйственных и политических переговоров с немцами» (sic!)[233].

11 марта 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «признать поездку тов. У. безотлагательной»[234].

В личном письме Крестинскому от 12 марта 1926 г. Чичерин сообщал, что

«инстанция высказалась за немедленную поездку т. Уншлихта, гл. обр., с точки зрения общеполитического значения этого дела. Разочарование будет очень вредно. Мы указываем на роль Гинд(енбурга). Надо его вовлечь определеннее. 2 разговора Унш(лихта) с С. (Зектом. — С. Г.) — слишком мало, нужно нечто большее. Надо связать его с новыми элементами. Надо выйти из тупика. Эта поездка должна что-нибудь дать новое, общеполитическое»[235].

Итак, 17 марта 1926 г. на сессии Лиги Наций в Женеве прием Германии в Лигу откладывается. А 18 марта 1926 г. Политбюро ЦК ВКП (б) на своем заседании принимает решение о предоставлении делегации Уншлихта (в ее состав вошли: пом. нач. управления Штаба РККА Кругов, начальник военно-химического управления Фишман, начальник военно-технического управления РККА Халепский, представитель начальника морских сил Орас, заместитель начальника ВВС Муклевич, представитель Главного управления военной промышленности Высочанский, секретарь делегации Ромм) самых широких директив. По сути, это была широкая программа среднесрочного сотрудничества в военной области. Она включала в себя следующее:

«1. Постановка в СССР производства пулемета «Дрейзе» на началах совместной работы с вложением германского капитала.

2. Постановка в СССР моторостроения и танкового производства с участием германского капитала.

3. Организация на совместных началах производства тяжелой артиллерии.

4. Совместная работа на судостроительном заводе в г. Николаеве и развертывание там производства современных подводных лодок, сторожевых судов и быстроходных катеров.

5. Совместное производство точной оптики, инженерного, прожекторного, телефонно-телеграфного и радиооборудования (строительство в СССР соответствующих производственных отраслей).

6. Дальнейшее развитие совместного авиа- и авиамоторного производства (на базе действующего соглашения с фирмой «Юнкерс»).

7. Продолжение сотрудничества в области военно-химического производства (на основе действующего соглашения с химическим концерном Штольценберга)»[236].

Военная делегация во главе с заместителем Председателя Реввоенсовета СССР Уншлихтом находилась в Берлине 23–30 марта 1926 г. По взаимной договоренности визит был секретным. Уншлихт вел переговоры с высшим политическим и военным руководством Германии (канцлер X. Лютер, мининдел Г. Штреземан, военный министр О. Гесслер, главнокомандующий райхсвером X. фон Зект, бывший начальник генштаба О. Хассе и его преемник Г. фон Ветцель, начальник управления вооружений райхсвера М. Людвиг, статс-секретарь МИД К. фон Шуберт). Уншлихт привез развернутую программу наращивания двустороннего военного сотрудничества, которая была подробно обсуждена с руководством райхсвера. Были проведены также переговоры с рядом фирм — производителей военной техники и снаряжения («Крупп», «Сименс», «Райнметалл», «Телефункен», «Цайсс»).

К этому времени, несмотря на различные трудности, уже наметились некоторые устойчивые направления сотрудничества:

— совместное производство в СССР вооружений и прикладного оборудования;

— обучение германских военных кадров в СССР и советских — в Германии;

— взаимное участие офицеров на крупных маневрах и учениях армий обеих стран;

— обмен разведданными.

В почти стенографической записи первого дня переговоров (23 марта 1926 г.), сделанной советским военным атташе Луневым, Уншлихт фигурирует под своим партийным псевдонимом Юровский. В немецких документах он проходил как Унтерман. В переговорах участвовал также Крестинский. С немецкой стороны — Зект, Хассе, Ветцель и руководитель «Вогру» Фишер. Уншлихт, напомнив, что сотрудничество началось в 1920 г., когда «Советский Союз был окружен врагами и когда Польша являлась самым опасным врагом Германии», и что «наличие общих врагов тогда было побудительной причиной для этого сотрудничества», констатировал, что враги те же. Усиление активности монархических кругов в Польше, их ставка на Пилсудского, с одной стороны, Локарнский договор, с другой стороны, свидетельствуют, что «развязка приближается», иными словами, есть все основания «сохранить и развить начатое дело», не теряя времени.

Уншлихт изложил программу сотрудничества:

1. В военной промышленности: советская сторона предоставляет подходящие заводы, немецкая — недостающее оборудование и капиталы; обе стороны делают гарантированные заказы; к военному производству присоединяются смежные отрасли гражданской промышленности.

2. Проведение в СССР научных опытов и испытаний для развития запрещенной в Германии военной техники.

3. Дальнейшее развитие военных школ райхсвера в СССР («Имеющаяся школа летчиков может быть расширена; танковая — организуется»).

4. Взаимное участие на маневрах, полевых поездках, военных играх.

5. Обмен разведывательными данными («его желательно развивать так, чтобы «с немецкой стороны получать больше, так как мы передаем все, могущее их интересовать»).

Зект согласился с такой постановкой вопроса, ответив лишь, что при этом надлежит считаться с отсутствием у райхсвера собственных средств, достаточных для постановки новых производств в СССР. Учитывая, что военно-промышленное сотрудничество для Москвы было главным, основной упор Уншлихт сделал именно на него, назвав 9 наиболее актуальных для СССР направлений:

а) авиация: металлическое самолетостроение, моторостроение — увязка его с автомобильным производством и создание тем самым базы для производства танков, тракторов, броневиков;

б) химия: «Берсоль» хоть и не выполнил обязательств, но дело надо развивать, приступив к оборудованию производства других ОВ; хлор-продукция мирного времени является одновременно основой всех этих веществ;

в) тяжелая артиллерия (сухопутная и морская): калибры от 6 до 18 дюймов, зенитки от 4 до 5 дюймов. Завод имеется в Сталинграде, его нужно расширить и оборудовать;

г) снаряды: заказ выполнен, качество хорошее, готовы продолжать;

д) танки: завод есть, необходимо расширение;

е) оптика: интерес к наладке производства измерительных и наблюдательных приборов, прицелов, прожекторов;

ж) пулеметы: разговоры тянутся, дело не движется; завод имеется в Коврове, готовность изготавливать пулеметы обоих калибров (и для РККА, и для райхсвера);

з) флот: советскую сторону интересовало производство подлодок, сторожевых судов, катеров; верфь имеется в Николаеве, на Черном море;

и) радио: производство агрегатов, динамо для полевых радиостанций, стальной жилы для полевых кабелей[237].

В кратком письме Чичерину (копии Литвинову, Сталину, Ворошилову) от 23 марта 1926 г. Крестинский сообщал, что по большинству вопросов между Уншлихтом и Зектом царило «полное единомыслие». Уншлихт сам также слал донесения в Москву. Одно из них Политбюро обсудило 25 марта (протокол № 17) и передало его «на разрешение Секретариата ЦК». Затем делегация Уншлихта разбилась на комиссии и начались «конкретные переговоры с руководителями соответствующих отделов Ваффенамта (нечто вроде нашего ЦУСа[238], но в более широком смысле)»[239].

25 марта 1926 г. Уншлихт, Крестинский и Якубович встретились с военным министром Гесслером, присутствовал майор Шельберт. Крестинский констатировал, что на проходивших конкретных переговорах «не все обстоит благополучно» в том смысле, что немцы, ссылаясь на отсутствие денег, заявляли, что их участие в финансировании предприятий в СССР и обеспечении заказами заводов «совершенно исключено». Уншлихт отметил, что, отказываясь от финансовой поддержки совместных проектов, немецкая сторона готова лишь оказать содействие в привлечении частного германского капитала, сводя его роль таким образом к «простому посредничеству» между советской стороной и германскими частными фирмами.

Указав на наличие потребности райхсвера в вооружении (тяжелая артиллерия, танки и т. д.) и на тот факт, что затраты на его приобретение производятся, Крестинский предложил, чтобы эти заказы были сделаны в СССР. Он предложил Гесслеру «устроить свидание» Уншлихта с райхсканцлером и поставить вопрос о финансировании перед ним, раз уж военное министерство не имеет средств для совместных работ. Уншлихт попытался усилить этот ход Крестинского, подчеркнув, что «перед своим отъездом из Москвы он докладывал своему правительству о предстоящих переговорах в Берлине и мог установить в наших руководящих кругах в лице Рыкова и др. серьезный интерес к данному делу».

26 марта Уншлихт, Лунев и Якубович были у Зекта. Перед разговором с ним члены советской военной делегации, работавшие в отдельных комиссиях, доложили о результатах своих переговоров. Они выяснили, что «немцы готовы очень далеко идти» в сотрудничестве, не требующем больших денежных затрат: создание военных школ, испытательных и конструкторских бюро и т. д. Разговор Уншлихта с Зектом на этот раз носил «более специальный военный характер», «при этом нажимистый». Здесь выявились уже «деловые разногласия, именно, что и в какой области немцы считают для себя нужным и возможным, а с другой стороны, что мы считаем минимально необходимым». «Положительным результатом этого разговора» было то, что, как отмечал Крестинский в письме Чичерину от 26 марта 1926 г. (Копии Литвинову, Сталину, Ворошилову), «немцы будут выступать не просто как посредники, а совместно с нами, как заинтересованная сторона»[240].

29 марта 1926 г. Дирксен о переговорах Уншлихта с Зектом записал со слов руководителя «Вогру» майора Фишера, что Зект пообещал ликвидировать ГЕФУ, а на Предложение Уншлихта о создании заводов и соответствующих германских гарантированных заказах дал согласие, «но только в рамках отпущенных средств». Уншлихт указал, что позитивно прошедшие переговоры с представителями фирм «Райнметалл», «Крупп», «К. Цайсс» «окажутся напрасными» без соответствующего финансирования проектов. В таком случае, записал Дирксен, Уншлихт обратится к французам (ф. «Шнайдер-Крезо»). В качестве альтернативы, — записал Дирксен, — предлагалось перепрофилирование заводов на производство тракторов и моторов («Деньги на тракторные заводы выделены. — Юнктим с 300-миллионным кредитом»)[241].

30 марта 1926 г. по приглашению Крестинского состоялся завтрак, в котором с советской стороны участвовали Крестинский и Уншлихт, с немецкой — райхсканцлер Лютер, министр иностранных дел Штреземан, статс-секретарь МИД Шуберт и Ф. Кемпнер, главнокомандующий райхсвером Зект и начальник генштаба Ветцель. После завтрака в ходе беседы Уншлихт изложил свою программу канцлеру (строительство в СССР заводов по производству тяжелой артиллерии, ОВ, другого вооружения, включая оптические приборы и инструменты), увязав помощь Германии кредитами и заказами с возможностью для Германии создавать в СССР различные военные школы. И он, и Крестинский неоднократно подчеркивали, что все эти вещи уже подробно обсуждены с германским военным министерством и теперь речь идет об отношении к этому германского правительства.

Канцлер однако говорил об «огромном интересе» Германии сотрудничать с Россией «на дело мира» и старательно обходил вопросы дальнейшего расширения военного сотрудничества. Говоря об интересе Германии в промышленном развитии России, он упомянул и возможность постановки в СССР оптической отрасли, на что полпред тут же заявил, что вопрос об оптической отрасли актуален лишь в той мере, в какой речь идет об оптических приборах, предназначенных для военных целей. Речь идет о том, готова ли Германия в принципе участвовать в реализации советских планов. На настойчивые вопросы Крестинского и Уншлихта дать немедленный ответ относительно изложенной Уншлихтом программы канцлер Лютер дипломатично уклонился, сославшись на свою неготовность к переговорам по этому вопросу. Что касается Зекта, то он в течение всей беседы отмалчивался[242].

По итогам переговоров было решено, что впредь военные ведомства обеих стран будут поддерживать взаимные отношения непосредственно, минуя всякие посреднические организации, стоящие вне военных ведомств обеих стран, и что все переговоры будут вестись «непосредственно между высшими военными органами обеих сторон»[243], причем в Берлине эти вопросы будут решаться Зектом, а в Москве — Уншлихтом; связь же будет поддерживаться в Берлине — военным атташе Луневым, а в Москве — уполномоченным райхсвера полковником Лит-Томзеном[244].

Что же касается привезенной Уншлихтом программы сотрудничества, то почти все советские предложения относительно создания новых и дальнейшего развития имевшихся совместных военных производств были отклонены германской стороной со ссылкой на отсутствие финансовых средств и ограничения Версальского договора. Практически немцы согласились лишь на ускорение решения вопроса о налаживании в СССР производства противогазов (ф. «Ауэр») и проведения аэрохимических испытаний. Кроме того, они согласились передать советской стороне полностью все материалы, проекты, чертежи, спецификации, патенты по подлодкам, выработанные на основе военного опыта и послевоенных изысканий как в КБ морского ведомства, так и в филиалах и КБ, прямо или косвенно связанных с ним (ИФС и др.). Советская сторона приняла германское предложение о расширении летной школы в Липецке и об организации танковой школы под Казанью. Был согласован вопрос о взаимном участии на маневрах, в полевых поездках.

В докладе Политбюро по итогам визита Уншлихт написал, что «базировать развитие нашей военной промышленности на основе совместной работы с немецкой стороной совершенно невозможно ввиду явного нежелания немцев», — «удалось договориться лишь по тем вопросам, решение которых полностью зависело от нас».

Письмом от 3 апреля 1926 г. статс-секретарь МИД Германии Шуберт информировал германского посла в Москве Брокдорфа-Ранцау о прошедших в Берлине переговорах. Он отметил, что поначалу ожидалось лишь обсуждение с Уншлихтом текущих вопросов и сотрудничества военных на 1926 г., однако советская сторона предложила расширенную программу, на которую у райхсвера не было денег. Препровождая запись переговоров канцлера Лютера с Уншлихтом, Шуберт писал, что, по мнению Штреземана, «осуществление (советского. — С. Г.) проекта несовместимо с общей линией» германской политики. Немцы полагали, что в тот момент, «между Локарно и Женевой» — имелась в виду чрезвычайная сессия Лиги Наций в Женеве 8 — 17 марта 1926 г., на которой решался вопрос о вступлении Германии в Лигу, — когда, по большому счету, решался вопрос о переориентации Германии на Запад и включении ее на равных в мировую политику, расширение военного сотрудничества с Советским Союзом, «если бы об этом стало известно, лишило бы Германию всякого политического кредита в мире».

7 апреля 1926 г., изучив послание Шуберта, Брокдорф-Ранцау встретился с Чичериным. Нарком в тот же день составил о ней отчет, направив его членам Политбюро ЦК ВКП(б), членам коллегии НКИД, Уншлихту, а также Крестинскому. По словам Ранцау, поскольку «прежние контрагенты» не имели нужных денег, то руководящая роль перешла к канцлеру и другим министрам («Самое важное и характерное то, что дело переходит в гораздо большей степени, чем раньше, в руки правительства в лице канцлера и министров иностранных дел и военного»); беседа же с Уншлихтом явилась для канцлера, «принципиально решившего идти по этому пути», исходной точкой дальнейшей работы. Относительно «Юнкерса» Чичерин в своем отчете со слов посла записал, что в этом вопросе «серьезнейшим образом заинтересовано само германское правительство и оно окажет здесь финансовую поддержку»[245].

13 апреля 1926 г. Крестинский писал наркому (копии Литвинову, Сталину и Уншлихту) по поводу сообщений Ранцау, что МИД Германии (и Брокдорф-Ранцау) действительно пытались «забрать дело в свои руки» и дать ему «официальный бюрократический ход». Полпред был против передачи инициативы по этому делу в «ведомство, наименее сочувствующее нашим планам», предложив вести все «деловые переговоры» через Уншлихта и представителя райхсвера в Москве Лит-Томзена, самого же посла использовать лишь «по мере возможности».

Брокдорф-Ранцау постоянно настаивал на подчинении находившегося в Москве представителя райхсвера непосредственно ему, как послу и полномочному представителю политического руководства Германии. В январе 1926 г. он информировал Штреземана и Лютера о том, что военное сотрудничество «по мнению всех ответственных правительственных учреждений в Москве представляет собой важнейшее связующее звено между Германией и Советским Союзом», но из-за «самодеятельности» военных как в Москве, так и в Берлине, не принесло значительных политических дивидендов. Поэтому он требовал строжайше запретить представителям райхсвера заниматься какой-либо политической деятельностью и координировать все действия военных с политическим руководством Германии. Он привел ряд грубых просчетов со стороны военных. Смерть в Риге директора фирмы «Штольценберг» фон Хагена, когда осматривавший тело врач обнаружил портфель с секретными военными проектами. Врач передал их германской миссии в Риге. Спустя некоторое время сотрудник советского полпредства А. Я. Семашко интересовался этими документами; позже этот Семашко бежал в Испанию, откуда пытался шантажировать советское правительство угрозами разоблачения тайного военного сотрудничества. Затем он привел в качестве примера «дело Петрова», а также тот факт, что из-за неосторожности военных «Антанта через Польшу была точно информирована о деятельности военного министерства в России». Причем об этом послу говорил президент Эберт[246].

Относительно беседы с канцлером 30 марта 1926 г., на которой присутствовали и военные, Крестинский писал, что ее цели — непосредственно довести до сведения главы правительства «о наших планах и о возможностях совместной работы», сориентироваться самим относительно того, насколько оно разделяет настроения райхсвера, и «помочь немецкому военному ведомству получить от своего правительства недостающие ему необходимые средства», — достигнуты. Так что теперь германское военное министерство могло уже само требовать средства от правительства, ссылаясь на заявления, сделанные Лютеру и Штреземану авторитетным представителем РВС СССР.

* * *

В марте — апреле 1926 г. обсуждение проекта советско-германского политического договора вступило в решающую стадию. Советская сторона добилась внесения устраивавших ее поправок в ст. 2[247] и 3[248], после чего текст договора был практически согласован. 24 апреля 1926 г. в Берлине состоялось подписание договора. Он состоял из 4 статей.

В ст. 1 говорилось, что основой взаимоотношений между СССР и Германией остается Рапалльский договор. Правительства обеих стран обязывались «поддерживать дружественный контакт с целью достижения всех вопросов политического и экономического свойств, касающихся совместно обеих стран».

Ст. 2 гласила, что «в случае, если одна из договаривающихся сторон, несмотря на миролюбивый образ действий, подвергнется нападению третьей державы или группы третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта».

В ст. 3 указывалось, что ни одна из договаривающихся сторон не будет примыкать к коалиции третьих держав с целью подвергнуть экономическому или финансовому бойкоту другую договаривающуюся сторону.

В ст. 4 говорилось о правовом характере договора. Он был заключен сроком на пять лет[249].

Подписание договора (его подписали Г. Штреземан и Н. Н. Крестинский) сопровождалось обменом нотами, которые являлись составной частью договора. В нотах говорилось, что принадлежность Германии к Лиге Наций не может быть препятствием к дружественному развитию отношений между Германией и СССР. Германская сторона заявляла, что вопрос о применении санкций против СССР мог бы встать лишь в том случае, если бы СССР начал наступательную войну против третьей державы. Определение того, является ли СССР нападающей стороной, в Лиге Наций могло быть произведено лишь с согласия Германии.

«Необоснованное обвинение не будет обязывать Германию участвовать в мероприятиях, предпринятых по ст. 16».

Таким образом, подписанием Берлинского договора после Локарно была как бы подтверждена Преемственность Рапалльского договора. Берлинский договор представлял собой единое целое с Московским договором от 12 октября 1925 г. и создавал дальнейшие предпосылки для расширения двустороннего сотрудничества.

27 апреля 1926 г. на завтраке, устроенном Штреземаном по случаю подписания Берлинского договора, Крестинский в беседе с канцлером Лютером вновь затронул вопрос о военных заказах Германии в СССР. Сославшись на интенсивную работу по подготовке Берлинского договора, не дававшую возможности заняться военными вопросами, советский полпред прямо сказал, что для СССР очень важно знать позицию Германии. Если она не примет советскую оферту, то правительству СССР придется уменьшить размах своих планов, ждать долго оно не намерено. Он сослался на необходимость реконструкции завода по производству тяжелой артиллерии в Царицыне (Сталинград), построенном с помощью французов во время войны 1914–1918 гг.[250]

10 июля 1926 г. после продолжительных — с 1924 г. — переговоров «Дейче Банк» предоставил СССР долгосрочный кредит в размере 300 млн. марок с 60-процентной государственной гарантией, рассматривавшейся в банковских кругах Германии, как писал член коллегии НКИД СССР Стомоняков в своем письме от 2 февраля 1926 г., адресованном Сталину (ЦК), Рыкову (СНК), Дзержинскому (ВСНХ), Шейнману (Госбанк), Фрумкину (НКВ и ВТ), Литвинову (НКИД), в качестве основы кредитных отношений с СССР. Договоренность о кредите была оформлена в виде обмена письмами между «Дойче Банк» и торгпредством. Кредит был предоставлен под 9,4 % годовых сроком на шесть лет. Большая часть кредита была использована для закупок машин и оборудования для промышленности, в том числе для военпрома. Относительно использования Советским Союзом этого кредита Дирксен записал 3 апреля 1926 г., что германское правительство предоставит деньги Советскому Союзу на строительство заводов по производству «тракторов», моторов и оптических инструментов. Под «тракторами» имелись в виду танки. Внешне эта «акция» впишется в рамки 300-миллионного кредита.

«То, что русские будут изготавливать на этих заводах еще что-то, в конце концов их дело»[251].


Примечания:



2

См.: Рапалльский договор и проблема мирного сосуществования: Сб. статей. М., 1963; Ахтамзян А. А. Рапалльская политика. Советско-германские дипломатические отношения в 1922–1932 гг. М., 1974.



22

В то же время окружавшие Германию Франция, Польша, Чехословакия осуществляли свое военное строительство. Так, армия Франции в условиях мирного времени в 1929 г. насчитывала 671 тыс. человек. В случае войны «под ружьем» с учетом резервистов было бы 4,2 млн. человек, соответственно в Польше — 266 тысяч и 2 млн. человек, в Чехословакии — 140 тыс. и 1,2 млн. человек. Армии Франции, Польши и Чехословакии имели соответствующее вооружение, включая танки, самолеты, тяжелую артиллерию. У французов имелись также спецподразделения для использования химоружия. (Hugo von Oertzen. Rüstung und Abrüstung. Berlin, 1929. S. 59-160).



23

Версальский мирный договор. M., 1925. С. 16—173



24

Документы внешней политики (ДВП) СССР. Т. П. С. 459–462.



25

До 6 июня 1920 г. После выборов 6 июня 1920 г. парламент Германии стал называться не Национальным собранием, а райхстагом.



229

Шишкин В. А. Советское государство и страны Запада в 1917–1923 гг. Л., 1969. С. 362.



230

Ахтамзян А. А. Указ. соч. С. 139.



231

ДВП СССР. T.VIII. С. 675.



232

Подробнее см.: Ахтамзян А. А. Указ. соч., с. 186–195.



233

Из письма Крестинского Уншлихту, Чичерину, Литвинову и Сталину от 1 февраля 1926 г. АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 90, д. 50186, л. 6—11.



234

РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 3, д. 550, л. 1.



235

АВП РФ, ф. 0165, оп. 5, п. 123, д. 146, л. 92.



236

РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 3, д. 552, л. 4.



237

АВП РФ, ф. 0165, оп. 5, п. 123, д. 146, л. 113–118.



238

Центральное управление снабжения РККА.



239

АВП РФ, ф. 05, оп. 6, п. 5, д. 8, л. 3.



240

АВП РФ, ф. 05, оп. 6, п. 6, д. 8, л. 225–227.



241

ADAP, Ser. B, Bd.11,1. S. 237–238, 261.



242

Ibid. S. 262–265.



243

Тем самым была сделана попытка вывести эти отношения как из-под крыла дипломатических ведомств, так и отстранить скомпрометировавшее себя ГЕФУ.



244

АВП РФ, ф. 0165, оп. 5, п. 123, д. 146, л. 107.



245

АВП РФ, ф. 0165, оп. 6, п. 130, д. 182, л. 0041–0042.



246

АВП РФ, ф. 05, оп. 6, п. 6, д. 9, л. 127–128. ADAP, Ser.B, Bd.II, 1. S. 129–134.



247

Москва настояла на формулировке о безусловном нейтралитете, исключавшей упоминание о неспровоцированном нападении третьих стран на одну из участниц договора.



248

Берлин согласился с формулой отказа от участия в экономическом и финансовом бойкоте одной из участниц договора, организуемого третьими странами.



249

ДВП СССР. T.VIII. С. 250–252.



250

ADAP, Ser.B, Bd.11,1. S. 422–423.



251

Ibid. S. 260–261.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх