Глава 15

Красная Армия и Райхсвер: апогей сотрудничества

Начатый немцами еще в 1925 г. отход от затратных форм военно-технического сотрудничества после «гранатной истории» и скандала с «Юнкерсом» в более или менее определенной форме в начале 1927 г. был принят и Москвой, которая, — с учетом неудачной попытки в ходе визита Уншлихта навязать немцам широкомасштабную программу создания военной индустрии в СССР на деньги из военного бюджета Германии, — пошла на форсированную ликвидацию договоров с «Юнкерсом» и «Штольценбергом». Москва стала осознавать, что и безоглядное разыгрывание «польской карты», и игра на межведомственных противоречиях между германской дипломатией и райхсвером уже не приносят реальных результатов. Тем не менее с назначением военным министром В. Гренера взаимодействие между МИДом и военным министерством значительно улучшилось.

С другой стороны, Локарно, прием Германии в Лигу Наций, прекращение деятельности и роспуск 31 января 1927 г. Международной контрольной комиссии, созданной державами Антанты для контроля за разоружением Германии, окончательный вывод французских войск из Рейнской зоны (июнь 1930 г.), принятие «плана Юнга» о снижении Германией суммы выплаты ею репараций, а затем окончательное их аннулирование, означали однозначное стремление западных держав не допустить того, чтобы Германия в конце концов оказалась перетянутой на сторону СССР. Да и, объективно говоря, вся сумма иных факторов (принадлежность Германии к западному миру и в географическом, и в экономическом, и в политическом, и в философском отношении) свидетельствовала о том, что односторонняя ориентация Германии на Восток не могла продолжаться длительное время.

Одним словом, реинтеграция Германии в структуры Запада становилась реальностью. Москве же после полосы признаний пришлось пережить в 1927 г. ряд чувствительных неудач во внешней политике. Помимо того, что «Форвертс» в течение всего первого квартала 1927 г. на все лады смаковал тему тайных отношений Красной Армии с райхсвером, в феврале в Польшу перелетел советский летчик Клим, в мае с треском, после обыска «Аркоса» были разорваны дипотношения с Англией, в июне в Варшаве был убит полпред СССР П. Л. Войков, а осенью из Парижа был выслан советский полпред X. Г. Раковский.

В связи с этим Москве пришлось, в свою очередь, предпринять ряд внешнеполитических шагов, в том числе значительно нивелировать взаимоотношения с Германией и выдерживать в дальнейшем весьма умеренную и реалистическую линию. Это проявилось в урегулировании конфликта со Швейцарией, вызванного убийством в Лозанне в 1923 г. советского представителя В. В. Воровского (апрель 1927 г.); в участии советского представителя в работе подготовительной комиссии по созыву конференции по разоружению в Женеве, а затем и в самой конференции; в выдвижении на ней предложений о всеобщем и полном разоружении (ноябрь 1927 г.); в присоединении СССР к пакту Бриана-Келлога об отказе от войны как орудия национальной политики (август 1928 г.); в форсированном введении в действие этого пакта подписанием по инициативе СССР Московского протокола совместно с Польшей, Румынией, Эстонией и Латвией (февраль 1929 г.); в восстановлении отношений с Великобританией (октябрь 1929 г.), заключении договоров о ненападении с Польшей (июль 1932 г.) и Францией (ноябрь 1932 г.). При этом на сближение с Польшей и Францией повлияла также экспансия Японии в Северо-Восточном Китае. Манчжурский инцидент 18 сентября 1932 г. привел к активным военным действиям японской армии и, в конечном счете, к провозглашению 9 марта 1932 г. марионеточного государства Манчжоу-Го. Таким образом, опасность войны на два фронта была тоже одним из побудительных мотивов заключения пактов с Польшей и Францией. Это позволило руководству СССР сконцентрировать свои усилия на укреплении обороны на Дальнем Востоке.

Особое же внимание Москвы к Германии, несмотря на наличие широкой договорно-правовой базы их отношений, прошло пик своего развития. Этому способствовали и многочисленные неудачные попытки Коминтерна дестабилизировать обстановку как в Германии (март 1921 г., октябрь 1923 г.), так и в других странах (Эстония, Польша, Венгрия, Болгария) путем разжигания революции[313]. Москва поняла, что время революций прошло. В немалой степени на спад специфического интереса к Германии и интенсивности взаимоотношений Москвы с Берлином на фоне относительно устойчивых экономических взаимоотношений повлиял и уход со своих постов (в результате отставки или смерти) творцов «рапалльской политики». Так, после смерти германского посла Брокдорфа-Ранцау (август 1928 г.), с которым советского наркома иностранных дел связывали не только межгосударственные дела, но и «сердечные отношения», так называемый «фактор Чичерина» сильно ослаб. Начиная примерно с 1928 г., Чичерин стал постепенно отходить от дел, и оперативное руководство НКИД все более переходило в руки англо- и франкофила Литвинова[314]. Это означало, что советская внешняя политика теперь еще более определялась директивами «инстанции», члены которой постоянно ссылались на опыт Парижской коммуны. А философия «осажденной крепости» требовала наличия хорошо вооруженной и подготовленной, организованной армии. Поэтому военные отношения с Германией были поставлены на сугубо деловую, прагматическую основу: началось самое широкое изучение и внедрение опыта германской армии в РККА за счет обучения кадров в летной, танковой и химической школах райхсвера на территории СССР, посылки советских краскомов на длительное — до года — обучение в Германию, а также на маневры, полевые поездки и штабные игры райхсвера, привлечение германских преподавателей в академию им. Фрунзе. Отдельной темой, привлекавшей пристальное внимание военного руководства СССР, стало непременное участие советских специалистов в проводившихся в «Липецке», «Каме», «Томке» испытаний техники и отработке современных методов ведения боевых (наступательных и оборонительных) действий.

«Липецк»

Уже в 1926 г. Уншлихт докладывал Сталину о первых положительных результатах деятельности авиационной школы для советской стороны. Однако затем практически весь 1927 г. из-за скандальных разоблачений прессы («гранатная афера» и т. д.) авиашкола не функционировала в полную мощность, хотя несколько десятков советских летчиков прошли там летную подготовку. Работа школы начала набирать обороты с конца 1927 г., когда политические страсти улеглись и в целом было завершено оборудование школы (62 самолета, 213 пулеметов, 19 автомобилей, 2 радиостанции на январь 1929 г.). Соответственно увеличился и интерес к ней со стороны Москвы.

Однако уже 5 сентября 1929 г. в ходе официального визита в СССР начальника генштаба райхсвера генерала К. фон Хаммерштайна-Экворда Ворошилов жаловался, что «авиасредства школы устарели и неинтересны для нас. Эта техника нам ничего не дает. Германские фирмы имеют более современные самолеты». Хаммерштайн обещал расширить исследовательскую работу и увеличить в школе количество техники. Кроме того, Ворошилов настоятельно просил Хаммерштайна «повлиять на то, чтобы отношения представителей в школе были более нормальные и дружественные». Данная фраза говорит о том, что работа шла при отсутствии взаимного доверия, что весьма существенно для понимания атмосферы сотрудничества в Липецкой школе.

30 января 1930 г. Я. И. Алкснис, исполнявший обязанности начальника ВВС РККА, по указанию Ворошилова принял делегацию Миттельбергера (псевдоним — Мольт), отвечавшего в министерстве райхсвера за работу Липецкой школы. Миттельбергер-Мольт передал «сводку работ технического развития» авиационного дела в Германии. Часть перечисленного в документе оборудования было обещано прислать в Липецк для испытаний еще в 1930 г., а остальное, причем наиболее существенное оборудование — компрессоры авиамоторов для высотных (до 5–6 тыс. метров) полетов, спаренный W-образный мотор, перевернутый V-образный мотор, висячий 4-цилиндровый мотор, звездообразный мотор, средства предохранения бензо- и маслобаков от поражения пулей, радиосвязь типа «воздух-земля» — в 1931 году. Миттельбергер пригласил советских представителей на испытания авиатехники в Германию в 1930 г.

Он передал также «для сведения» копию своих письменных указаний «4-му отряду» на зиму-лето 1929–1930 гг. относительно проведения испытаний новых типов самолетов, их вооружения и оборудования.

В дополнение к этому документу он информировал своих советских коллег о расширении задач летной подготовки курсантов. Речь шла о дневных полетах отрядов истребителей-разведчиков и бомбардировщиков; одиночных ночных полетах; о ведении воздушных боев одноместных истребителей с другими типами самолетов для «окончательного разрешения спора» о роли, значении и месте одноместного истребителя среди других типов самолетов. На основе учебных воздушных боев в Липецке немецкая сторона намеревалась завершить «Наставления об истребительной авиации» и составить «Наставление о бомбардировочной авиации», а после выхода этих наставлений в свет — передать их советской стороне. Затем Миттельбергер вручил Алкснису список самолетов серийного производства и их технического обеспечения, подчеркнув, что этот жест — лишнее свидетельство того, что «он от нас ничего не скрывает». В свою очередь, немец настаивал на «полном взаимном доверии».

Алкснис в донесении Ворошилову предложил воспользоваться приглашением Миттельбергера поехать в Германию и передать немцам «сводку работ технического развития» советского воздушного флота (что и было сделано), ограничившись в ней, однако, лишь объектами, «не представляющими особого секрета». Он предложил также вручить немцу краткое сообщение о впечатлениях о поездке в Германию помощника начальника УВВС РККА С. А. Меженинова с указанием того, что тот в Германии видел «большие достижения в авиации, чем те, что немцы применяют в Липецке».

Весной 1930 г. (28 апреля — 7 мая) Алкснис и Меженинов по упомянутому приглашению прибыли в Байройт, где они присутствовали на военно-воздушной игре. В отчете высшему руководству РККА ими было отмечено, что в Липецке используется устаревшая авиатехника. Они предложили поставить перед заместителем начальника генштаба райхсвера генералом Миттельбергером в ходе его намечавшейся в мае 1930 г, «инспекционной поездки» в Москву и Липецк вопрос о том, чтобы уже «в ближайшее время <…> новые объекты техники воздушного флота» были предоставлены Липецкой школе. Отметив, что немцы едва ли будут увеличивать расходы и использовать в Липецке новую технику, ограничившись «школьной тренировкой своего личного состава на устаревшей материальной части», Алкснис и Меженинов предлагали выяснить через Разведупр РККА, не проводит ли немецкая сторона «воздушные опыты в области тактики и техники в Испании».

В ходе визита в СССР нового начальника генштаба райхсвера генерала В. Адама в ноябре 1931 г. Ворошилов, как и в беседе с Хаммерштайном в 1929 г., вновь жаловался на отсутствие в Липецке более современной техники. Он говорил Адаму:

«Мне известно, что в Германии уже есть моторы, работающие на тяжелом топливе, новые высотные измерительные приспособления, пушки и пулеметные установки на самолетах, усовершенствованные средства связи между самолетами и землей, высококачественная специальная аппаратура и т. п.»

Дабы сильней заинтересовать немцев, он поставил на повестку дня такие совместные работы как бомбометание и фотографирование с больших высот, стрельбы из крупнокалиберных пулеметов на различных высотах по земле и по воздушному противнику, использование осветительной службы при ночных полетах и т. д. Адам же, сославшись на ограниченность финансовых средств, признал справедливость упреков и пообещал… камеру-панораму со многими объективами, изготовленную на фирме «К. Цайсс», а также крупнокалиберные пулеметы. На ту же тему разговаривал с Адамом 10 ноября 1931 г. и заместитель Ворошилова Тухачевский[315].

В своей работе в Липецке немецкие военные исходили, безусловно, в первую очередь из собственных утилитарных интересов. Под руководством офицеров управления вооружений райхсвера и с привлечением технических специалистов соответствующих германских фирм-производителей в Липецке с 1927 г. проводились довольно интенсивные испытания новых боевых самолетов, авиационного оборудования и вооружения. Это позволило немцам подготовить там несколько (шесть — семь) типов самолетов, которые успешно прошли все испытания, считались годными для серийного производства и условно были приняты на вооружение райхсвера. Конкретно речь шла об истребителях, а также о самолетах-разведчиках ближнего и дальнего (их можно было использовать в качестве легких бомбардировщиков) радиусов действий. Немецкий исследователь О. Грелер считает, что в Липецке прошли испытания следующие типы самолетов: Хе-45, Хе-46, Хе-51, «Арадо 64–65», «Юнкере К-47», До-11[316].

По-настоящему интерес к научно-техническому опыту и испытательным работам немцев в Липецке у советской стороны проснулся где-то на рубеже 1927–1928 гг. Она организовала там небольшие рабочие группы из своих летчиков и инженеров-самолетостроителей, которые теперь уже на постоянной основе подробно знакомились с работами германских специалистов. Появились там и ведущие специалисты ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт). Они участвовали во всех технических испытаниях немцев вплоть до 1933 г., причем советские летчики испытывали немецкие самолеты в воздухе.

Советская сторона в 1930–1932 гг. также устраивала показ своей авиационной техники и вооружений (например, авиационный пулемет Дегтярева в июле 1930 г.), но лишь в сентябре 1931 г. в Тушине под Москвой была устроена широкая демонстрация советской авиатехники. Правда, по мнению немецких участников (Ф. Фельми, Х. Шпайдель, К. Друм, В. Виммер), это были в основном устаревшие модели. И хотя советские авиаконструкторы занимались разработкой новых типов самолетов (например, АНТ-14, АНТ-20, ТБ-1, ТБ-3, ТБ-4), немцам их старались не показывать. Причиной было очевидное нежелание демонстрировать то, что прогресс в советском авиастроении достигался во многом за счет элементарного освоения и тиражирования достижений иностранной, в том числе немецкой, технической мысли, хотя в этом, конечно, нет ничего предосудительного. В октябре 1932 г. «испытательный» период в Липецке закончился, в 1933 г. там проходили обучение лишь молодые немецкие летчики.

Итоговую картину относительно подготовки летного и технического состава для советских ВВС в Липецке составить сложно, хотя можно однозначно сказать, что научились у немцев в авиационном деле многому. Достаточно упомянуть, что советские летчики обучались на основе наставлений и инструкций, разработанных в Липецке. В декабре 1932 г. Фельми передал Меженинову около десятка наставлений по ведению боевых действий в воздухе. Что касается немцев, то всего в период с 1925 по 1933 г. в Липецке прошел подготовку более 120 немецких боевых летчиков и около 100 летчиков-наблюдателей (всего порядка 270 человек), причем последний выпуск был осуществлен летом 1933 г. Кроме того, примерно 220–230 летчиков-истребителей и летчиков-наблюдателей было подготовлено в самой Германии на основе уникального опыта, приобретенного в авиационной школе Липецка. Таким образом, по свидетельству немецкого генерала X. Шпайделя, к 1933 г. благодаря Липецку было подготовлено около 450 немецких летчиков различной квалификации[317]. Некоторые из них стали настоящими асами и прославились в годы второй мировой войны, действуя в том числе и на германо-советском фронте. Генералами «люфтваффе» стали прошедшие обучение в Липецкой школе X. Шпайдель, К. Штудент, X. Ешонек, В. Виммер, Э. Кваде, Г. Кастнер, О. Деслох и др.

«Казань»

В первой половине 1929 г. танковая школа приступила к практическому обучению. На первых 4-месячных курсах, с 15 марта по 15 июля, необходимое обучение прошел постоянный состав, а затем, с 15 июня по 15 ноября, и первая группа переменного состава, в которую входило 10 немецких и 10 советских курсантов. Учебная программа Казанской школы включала теоретический курс, прикладную часть и технические занятия. В рамках теоретического курса слушатели изучали типы танков и их общее устройство, конструкцию моторов, виды оружия и боеприпасов, тактику боевых действий танковых войск и вопросы взаимодействия, особенности материально-технического обеспечения (подвоза) на поле боя. Прикладная часть включала обучение езде по ровной и пересеченной местности и в различных условиях (днем, ночью с использованием фар и без них, при использовании дымов), форсирование водных преград по дну, обучение стрельбе и проведение боевых стрельб, отработку действий в составе подразделений (до роты включительно), способы взаимодействия с другими родами войск, вопросы управления в бою и на марше. На технических занятиях слушатели получали практику технического обслуживания и ремонта танков.

Школа состояла из четырех основных подразделений: учебные классы, испытательное отделение, технический отдел, бухгалтерия. Основные участки в начальный период работы танковой школы возглавляли капитан X. Пирнер (испытательное отделение), капитан Фр. Кюн (учебные курсы) и лейтенант Бернарди (переводчик). На постоянной основе в Казани работали инженеры фирм «Крупп», «Райнметалл», «Даймлер-Бенц», разрабатывавших первые немецкие танки. Материальной базой сначала служили шесть танков, поставленные «Крупном» по соглашению, заключенному в Москве в мае 1929 г. В мае 1930 г. в школу прибыли еще четыре легких танка (два танка фирмы «Даймлер-Бенц» и два английских танка фирмы «Карден-Ллойд»).

Начальником танковой школы был немец: в 1929 г. — подполковник В. Мальбрандт (директор Маркарт), в 1929–1932 гг. — Л. Риттер фон Радльмайер (директор Раабе), в 1932–1933 гг. — полковник И. Харпе (директор Хаккер)[318]. Он подчиняйся руководству райхсвера в лице руководителя «Центра Москва» и ВИКО Лит-Томзена и руководил административно-хозяйственной, учебно-строевой жизнью школы. В распоряжение начальника школы был выделен штатный помощник — комбриг Ерошенко, подчинявшийся советским инстанциям. В его функции входило оказание помощи немцам при решении всех текущих задач, а также урегулирование вопросов, связанных с работой и учебой в школе советского персонала. Затраты на 1929 г. для немецкой стороны составили 1,5 млн. м., в 1930 г. — 1,24 млн. м.

Занятия в танковой школе проходили планомерно в соответствии с учебной программой. Одновременно на курсах школы обучалось не более 12 немцев. Учеба продолжалась довольно долго. Два года в летнее время в России проходила практическая подготовка танкистов и одну зиму в Берлине — теоретические занятия. Каждый немецкий курсант осваивал навыки и механика-водителя, и командира танка, и радиста, и наводчика орудия. В 1929/30 гг. курсы закончили 10 немецких офицеров, в 1931/32 гг. — 11 и в 1933 г. — 9, то есть всего 30 человек. Некоторые из выпускников «Казани» стали впоследствии генералами, воевали на восточном фронте в годы второй мировой войны. Это В. Томале, Фр. Кюн, начальники школы Л. Р. фон Радльмайер, Ю. Харпе.

За этот же период (1929–1931 гг.) на курсах ТЕКО прошло обучение 65 советских офицеров. Это были строевые командиры танковых и мотомеханизированных частей РККА, преподаватели бронетанковых вузов и инженеры (танкисты, артиллеристы, радисты). В отличие от немецких курсантов их состав менялся ежегодно. Москва, учитывая важность непосредственного соприкосновения с иностранным опытом, старалась пропустить через школу максимальное количество курсантов. Так, летом 1932 г. на тактических занятиях с использованием трех танковых взводов РККА участвовало 100 человек. Тогда в Казани с инспекцией находился куратор школы, начальник инспекции № 6 генерал О. Лутц, его сопровождал знаменитый впоследствии X. Гудериан. В мае 1933 г. Гудериан в составе делегации Боккельберга вторично посетил СССР. Он осматривал тракторное и танковое производство в Харькове.

Для проведения строевых и тактических занятий и одновременно испытания техники в распоряжение ТЕКО была выделена рота в составе двух взводов танкеток Т-27 и одного взвода танков МС-1. Немцам было предложено в порядке компенсации привезти из Германии новый 3-тонный танк и 8-колесную плавающую бронемашину, что и было сделано.

Пожалуй, первым высоким визитером из Берлина на «Каме» в сентябре 1928 г. стал начальник генштаба райхсвера ген. В. фон Бломберг. Он остался довольным темпами подготовительных работ. Первая совместная оценка танковой школы была дана 5 сентября 1929 г. во время беседы наркома обороны СССР Ворошилова с новым начальником генштаба райхсвера генералом Хаммерштайном-Эквордом, прибывшим в Советский Союз с визитом.

Немец выразил удовлетворение состоянием дел и высказал пожелание,

«чтобы в Казани дальше все шло по-прежнему, как оно есть сейчас: производство опытов с одной стороны и обучение — с другой стороны. Но мы хотели бы увеличить число курсантов с 10 до 20, чтобы лучше использовать затраченный капитал».

Касаясь ранее сделанного советским военным руководством предложения о создании при школе научно-исследовательского отдела, Хаммерштайн заявил:

«Мы в Казани не хотим организовывать конструкторское бюро. Там имеются инженеры тех заводов, которые нам танки доставляют и которые ищут ошибки в их конструкции. Последние, в свою очередь, устраняются конструкторскими бюро соответствующих заводов в Германии <…> Было бы хорошо, — продолжил он, — если несколько русских инженеров работали бы с нами. Нам это было бы приятно, так как русские специалисты могли бы помогать и сами знакомиться с нашей работой. Кроме того, мы могли бы тогда обменяться теми чертежами и описаниями танков, которые имеются в (нашем) распоряжении — заграничные материалы — и ознакомиться с русскими танками».

Находившиеся в школе танки являлись опытными конструкциями и нуждались, по мнению генерала, в доработке и модернизации. Поэтому немецкие курсанты проходили не только теоретический курс по тактике, но и техническое обучение на германских заводах, поставлявших танки.

«Мы приветствовали бы, — добавил Хаммерштейн, — если из числа русских курсантов 2 или 3 человека участвовали бы в прохождении зимнего курса в Германии <…>»[319].

В отчете зам. начальника Управления механизации и моторизации (УММ) РККА И. К. Грязнова о работе курсов ТЕКО в марте 1932 г. отмечалось, что

«основная целеустановка Управления механизации и моторизации РККА в вопросе использования ТЕКО сводилась к тому, чтобы ознакомить командиров РККА с особенностями конструкции немецких боевых машин, изучить методику испытания материальной части, изучить методику стрелковой подготовки танкиста и приборы управления машинами и огнем в бою, изучить вопросы боевого применения танковых частей и попутно овладеть в совершенстве техникой вождения боевых машин»[320].

Изучение немецких чертежей, ознакомление с материальной частью немецких боевых машин и результатами испытаний позволили нашим инженерам практически использовать немецкий опыт. В советских танках Т-26, Т-28, Т-35 и БТ были применены элементы немецких конструкций (подвеска, сварные корпуса, внутреннее размещение экипажа, стробоскоп и наблюдательные купола, перископические прицелы, спаренные пулеметы, электрооборудование башен средних танков, радиооборудование, а также технические условия проектирования и постройки). Немецкая методика обучения стрелковому делу танкиста была использована при разработке «Руководства по стрелковой подготовке танковых частей РККА». На базе полученного опыта К. Б. Калиновский добавил к теории «глубокой операции» Триандафиллова использование подразделений средних и тяжелых танков для решения самостоятельных боевых задач. В результате после серии теоретических изысканий и испытаний в марте 1932 г. было решено создать мехкорпуса. Тогда это был настоящий прорыв в теории военного искусства. В конце 1932 г. — начале 1933 г. они были включены в состав Украинского и Ленинградского военных округов[321].

Не случайно в вышеупомянутом отчете Грязнова делался вывод, что

«в целом работа ТЕКО до сих пор еще представляет большой интерес для РККА как с точки зрения чисто технической, так и с тактической. Новые принципы конструкции машин и в особенности отдельных агрегатов, вооружение и стрелковые приборы, идеально разрешенная проблема наблюдения с танка, практически разрешенная проблема управления в танке и танковых подразделениях представляют еще собой область, которую необходимо изучать и переносить на нашу базу».

Поэтому и в последующие годы военное руководство СССР намеревалось использовать курсы в качестве исследовательской лаборатории для технического, тактического и методического усовершенствования командиров РККА. В 1932 г. на 6-месячные курсы было направлено 32 «отборных командира и инженера» (17 инженеров и 15 строевых офицеров). Основной упор как и прежде делался на изучение конструкции танка, техники управления танками в бою и техники стрельбы, а также на освоение методики обучения.

Для занятий с советскими слушателями из Германии были приглашены пять преподавателей, работали там и советские преподаватели (Г. В. Павловский, А. Г. Кравченко и др.). Кроме того, в постоянный состав ТЕКО в качестве помощников немецких инженеров были включены 5 советских аспирантов, которые должны были детально овладеть методикой и опытом работы и в последующем перенести это в РККА. Для бронетанковых вузов предполагалось приобрести у немцев учебные пособия и экспонаты. Таким образом, танковая школа в Казани в целом успешно справлялась со стоящими перед ней задачами, принося ощутимую пользу обеим сторонам.

Правда, Москва хотела большего. Поэтому 9 ноября 1932 г. Ворошилов, беседуя с преемником Хаммерштайна генералом Адамом, сказал:

«Я не могу поверить, что у вас нет большего, чем в Казани. Три года в Казани возятся и никакой новой материальной части. Все те же танки, что привезли сначала. Я говорил — шлите конструкторов — и Вы, и мы будем иметь танки».

На возражение Адама о возросших расходах и ограниченности финансовых средств райхсвера Ворошилов ответил:

«Я считаю, что мы можем многое улучшить в Казани, если ваши средства пойдут на технику и сама техника будет более реальной. Еще когда был здесь Хаммерштейн, я выдвигал перед ним необходимость прислать больше типов и конструкций. У нас есть уже промышленная база, но у нас пока мало людей-конструкторов. У Вас же люди есть, мы так и полагали, что Ваша сторона будет давать макеты, чертежи, проекты, идеи, конструкции, словом, что мы получим лаборатории и для Вас, и для нас».

Однако немцы остались верны ранее принятой линии и дальше испытания, доработки и модернизации имевшихся в Казанской школе тяжелых, средних и легких танков не пошли. Правда, как и было оговорено, в этих работах принимали участие советские инженеры и техники.

«Томка»

«Политическая пауза» в 1927 г. была использована для проведения необходимых строительных работ на химическом полигоне около ст. Причернавская, получившем название «Томка». С конца 1927 г. там были продолжены испытания, начатые «Гелой» в Подосинках под Москвой. Отрабатывались различные способы химической атаки, испытывались новые прицельные приспособления, созданные немецкой стороной, проверялась надежность средств химической защиты (противогазов и защитной одежды). На подопытных животных изучалось поражающее действие иприта; определялись наиболее эффективные способы дегазации местности, в том числе и с помощью крупповской разбрызгивающей колесной машины. В ходе совместных работ был освоен ранее неизвестный способ применения ОВ авиацией. Для этого на «Томке» было четыре самолета, пять полевых пушек, автотехника. Советские специалисты, «соприкоснувшись на практике с более высокой технической подготовкой немецких специалистов, в короткие сроки научились весьма многому».

Кстати, в «Подосинках» (Кузьминки) натурные испытания ОВ и средств защиты продолжались.

В апреле 1927 г. Фишман сообщал Уншлихту:

«<…> У нас уже есть большие количества иприта. И, кроме того, в соответствии с договоренностью с немецкой стороной небольшая фабрика для его изготовления должна быть установлена на научно-исследовательском химполигоне в Кузьминках»[322].

Рядом имелась и производственная база — завод «Красный богатырь», на котором налаживался тогда выпуск противогазов.

В 1928 г. испытания по военной химии проходили вполне успешно, об этом свидетельствуют сметы расходов за 1928 и 1929 гг. по «Томке», которую немцы именовали «общий опытный Институт». Так, если в 1928 г. расходы по договору для советской стороны составили около 122 тыс. руб., то уже в 1929 г. они возросли до 257 тыс. руб. Более чем двукратное увеличение инвестиций свидетельствует не только об увеличении объема работ, но и об усилении их интенсивности. Подтверждение этому — в отчете начальника IV (разведывательного) управления Штаба РККА Берзина от 24 декабря 1928 г.: «Химические опыты в «Подосинках», а затем в «Томке» дали положительные результаты и продолжение этих опытов в течение ближайшего года Химуправление признает целесообразным. Цель этих опытов — испытание новых приборов и методов применения ОВ (артиллерия, авиация, спец. газометы и т. п.), а также новые способы и средства дегазации зараженной местности». На 1 января 1929 г. были испытаны: цистерна для заражения местности, носимый прибор для заражения «Минимакс» и «Наг», прибор для выливания ОВ с воздуха, образцы дистанционных химических бомб, установка для наливки иприта, химические фугасы, рвущиеся в воздухе, приборы для дегазации, защитные костюмы-противогазы, приборы для электролитического определения иприта, средства лечения и профилактики ипритных поражений». Берзин рекомендовал продолжать опыты, обусловив при этом в договоре с немцами «возможность отказа от дальнейших опытов тогда, когда мы сочтем это необходимым»[323].

В первые два года совместные опыты в области химоружия проводились успешно и в целом оправдывали выделявшиеся на них средства (к концу 1928 г. немцы израсходовали около 1 млн. германских марок). Не случайно, в конце 1928 г. в 6 км. от «Томки» началось (и к 1931 г. в основном закончилось) строительство Центрального военно-химического полигона (ЦВХП) Красной Армии. Москва стремилась оборудовать его, по меньшей мере, так же, как и «Томку», однако, не объединять ЦВХП и «Томку». Немецкие специалисты были частыми гостями на ЦВХП. В 1929 г. немецкие расходы на «Томку» составили 780 тыс. марок. По мнению начальника ВОХИМУ Штаба РККА Фишмана, в 1929 г. темпы и эффективность работ несколько снизились, поэтому он постоянно настаивал на том, чтобы интенсивность испытаний и расходы немцев на них возрастали. С другой стороны, были объективные причины, не позволявшие интенсивировать исследовательские работы — это и недостаточная техническая оснащенность, и просчеты в предшествовавших разработках, и дефекты в изделиях.

5 сентября 1929 г. Ворошилов открыто сказал об этих проблемах на переговорах с генералом Хаммерштайном:

«В течение года «Томка» не дала того, что мы, согласно договора, ожидали. Ряд технических дефектов в приборах, присланных немцами, в частности взрыватель газовой бомбы, сделали их негодными. Бедность технических средств, которые немцы представляют на этот полигон, не оправдывает существование института. В первый год были серьезные опыты для обеих сторон, затем только опыты незначительного характера. <…> Это наводит на мысль, что здесь или недоразумение, или же нежелание вводить нас в курс новых и старых химических средств борьбы, которые рейхсвер имеет. Наша просьба заключается в усилении техники института, в пересылке разнообразной и новой аппаратуры. <…> Иначе существование института становится проблематичным»[324].

Хаммерштайн деликатно обошел эти проблемы, хотя и признал, что некоторые опыты (в частности, с дистанционным взрывателем) не привели к ожидаемым результатам. Просьба о поставках новой аппаратуры была им вежливо отклонена, потому что, по словам Хаммерштайна, «все, что мы имеем, все это находится в Томке». Правда, он признал, что в Германии ведутся лабораторные опыты по синтезу новых ОВ, но они держатся в секрете.

«Как только будут получены результаты, я даю гарантию, что эти результаты дойдут до Томки. У нас нет повода скрывать перед русской армией наши достижения», — заверил Хаммерштайн.

Действительно, начиная с 1928 г. в ведущих лабораториях Германии было опробовано около 10 тысяч различных химсоединений. Советская сторона знала об этих опытах, — один из заместителей Фишмана В. М. Рохинсон постоянно пропадал на «Томке», а в 1929 г. объездил несколько полигонов и лабораторий Германии. В 1930–1931 гг. в «Томке» прошли испытания газовой смеси «пфификус». Однако в основном испытания вплоть до 1933 г. проводились с уже известными ОВ ипритом и фосгеном (Gelb- und Grilnkreuz).

Аналогичной была реакция и на два других советских предложения. Первое касалось советского участия в научных работах, проводившихся в Германии. Для этого предлагалось направить советских специалистов по химии в качестве ассистентов немецких ученых. Хаммерштайн предложил сделать это в будущем, сославшись на необходимость получения предварительного согласия этих ученых.

Во втором предложении речь шла об организации общего института в Берлине, где обе стороны занимались бы научной работой, а полученные результаты испытывали в «Томке». Хаммерштайн ответил:

«Эта мысль хороша и это было бы очень полезно, будь то возможно. Но, первое — это стоило бы очень много денег и, второе — было бы трудно сохранить секретность. <…> Нам, кроме того, не удалось бы привлечь к участию в работах института наших лучших ученых, от которых мы зависим. Поэтому, я думаю, нам следует пока ограничиться тем, что мы оба в состоянии сделать. Что это, к сожалению, немного — в этом я вполне согласен с господином Фишманом, но, к сожалению, не вижу возможности расширения работ в настоящее время».

В советских архивах сохранился документ — проект создания специальной военно-химической лаборатории, научным руководителем которой должен был быть немецкий химик, а административным директором — представитель наркомвоенмора. К работе лаборатории должны были быть привлечены 5 ассистентов-немцев, а остальной персонал — укомплектовываться из советских специалистов. В документе говорится, что

«назначением лаборатории с привлечением крупных немецких специалистов по ОВ является:

1) Обучение наших работников методам научной работы немцев по военно-химическому делу.

2) Получение высокой научной консультации по особо сложным вопросам военно-химической техники.

3) Усовершенствование старых и открытие новых средств химической борьбы»[325].

Основное внимание в работе лаборатории должно было быть направлено на синтез новых препаратов, изучение действия ОВ на организм человека, выработку рациональных методов анализа ОВ, проверку технических условий для приемки ОВ, резины и активированного угля, а также на разработку новых дегазирующих веществ. Однако идею создания совместного химинститута в Берлине немцы отклонили.

Несмотря на отсутствие у немцев желания или возможности для расширения и углубления совместных работ у советской стороны дела в этой области шли не плохо, особенно если учесть, что пришлось начинать практически с нуля, поскольку имевшиеся в СССР заводы по выпуску боевых химических средств безнадежно устарели, а сохранившиеся после Первой мировой войны 400 тыс. химснарядов имели негодную рецептуру. Постепенно, пусть и с определенными задержками, но химическая промышленность в СССР развивалась. Если в середине 20-х годов был заложен первый завод по производству отравляющих газов («Берсоль»), то в 1931 г. их было уже четыре: Березняковский (иприт), Черноречье, Рубежная (фосген, дифосген), Угрешский (хлор).

Значительно пополнились и арсеналы химического оружия. Так, в проекте постановления СТО «О состоянии военно-химического дела» (май 1931 г.), говорилось, что в артиллерии в наличии имелось 420 тыс. новых боеприпасов, снаряженных ипритом, фосгеном и дифосгеном, и 400 тыс. старых химснарядов подлежали перезарядке. Были успешно испытаны дистанционные химические снаряды и новые взрыватели к ним. На вооружении авиации находились 8- и 32-килограммовые бомбы, снаряженные ипритом (для заражения местности) и 8-килограммовые осколочно-химические бомбы, снаряженные хлорацетофеном (для поражения и изматывания живой силы противника). На 1 мая 1931 г. в наличии было 7600 8-килограммовых бомб. До конца ода планировалось принять на вооружение 50- и 100-килограммовые химические бомбы дистанционного действия (иприт), курящиеся (арсины) и ударные кратковременного действия (фосген). Имелось также 75 комплектов выливных авиационных приборов ВАП-4, и до конца года планировалось поставить еще 1000 таких комплектов. Для снаряжения химических боеприпасов были оборудованы 2 разливочные станции общей производительностью свыше 5 млн. снарядов и бомб в год.

В 1930 г. и первой половине 1931 г. в РККА был проведен ряд крупных химических испытаний, на которых изучались и совершенствовались средства химической войны: ипритные и осколочно-химические снаряды, стойкие ОВ с использованием ВАПов, ядовитые дымы. На всех этих испытаниях проверялись противогазы различных конструкций. Химические войска РККА в 1931 г. состояли из пяти батальонов. Для них военно-химической службой Красной Армии только в 1930 г. были испытаны и переданы на вооружение ядовито-дымные шашки, дымовые шашки, прибор ВАП-4, ранцевый прибор для заражения, фильтр для огневых точек. В это же время в стадии войсковых испытаний находились разборный боевой противогаз, химическая боевая машина, химический фугас, дымприбор для танка, передвижной дымовой прибор, мортира СТО-КСА (35-миллиметровый миномет), новые рецептуры для ВАПов и химснарядов.

Достигнутые результаты были немалыми, но они были далеки от тех целей, которые ставились перед руководством РККА. Поэтому в упомянутом проекте постановления СТО говорилось:

«Учитывая исключительную важность средств химборьбы в современной войне, не ликвидированную в то же время отсталость химвооружения РККА и необходимость добиться решительного перелома в 1931 г. Комиссия Обороны постановляет: Президиуму ВСНХ <…> 2. Приравнять капитальное строительство по хлору, сере, мышьяку и отравляющим веществам к ударным наравне со строительством военной промышленности и обеспечить выполнение в срок заказов на оборудование, завоз импортного имущества, необходимые стройматериалы, рабсилу и техперсонал. Особо усилить темпы строительства по противогазу в целях скорейшего обеспечения потребностей не только РККА, но и гражданского населения».

Это в определенной степени проясняет Неудовлетворенность Москвы темпами и результатами военно-химических испытаний в «Томке».

Поэтому не случайно в ноябре 1931 г. в беседе с начальником генштаба райхсвера генералом Адамом Ворошилов неоднократно подчеркивал, что

«и здесь немецкая сторона могла бы шире поставить исследовательские работы, ввезти для испытания больше всяких средств и активных, и пассивных- <…> В «Томке» есть возможность Вам заниматься опытной работой, как нигде в Европе. Давайте и Вы, и мы этим пользоваться. Мы даем Вам необходимые условия и просим взамен также конкретную материальную компенсацию»[326].

В связи с этим Фишман в беседе с Фишером в Москве в апреле 1932 г. даже запретил проведение опытов на местности, и они проходили в лаборатории. На переговорах в октябре он заявил, что весь 1932 г. прошел даром, поскольку немцы занимались в основном совершенствованием уже известных химических средств поражения.

Свое существование «Томка» прекратила летом 1933 г., тем самым завершив целую главу советско-германских «военно-технических контактов». Это сотрудничество в области военной химии следует оценить как последовательное, плодотворное и взаимовыгодное. Его основным итогом для СССР было то, что менее чем за 10 лет Красная Армия сумела создать собственные химвойска, организовать научные исследования и испытания, наладить производство средств химического нападения и защиты и, таким образом, встать в области военной химии вровень с армиями ведущих мировых держав. В СССР появилась целая плеяда талантливых военных химиков-специалистов по химзащите: В. Аборенков, Д. Балабанов, М. Дубинин, А. Королев, А. Мельников, В. Патрикеев, А. Прокофьев, П. Сергеев, П, Скворцов, В. Ткач, П. Шепелев[327].

Обучение краскомов в Германии

После 1926 г., когда впервые на академических курсах райхсвера (фактически академия германского генштаба) обучались преподаватели академии им. Фрунзе Свечников и Красильников, командировки краскомов на учебу в Германию стали регулярными. В ноябре 1927 г. впервые на длительный срок в Германию для изучения современной постановки военного дела выехали командующий СКВО командарм 1 ранга И. П. Уборевич (на 13 месяцев), начальник Академии им. Фрунзе комкор Р. П. Эйдеман и начальник III управления Штаба РККА комкор Э. Ф. Аппога (оба на 3,5 месяца). Они регулярно посылали Ворошилову доклады о своей учебе в Германии.

Ворошилов в письме-инструкции Уборевичу в декабре 1927 г. напоминал о «линии поведения»: «добрососедские отношения надо поддерживать. Но ни в коем случае не следует ангажироваться перед офицерами Р. В.» Он напоминал, что вопрос о приезде представителей райхсвера в СССР, о чем, видимо, у Уборевича (немцы дали ему псевдоним Ульрих) были разговоры, «входит в компетенцию инстанции». Для ведения подобных переговоров в Берлине находился военный атташе Лунев, а основной задачей Уборевича была учеба. Дополнительно к инструкциям и заданиям Штаба РККА Ворошилов рекомендовал собрать материал относительно взаимодействия родов войск, а также сухопутной армии и флота («Немцы критиковали, и не без основания, наши одесские маневры, особенно совместные действия с флотом. Надо изучить постановку этого дела у немцев»); организации и применения кавалерии; организации тыла в мирное и военное время, укрепрайонов, быта немецкой армии, дисциплинарной практики, а также материал по вопросам политико-просветительной работы и ее методам.

Уборевич, Эйдеман и Аппога слушали лекции, решали вместе с немецкими слушателями военные задачи, посещали казармы, знакомились с зимним обучением во всех частях войск, видели и испытывали все технические достижения, применявшиеся в райхсвере, знакомились с организацией управления армией и ее снабжения. 17 декабря 1927 г. все трое нанесли визит вежливости Зекту в знак признания его роли в налаживании советско-германских, в том числе военных, отношений.

Результаты командировки Эйдемана и Аппога, вернувшихся из Германии в конце марта 1928 г., обсуждались на совещании РВС СССР под председательством С. С. Каменева в апреле 1928 г. Было решено использовать немецкий опыт в организации учебы комполитсостава РККА и штатно-организационной структуры частей и подразделений.

В апреле 1928 г. Уборевич участвовал в штабных учениях райхсвера под руководством Бломберга, в которых отрабатывались совместные действия райхсвера и РККА против польско-французского альянса(!). В итоговом докладе о своем 13-месячном пребывании в Германии Уборевич подробно описал учебу, маневры, полевые поездки, пребывание во всех родах войск. Ему удалось довольно близко познакомиться с оперативными, тактическими, организационными, техническими взглядами немцев на современную армию, методику подготовки войск, постановку образования и службу генштаба.

По сообщению Уборевича, общие установки военно-технического обеспечения райхсвера включали в себя:

а) разработку усовершенствованных образцов вооружений,

б) подготовку промышленности для их быстрого изготовления,

в) проведение испытаний этих образцов и обучение при этом части офицеров и личного состава,

г) широкое использование военного производства ряда зарубежных стран (Швеция, Голландия, Испания, США, Англия, Чехословакия).

Уборевич отметил, что офицеры райхсвера длительное время изучали в США химическое дело, знакомились там с последними моделями танков, а осенью 1927 г. в США выезжал генерал Хайе. Кроме того, немцы имели доступ к танковым и авиационным маневрам в Англии. Он указал также на ряд перспективных, прошедших испытания видов вооружений в авиации, (истребитель «хайнкель», бомбовозы «рорбах», самолеты «юнкерс»), зенитной и противотанковой артиллерии, химии, танковом деле (тяжелые и легкие танки), связи.

Уборевич писал, что

«немцы являются для нас единственной (выделено мною. — С. Г.) пока отдушиной, через которую мы можем изучить достижения в военном деле за границей»,

и что

«немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас». Уборевич заключал, что «центр тяжести нам необходимо перенести на использование технических достижений немцев, и, главным образом, в том смысле, чтобы у себя научиться строить и применять новейшие средства борьбы»[328].

Кроме того, отмечал Уборевич, генерал Людвиг и майор Бешнит, отвечавшие за вооружение райхсвера, касательно технической помощи Красной Армии предлагали «решать каждый отдельный вопрос» совместно.

По оценке Крестинского в письме Сталину 28 декабря 1928 г.:

«Уборевич и его товарищи пробили брешь».

Им в райхсвере

«<…> были открыты почти все двери, за исключением лишь абсолютно секретных вещей».

В 1929 г. Уборевич был назначен начальником вооружений РККА в ранге зампреда РВС.

В декабре 1928 г. для длительной стажировки приехала новая группа в составе пяти красных командиров (трое на год и двое на полгода). Это были И. Э. Якир, Зомберг, Степанов (соответственно: командующий Украинского военного округа (УВО), командир шестого корпуса, начальник отдела I (оперативного) управления Штаба РККА), а также Н. И. Лацис и Р. В. Лонгва. После завершения — к 15 мая 1929 г. — обучения на III курсе им были показаны занятия по боевой подготовке, кавалерии и пехоты, а Лацису и Лонгве — еще и артиллерии. В июне 1929 г. Лацис и Лонгва вернулись в СССР.

Якир, как в свое время Уборевич, еженедельно посылал отчеты о ходе обучения, увиденном и т. д. Эти отчеты докладывались Ворошилову. Кроме того, Якир периодически посылал личные письма Ворошилову. Якир, Степанов и Зомберг завершили свое обучение в Германии в декабре 1929 г. При отъезде Якира из Германии президент Германии фельдмаршал Гинденбург вручил ему книгу прусского фельдмаршала А. фон Шлиффена о битве под Каннами с дарственной надписью.

В 1930 г. в длительную учебную командировку в Германию выезжала группа краскомов в составе Э. Д. Лепина, М. Н. Драйера и Э. Я. Админа. С декабря 1930 г. по июнь 1931 г. на II и III академических курсах райхсвера обучались командующие Северокавказским военным округом (СКВО) Е. П. Белов и Среднеазиатским военным округом (САВО) П. Е. Дыбенко, Белорусским военным округом (БВО) А. И. Егоров и другие.

Судя по записям советника германского посольства в Москве Ф. фон Твардовского от 25 ноября 1931 г., добытым ОГПУ «агентурным путем», в следующем учебном году четыре краскома, как и прежде, были «допущены на пятимесячные курсы», то есть собственно учеба проходила в 1932 г. В это же время было намечено пропустить еще 6–7 краскомов через четырехнедельные курсы экономической мобилизации и, — с согласия начальника генштаба райхсвера генерала Адама, — 6 — 10 командиров должны были пройти в Германии полугодовой курс обучения военному железнодорожному делу.

Выехавшие в декабре 1932 г. в Германию четыре краскома (командующий Сибирским военным округом (СВО) М. К. Левандовский — руководитель, комкор И. Н. Дубовой, В. М. Примаков, С. С. Урицкий) пробыли в Германии более полугода и покинули Германию в июле 1933 г. Примаков по возвращении написал книгу «Тактические задачи германского генерального штаба». Это была последняя группа советских краскомов, обучавшаяся в Германии. Политическая ситуация в Германии к тому времени сильно изменилась: к власти пришел А. Гитлер, была развернута ожесточенная антисоветская кампания. Соответственно «политическому моменту» были выдержаны почти все доклады и письма Левандовского Ворошилову, в которых он, помимо подробного изложения обстановки, описания занятий и посещений военных училищ в Дрездене, Ютеборге, Мюнхене, Ганновере, Вюнсдорфе, Куммерсдорфе, сравнивая боевую выучку РККА и райхсвера, подводил Ворошилова к выводу о том, что «германская армия на сегодняшнем ее этапе не является показательной для нашего командира». Подобный вывод однако заставляет сильно усомниться в правдивости и искренности Левандовского, ибо в противном случае ставит под сомнение меру его компетентности как командующего округом. Скорее всего, здесь имеют место и обида за Красную Армию, и комплиментарность в угоду наркому, и неприятие режима Гитлера. Тем более, что в письме Ворошилову от 10 апреля 1933 г., подписанном членами всей группы (в том числе и Левандовским, а также советским военным атташе в Германии В. Н. Левичевым) по итогам посещения нескольких различных военных школ рейхсвера, читаем:

«<…> В области моторизации артиллерийского оружия и средств связи немцы стоят гораздо выше, чем это нам показывают <…>. Наши вузы являются кузницей массового производства, у них — поштучного — строго по заказу <…>. У нас в школах есть тенденция самоподготовку превращать в коллективную, бригадную подготовку. Для командира же совершенно необходимо воспитать навыки к самостоятельной работе. В немецкой школе на это делается большой упор, и действительно получают в результате вполне самостоятельных командиров»[329].

Взаимные поездки на полевые, тактические занятия и маневры РККА и райхсвера начиная с 1927 г. и по 1933 г. включительно обмены военными делегациями носили регулярный характер. Причем делегации и райхсвера и РККА возглавлялись лицами, облеченными большими полномочиями. С советской стороны в июле 1927 г. в Германии с визитом находился заместитель Председателя РВС И. С. Уншлихт, в 1930 г. — начальник Черноморского Флота В. М. Орлов, заместитель Председателя РВС и начальник вооружений И. П. Уборевич, в 1932 г. — заместитель Председателя РВС и новый начальник вооружений РККА М. Н. Тухачевский. В 1928 г. в СССР выезжали заместитель начальника генштаба райхсвера полковник У X. фон Миттельбергер (май) и начальник генштаба генерал В. фон Бломберг (август — сентябрь); в 1929 г. — новый начальник генштаба генерал К. фон Хаммерштайн-Экворд; в 1930 г. — полковник X. Хальм и генерал и В. Хайе, а также инспектор транспортных войск райхсвера, полковник О. фон Штюльпнагель; в 1931 г. — преемник Хаммерштайна генерал В. Адам; в 1933 г. — начальник вооружений генерал А. фон Боккельберг. Руководители делегаций встречались с высшим военным руководством принимавшей стороны.

После отставки Зекта, являвшегося не только крупной военной, но и, безусловно, значительной политической фигурой Германии, райхсвер по-прежнему возглавляли лица, стремившиеся сохранять дружественные отношения с Советской Россией, но они были и «калибром поменьше», нежели Зект, да и их отношение к большому восточному соседу становилось все более прагматичным. Поэтому от обсуждения политических вопросов в ходе многочисленных контактов с советскими партнерами они старались уходить. И хотя советские представители, учитывая «особость» офицерского корпуса Германии, постоянно пытались заводить разговоры на политические темы и будировать проблему военной угрозы для Германии и СССР со стороны Польши, Франции и Великобритании, те с завидной постоянностью уходили от этого обсуждения. В конце концов стороны сконцентрировались на сугубо практических вопросах военного строительства, решая при этом свои собственные задачи. Вместе с тем, несмотря на нараставшую уже тогда в СССР подозрительность к иностранным специалистам, отношения между советскими и германскими офицерами, а также между специалистами военной промышленности складывались по-разному — от крепкой дружбы (Бломберг — Уборевич) до устойчивой неприязни.

В 1927 г. на маневрах и тактических занятиях райхсвера участвовало восемь красных командиров[330], в полевых поездках — трое[331] и трое (Уборевич, Эйдеман и Аппога) обучались в военной академии. Всего 14 человек. Причем еще 31 мая 1927 г. Лит-Томзен в связи с усиливавшимся нажимом западных государств на Германию заявил представителю РВС, что, во-первых, «с согласия Хайе и одобрения Штреземана» представителей РККА приглашали «принять участие в маневрах открыто и в красноармейской форме», и, во-вторых, МИД и военное министерство «хотели бы, чтобы отношения между армиями стали более тесными»[332]. Через два месяца, в конце июля 1927 г. Дирксен записал, что на осенних маневрах в СССР офицеры райхсвера также будут «носить военную форму», а их «участие является официальным и служебным». Иными словами, с 1927 г. игра в переодевание закончилась, и отныне эта область военных контактов была легализована полностью.

Примечательно также и демонстративное внимание, проявленное к советским командирам в ходе их пребывания в Германии со стороны офицеров райхсвера. Был, правда, один эпизод небрежного и даже вызывающе неприязненного отношения к группе саперов (Триандафиллов, Жигур, Лунев) в присутствии швейцарских и венгерских военных представителей. В целом, однако, это не могло смазать общего позитивного настроя райхсвера к представителям РККА. От райхсвера в СССР в 1927 г. по приглашению советского правительства на осенних маневрах РККА близ Одессы, под Новороссийском и на Раевских маневрах присутствовали 6 офицеров[333], 9 человек выезжали в учебные центры, 2 участвовало в испытаниях химоружия, 2 — в полевых поездах и 4 офицера находились в СССР для изучения русского языка, всего — 23 человека. В докладе полковника Хальма о состоянии РККА в 1927 г., добытом органами ОГПУ, отмечалось наличие на высших должностях «ряда способных, тактически хорошо подготовленных людей», а также их сметливость, «исключительная молодость и свежесть». (Возрастной ценз комсостава РККА: командующий военным округом — 35–40 лет, комдивы — 34–42 года, ком. полков — 30–38 лет).

Хальм отмечал:

«Старые офицеры царской армии были малозаметны. Евреи находятся большей частью в высших штабах на таких должностях, которые требуют наибольшей интеллигентности. Технические средства (большие воздушные силы, связь, моторизация легкой артиллерии, дымовые завесы, броневые поезда, зенитная артиллерия, противогазы и т. д.) применялись умело. Но не было танков, броневых машин, звукометрических и оптических приборов».

Вывод, который сделал Хальм, был следующим:

«Русская армия является фактором, с которым весь мир с настоящего времени должен считаться»[334].

В 1928 г. в Германию были направлены, как минимум, две группы красных командиров. В одну входили Эйдеман, Аппога, Тодорский и Корк, в другую — Якир, Федько и Бобров. Корк сопровождал первую группу краскомов в качестве советского военного атташе в Германии, сменив на этом посту Лунева.

По оценке начальника Разведупра Берзина, до начала 1928 г. отношение немцев к сотрудничеству было выжидательным и «довольно прозрачно отражало все те колебания между Востоком и Западом, которые наблюдались в германской внешней политике». Берзин считал, что военное сотрудничество с Советским Союзом было «козырем» для германской дипломатии в переговорах с Францией и Англией. Но после начавшегося в 1928 г. англо-французского сближения и краха надежд германских руководителей на благоприятное решение репарационного вопроса, а также вопроса о выводе франко-бельгийских войск из Рейнской зоны, новое руководство райхсвера предприняло ряд шагов по активизации сотрудничества с РККА, направив в СССР «для изучения возможностей сотрудничества» Миттельбергера и Бломберга и передав через советского военного атташе в Берлине Корка новые предложения об урегулировании и расширении сотрудничества обеих армий. Помимо организационных вопросов по школам (замена в школах немецких офицеров запаса на офицеров активной службы, посылка в Казань «новых тяжелых и средних немецких танков последней конструкции», доставка для «Томки» из Германии химических снарядов и 4 полевых гаубиц для опытной стрельбы, а также радиостанций «для увязки работы танковой школы в Казани и Липецкой школы»), которым, Москва придавала большое политическое значение, было предложено «постепенное сближение морских штабов обоих государств» (визиты представителей флотов); взаимоувязка разведывательной деятельности обеих сторон против Польши, обмен разведданными и встреча руководителей разведок обеих армий; совместная работа конструкторов в области артиллерии и пулеметного дела; продолжение практики взаимных командировок офицеров.

Заместитель Бломберга полковник Миттельбергер в ходе своей поездки в СССР в мае 1928 г. специально занимался оценкой способностей и политических взглядов советских командиров. В отчете он особое внимание уделил начальнику Штаба РККА Тухачевскому (он занимал этот пост с ноября 1925 г. по май 1928 г.), охарактеризовав его как умного и честолюбивого человека.

«Общеизвестно, — писал Миттельбергер, — что он является коммунистом лишь по оппортунистическим причинам. Здесь отдают должное и его личному мужеству, и способности рискнуть и отойти от коммунизма, если в ходе дальнейшего развития событий ему это показалось бы целесообразным».

На случай переворота в СССР в Берлине отводили решающую роль Красной Армии. Миттельбергер отмечал, что в Советском Союзе наблюдался отход армейских офицеров от коммунистической идеологии. Миттельбергер полагал, что интенсивный экономический товарообмен Германии с СССР будет способствовать их политическому сближению, и Германия в союзе с СССР обретет настолько «огромный вес», что сможет освободиться от оков Версаля без особого сопротивления держав Антанты.

С 19 августа по 17 сентября 1928 г. в СССР по приглашению советского правительства находилась делегация во главе с начальником штаба райхсвера Тэломбергом. В состав делегации входили генерал Э. фон дем Бусше-Иппенбург, командиры полков полковники Фр. Кохенхаузен, Э. Кестринг, майор В. Бешнит (разведка), капитаны X. Хельмих (разведка), О. Хартман (контрразведка) и К. Галленкамп (адъютант Бломберга). Целями визита были осмотр военных школ в Казани, Липецке, а также «Томки», установление личных контактов с ведущими руководителями РККА и изучение Красной Армии. В ходе осмотра «Томки» был выработан совместный протокол о дальнейшем расширении действовавшей там установки и проведении опытных работ с газами. Отметив хорошее состояние школ и их практическое значение для подготовки кадров, Бломберг подчеркнул, что основную выгоду от работы школ получили, конечно, немцы. Затем делегация Бломберга присутствовала на воздушных маневрах под Гомелем и на маневрах УВО под Киевом. В Москве и Ленинграде Бломберг встретился практически со всеми руководителями РККА (наркомвоенмор Ворошилов, начальник Штаба РККА Шапошников, начальник УВВС Баранов, начальник ВОХИМУ Фишман, новый командующий ЛВО Тухачевский, зам. командующего УВО Блюхер). Он очень высоко оценил всех лидеров РККА.

Переговоры с Бломбергом Ворошилов начал с «польского вопроса», сказав буквально следующее:

«Не только от имени Красной Армии, но и от имени правительства Советского Союза я хотел бы заявить, что в случае нападения Польши на Германию Россия готова оказать любую помощь. Может ли Советский Союз в случае нападения на него Польши рассчитывать на Германию?»

Ворошилов подчеркнул, что данный вопрос для СССР решающий. Бломберг дал уклончивый ответ, сославшись на то, что это является «вопросом большой политики, которая находится в компетенции политических ведомств». О Тухачевском (ему в ту пору было 35 лет) он записал, что его отставка с поста начальника Штаба РККА объясняется несогласием правительства с его высказываниями о превентивной войне против Польши и опасениями, что он мог бы возглавить переворот в СССР.

Особый интерес представляют записи Бломберга об РККА. Общее впечатление — «весьма благоприятное», Красная Армия стала «фактором, с которым следует считаться. Дружба с Красной Армией может принести только выгоду. Уже сегодня она является для Польши значительным противником». Бломберг отметил, что Красная Армия придает «самое большое значение сотрудничеству с райхсвером». Обучение краскомов в Германии он рассматривал в качестве «справедливого эквивалента» за возможность содержать в СССР школы райхсвера. Бломберг пометил, что и райхсверу есть чему поучиться у РККА (вооружение войск, саперное дело, понтонирование, химоружие, ВВС и т. д.). Ворошилов просил Бломберга увеличить количество краскомов, обучавшихся на академических курсах райхсвера, до пяти человек и послать еще десять человек для обучения в технических и артиллерийских войсках, сославшись на то, что в СНК СССР не было единства относительно размещения в СССР пехотной и танковой школ, и ему с трудом удалось отстоять эти школы. Поэтому было бы справедливым, аргументировал Ворошилов, если бы райхсвер вступился перед своим правительством за посылку стольких краскомов в Германию.

Сей факт примечателен тем, что в документе на имя Сталина от 28 февраля 1928 г. Ворошилов, прося разрешения на приезд полковника Митгельбергера в СССР, выдвинул следующий аргумент: «Поскольку немцы дали возможность прибыть в Германию на учебу соответствующим работникам РККА — тт. Уборевичу, Эйдеману, Аппоге, — мы не имеем формального повода не удовлетворить просьбу немцев». Это свидетельствует о том, что в высшем руководстве СССР и ВКП(б) все же были, и притом немалые (пускать — не пускать) сомнения, если даже Ворошилову приходилось использовать подобные аргументы для убеждения Сталина.

Бломберг пробыл начальником генштаба райхсвера около двух лет. В июле 1929 г. он был назначен командующим военного округа в Восточной Пруссии.

Крестинский, убеждая Ворошилова в письме от 21 июля 1929 г. в необходимости продолжения сотрудничества РККА с рейхсвером и подчеркивая неизменность отношения как германских политиков, так и военных к СССР, относительно Бломберга писал:

«Уходит Бломберг — наш друг. На его место назначается Гаммерштейн[335]. Гаммерштейн находился под влиянием людей, к нам дружелюбных. Есть все основания считать, что он разовьется в такого же дружественного человека, как Бломберг»[336].

В записке в Политбюро ЦК ВКП(б) и Сталину, составленной в марте 1929 г., Ворошилов поставил вопрос о направлении на летне-осенний период 1929 г. в Германию 8 офицеров (командующий БВО Егоров, командир 1-го стрелкового корпуса Калмыков, помощник начальника ВВС РККА Меженинов, начальник 1-й Ленинградской артшколы Федотов, начальник артиллерии МВО Розынко, комдив 24-й дивизии Даненберг, командир 40-го полка Катков и командир 15-го полка Венцов. Все кандидатуры были утверждены наркомвоенмором и Политбюро). Еще трое (Якир, Зомберг и Степанов) обучались на III курсе в райхсвере и должны были также участвовать в полевых поездках, маневрах и тактических занятиях соединений райхсвера. В свою очередь, немцы намеревались командировать в СССР в 1929 г. также 8 офицеров и еще 4 инспекторов инженерных войск сроком на один месяц для участия в полевых занятиях РККА.

18 февраля 1929 г. военный министр Гренер и министр иностранных дел Штреземан договорились о посылке в 1929 г. 52 человек в Липецк, 11 человек в Казань, «необходимого» персонала на «Томку», 14 человек на маневры, одного опытного штабного офицера на полгода и 5 человек для изучения русского языка. Иными словами, в 1929 г. в СССР для обучения и проведения испытаний от райхсвера выезжало почти 90 Человек. И это помимо постоянно действовавшего в школах райхсвера и в «Центре Москва» персонала, а также представителей германских военнопромышленных фирм.

Германский штабной офицер полковник X. Хальм в 1926 г. и в 1927 г. дважды побывал в СССР на осенних маневрах РККА. 15 сентября 1929 г. началась его вторая полугодовая «миссия» в Москве в качестве советника по всем тактико-оперативным вопросам. Об этом упоминается в беседе Ворошилова с Хамерштайном от 5 сентября 1929 г. В своем отчете от 2 ноября 1929 г. о военной академии им. Фрунзе, составленном на основе трехнедельного пребывания в ней (5 — 26 октября 1929 г.), он, отметив несколько хорошо подготовленных фигур из числа руководства и профессорского состава академии (Р. П. Эйдеман, А. А. Свечин, А. И. Верховский, И. И. Вацетис, Ф. Ф. Новицкий и др. — почти все служили в царской армии), невысоко оценил работу академии в целом, поскольку «на самых ответственных преподавательских постах» академия не располагала профессорско-преподавательским составом с опытом руководства соединениями всех родов войск в мирное либо в военное время. Гражданская же война в этом смысле не могла сравниться с масштабами современной войны. По заключению Хальма, «надо было бы вести прежде всего подготовку руководителей по другому руслу». А пока слушатели академии по завершении обучения уходили в армию без хорошо «натренированных способностей командира». Иными словами, самая главная задача академии — подготовка офицеров генштаба и командиров высшего звена — оказывалась невыполненной. Копия отчета германского офицера хранится в РГВА, и, судя по всему (Ворошилов и Хальм дружили), была передана самим Хальмом. Возможно, однако, что она была добыта «агентурным путем». К мнению Хальма в Штабе РККА прислушивались. В 1930 г. в Академии в качестве преподавателей военной истории 2–3 курсов начали работать майоры Фр. Паулюс (будущий генерал-фельдмаршал), К. Бреннеке и Г.-Х. Райнхардт. По распоряжению военного министерства Германии они в течение трех лет, с 1930 по 1933 гг., работали в СССР в качестве военных советников. Занятия по тактической подготовке в Академии вели подполковник. В. Кайтель (Кейтель) и майор В. Модель (оба — будущие генерал-фельдмаршалы)[337].

На заседании германского кабинета 20 февраля 1930 г. военный министр Гренер информировал, что в 1929 г. на маневры каждая из сторон направила по 12 офицеров. В «Центре Москва» тогда было занято, 5 немецких служащих; в авиационной школе: один руководитель, семь преподавателей, 85 человек постоянного персонала, в том числе советские представители, на время обучения (15 мая — 15 октября) ежегодно приезжали еще 52 человека; в танковой школе: водитель, один преподаватель, 20 постоянных служащих, обучение в период с 1 мая по 1 ноября ежегодно проходили 10 офицеров; на «Томке» насчитывалось 33 человека, в основном химики (1 руководитель, 1 врач, 31 служащий). В 1929–1930 гг. общие расходы военного министерства на эти 4 объекта составили 6,7 млн. марок, в 1930–1931 гг. — 5,29 млн. марок.

В августе — сентябре 1929 г. Хаммерштайн во главе небольшой делегации — «группы Хаммерштайна-Кюленталя»[338] почти 6 недель(!) по приглашению советского правительства находился в СССР. Он осмотрел райхсверовские «объекты» в Липецке, Казани и «Томку», а также несколько советских военных объектов, в т. ч. Центральный военный химический полигон (ЦВХП) в Шиханах (близ г. Вольска), почти две недели провел на осенних маневрах УВО под Киевом. В Казани Хаммерштайна сопровождал начальник Артиллерийского управления РККА Г. И. Кулик, в «Томке» и в Шиханах — начальник ВОХИМУ РККА Я. М. Фишман.

В Москве 5 сентября 1929 г. состоялись продолжительные переговоры Ворошилова с Хаммерштайном и Кюленталем.

Подход Ворошилова был сугубо прагматичным. На деликатно высказанное Хаммерштайном пожелание «предупреждать такие вещи, которые немецкой армии затруднили бы дружбу с Красной Армией», — он имел в виду тему о невмешательстве во внутреннюю политику, а также поддержку из Москвы деятельности КПГ и III Интернационала, — Ворошилов коротко заявил:

«Нам незачем впутывать III Интернационал или партии к нашим чисто деловым отношениям. Мы стоим на почве деловых отношений и кроме обоюдовыгодных вопросов никаких других обсуждать не можем и не должны».

Он поднял практически все волновавшие его вопросы, — здесь и деятельность школ, включая пополнение их оборудования современными моделями танков, самолетов, и использование результатов опытных работ, проводившихся немцами в Казани и Липецке для советского танко- и самолетостроения, и организация технической помощи «по артиллерийской линии», включая приглашение немецких спецов на советские оборонные заводы, и организация при их помощи КБ. Он просил предоставить все чертежи артиллерийских систем и танков, а также «возможность ознакомиться со всей работой по танковому вопросу во всем его объеме, как она проводится в Германии» за «соответствующие компенсации». В этой связи был поднят вопрос о сотрудничестве с «Круппом».

Ворошилов предложил «иначе организовать посылку советских комкоров для обучения в Германию. Если раньше интерес был к военной подготовке в общем, то теперь речь шла о том, чтобы создать несколько специализированных групп (общевойсковую, артиллерийскую, военного сообщения и т. д.) по два — три человека с обеспечением доступа «во все части и учреждения райхсвера по соответствующим специальностям». Хаммерштайн обещал данную просьбу исполнить, и уже в 1930 г. в Германию был высажен целый «учебный десант» нескольких групп военных специалистов: общевойсковая группа[339], группа ВВС[340], военно-техническая группа[341], группа УММ[342] и др.

Особенно мощным был поток целевых групп представителей РККА в 1931 г.: общевойсковая группа[343], военно-техническая группа и вооружений (дважды)[344] группа военного сообщения (ВоСо)[345], штабная группа[346], группа УММ[347], топографическая группа[348], группа Управления военно-конных заводов[349] и еще одна группа специалистов[350]. Для командированных в германский райхсвер еще в августе 1928 г. была составлена подробная памятка из 10 пунктов. Главное внимание предписывалось уделить на

«выяснение:

1. Вопросов организации и методов проведения учений, маневров, полевых поездок,

2. Новых технических средств борьбы и

3. Важнейших тактических и оперативных взглядов, отличающихся от уставных положений Красной Армии».

Настоятельно рекомендовалось составлять личные заметки и вести дневники. По окончании поездки каждая группа была обязана представить письменный отчет с освещением наиболее важных вопросов занятий с приложением к нему документальных материалов.

Практически каждая группа составила затем подробнейшие отчеты со своими наблюдениями, размышлениями, выводами[351]. К этому времени по решению РВС СССР была создана Комиссия по использованию опыта командированных в Германию групп под председательством заместителя председателя РВС и зам. наркомвоенмора Тухачевского. В августе 1932 г. она приняла решение издать доклады групп Егорова, Путны, Аппоги, Ефимова «в части касательно войсковых вопросов», стенограммы докладов руководителей групп в виде «не подлежащих оглашению бюллетеней» распространить вплоть до полков включительно и ознакомить с ними начсостав частей. Решением от 19 августа 1931 г. Штабу РККА было поручено организовать обработку и издание отчетов всех (sic!) групп, ездивших в Германию в 1931 г. к январю 1932 г., а это, как минимум, 30–40 отчетов. Как следовало из доклада IV (разведывательного) управления Штаба РККА от 19 сентября 1931 г. на заседании Комиссии РВС (комиссии Тухачевского), общее количество ездивших в Германию «по линии военведа за 1925–1931 гг. составило 156 человек». Около 50 % из них — для изучения общевойсковых вопросов и вопросов штабной службы, остальные — для изучения специальных вопросов (военная техника, промышленность, снабжение, армия, военно-санитарное дело, связь, конница, артиллерия, воздушный и морской флот и т. д.).

На основе этих материалов было издано два больших труда о маневрах германской армии в 1927 г. и о летней учебе германской армии в 1928 г., работа о тактической подготовке германской армии в 1928–1930 гг., большой труд об оперативной подготовке германской армии; выпущено пять брошюр (в 1928–1929 гг.) по тактическим, оперативным и снабженческим играм райхсвера. Кроме того в «Информационном сборнике» Разведупра в 1926–1931 гг. было помещено 300 статей и заметок по Германии, большей частью на основе материалов этих групп. В 1929 г. в Москве была опубликована книга Фишмана «Военно-химическое дело».

Наконец, комиссией Тухачевского было решено к 1 марта 1932 г. издать сборники:

• «Работа штабов в райхсвере» (по материалам Путны);

• «Летняя учеба германской армии в 1930 г.» (по материалам Белова);

• «Тактическое применение военной техники по германским взглядам» (по материалам Егорова);

• «Сборник тактических задач, военных игр и полевых поездок, проработанных на курсах германского генштаба в 1931 г.» (по материалам Егорова, Белова и др.);

• «Методическое руководство по пулеметной и артиллерийской стрелковой подготовке» (по материалам Орлова, Германовича);

• «Устройство войскового тыла германской армии» (по материалам Егорова и Лепина)[352].

Учитывая это, совсем не кажется странным то, что, — как информировал 15 августа 1931 г. Реввоенсовет СССР новый начальник Штаба РККА А. И. Егоров, сменивший в июне 1931 г. Б. М. Шапошникова, — план работы Военной Академии на 1930/31 год «по всем признакам построен на учете опыта и позаимствован у Германской Военной Академии»[353].

В свою очередь, несколько увеличился и поток командированных в 1931 г. в РККА германских офицеров: артиллеристы: подполковник Мерчинский и капитан Р. Крузе (Одесса, Павлоград); кавалеристы: майор В. Модель и капитан Хорн (Ростов и Прохладная);

летчик капитан X. Ашенбреннер (Харьков); группа старших офицеров райхсвера на окружных маневрах:

подполковник X. Файге (МВО), полковник В. фон Браухич, подполковник В. Кайтель и капитан А. Кречмер (БВО), а также полковник Э. Кестринг, сменивший в 1931 г. в качестве руководителя «Центра Москва» Нидермайера. Продолжительность их пребывания в войсках составляла в среднем от 10 дней до полутора месяцев. Летом 1931 г. Кестринг был взят руководством РККА в инспекционную поездку по частям РККА. Он проехал более 7 тыс. км. (Бердичев, Курск, Оренбург, Свердловск).

Вернувшись, Кестринг написал своему бывшему шефу — генералу Зекту, что следы германского влияния в Красной Армии видны повсюду:

«Наши взгляды и методы проходят красной нитью через их взгляды и методы»[354].

В ноябре 1931 г. в СССР с официальным визитом прибыл новый начальник штаба райхсвера генерал Адам. Он сменил в 1930 г. генерал-полковника Хаммерштайна. Хаммерштайн стал главнокомандующим райхсвера и находился на это посту почти четыре года до конца января 1934 г. Адама сопровождали подполковник Э. фон Манштайн (Манштейн) и капитан Хофмайстер. Адам посетил в Москве Военную Академию, школу ВЦИК, военную школу им. Каменева в Харькове, ряд войсковых подразделений РККА (кавалерийский и танковый полки), харьковскую воздушную бригаду, моторизованный разведотряд в Киеве, к осмотру которого он проявил повышенный интерес. 9 ноября 1932 г. он вел переговоры с высшим военным руководством СССР. В связи с начавшимися к тому времени переговорами СССР с Францией и предполагавшимися переговорами с Польшей, а также предстоявшей Всеобщей конференцией по разоружению в Женеве в начале 1932 г. стороны много внимания уделили этим международным проблемам. Немцы были обеспокоены франко-советскими переговорами и тем фактом, что переговоры между СССР и Польшей начнутся «под давлением Франции».

«Для армии было бы очень неприятно, если бы при этих переговорах с Польшей были бы подтверждены наши существующие границы, которые мы не можем признать за Польшей», — заявил Ворошилову Адам.

Ворошилов принялся уверять немецкого генерала в советско-германской дружбе. Он говорил, что «в переговорах с Францией нет и не может быть ничего, направленного против Германии», что если с Польшей будут вестись переговоры по пакту о ненападении, то, во всяком случае, дальше этого, мол, дело не пойдет, и «разговоров о границах и вообще о Германии» с поляками не будет. В немецкой записи беседы, пересланной затем Дирксеном в германский МИД, констатируется, что, «по словам Ворошилова, переговоры с Польшей о заключении пакта о ненападении ведутся уже давно».

В письме статс-секретарю МИД Германии фон Бюлову от 17 ноября 1931 г. Дирксен сообщал о высказываниях Ворошилова:

«Как переговоры с Францией, так и переговоры с Польшей представляют из себя явления чисто политического и тактического характера, которые диктуются разумом. В особенности же ясно отдают себе здесь отчет об отсутствии внутренней ценности договора о ненападении с Польшей».

Границы с Польшей Ворошилов считал «неокончательными». Этот документ был добыт ОГПУ и представлен Ворошилову.

Ворошилов высказал недовольство деятельностью объектов райхсвера в СССР.

По авиационной школе в Липецке:

«Липецкая школа пока технически плохо обставлена».

По танковой школе:

«Что-то в ней неладно. Если бы я не знал немецкой армии, то я прямо сказал бы, что здесь вредительство».

По «Томке»:

«В «Томке» дело обстоит несколько лучше, чем в Казани».

Однако

«школа не дает необходимого и возможного эффекта».

Предложив «как следует» использовать все три школы и отметив факт военного сотрудничества Германии с третьими государствами (Испания, Турция, Швеция, США, Голландия и т. д.), нарком прямо заявил Адаму:

«У нас Вы можете гораздо лучше расположиться, чем где-либо. Тут и наш, и Ваш прямой расчет. Давайте совместно подберем обоюдно надежных людей — хороших конструкторов и специалистов. А то теперь и Вы не полностью, а мы ничего не получаем».

Впрочем, Ворошилов здесь слегка лукавил. Все три школы немцы использовали по назначению и практически на полную мощность, немалой была и отдача от них для РККА. Она, конечно же, могла бы быть и большей, но немцы не считали необходимым интенсифицировать деятельность школ.

Адам пообещал, что «как и прежде» командиры РККА будут допущены на последний академический курс для обучения, несколько командиров пройдут курс обучения военному железнодорожному делу и курс экономической мобилизации («Они могут все посмотреть и поучиться»). Предусматривалось, что в СССР затем приедут германские эксперты! Причем немцы отмечали, что обучение советских специалистов имеет смысл для немцев лишь в том случае, если инструкторы-немцы смогут «на практических примерах на советских предприятиях дать русским практические советы».

Относительно предстоящей в Женеве конференции по разоружению Адам заявил, что цели Германии на ней —

«равная для всех безопасность, единство методов, единство запретов. <…> Если этого нельзя достигнуть, надо уходить с конференции».

При этом немец подчеркнул, что не верит в успех Женевской конференции.

Ворошилов также был настроен скептически:

«Я тоже не верю в эту комедию и считаю, что все это затевается для общественного мнения. Но мы к этой комедии относимся серьезно».

Он заявил, что СССР не уйдет с Конференции и будет до конца «бороться за разоружение». Подобное заявление имело для немцев большое значение, поскольку, как отмечал Дирксен, Ворошилов являлся не только председателем Реввоенсовета и наркомвоенмором СССР, но еще и членом Политбюро и одним из ближайших друзей Сталина. Тем самым беседа с ним означала непосредственный контакт с «центром принятия политических решений СССР».

11 ноября Ворошилов в препроводительной записке Сталину писал:

«Дорогой Коба! Направляю запись разговора с Адамом. Все сказанное Адамом застенографировано. Свои слова записал с возможной точностью. Личные впечатления сообщу при встрече. Привет. Ворошилов»[355].

11 ноября 1931 г. на обеде, устроенном в Кремле в честь генерала Адама (присутствовали Енукидзе, Крестинский, Тухачевский, Егоров, Корк с женами, а также посол Дирксен, советники Хильгер и Твардовский, полковник Кестринг с женами, подполковник Манштайн и капитан Хофмайстер), Дирксен в соответствии с инструкцией из Берлина убеждал Ворошилова в том, чтобы СССР ни прямо, ни косвенно не давал гарантий западной польской границы. А самое лучшее для германо-советских отношений это чтобы советско-польский договор не был заключен вообще.

Ворошилов, дав понять, что подписание договора о ненападении с Польшей состоится, заявил, что «ни при каких обстоятельствах» СССР не даст никакой гарантии западной границы Польши. Он указал, что

«советское правительство — принципиальный противник Версальского договора, оно никогда не предпримет чего-либо такого, что могло бы каким-либо образом укрепить Данцигский коридор или Мемельскую границу»[356].

На обеде Дирксен имел продолжительный разговор с Тухачевским. Тухачевский высказал ряд различных претензий по неудовлетворительному снабжению школ, упомянув о танках новой конструкции и авиационном нефтемоторе фирмы «Юнкерс», которые Германия держит в секрете[357]. Он указал, что гораздо полнее Москву о новинках военной техники информируют англичане и итальянцы.

В сентябре 1932 г., вскоре после вступления Ф. фон Палена на пост райхсканцлера, в Германии побывала советская военная делегация во главе с Тухачевским. Она присутствовала на осенних маневрах райхсвера, ей были показаны полигоны и испытания новой военной техники. Тухачевский встретился с высшим военным руководством Германии (Шляйхер, Хаммерштайн, Адам), был принят президентом Германии фельдмаршалом П. фон Гинденбургом. Сопровождавшие Тухачевского старшие офицеры (Фельдман, Седякин, Горбачев и др.) затем составили подробнейшие отчеты.

Цель осенних маневров райхсвера в 1932 г. (в районе р. Одер) состояла в разработке способов вооруженной борьбы в случае войны с Польшей, которая, по замыслу маневров, «используя незащищенную границу с Силезией», имела возможность вторгнуться в Германию большими силами по широкому фронту и создать непосредственную угрозу Берлину. На маневрах, которым придавалось политическое значение, участвовало все руководство райхсвера, включая президента Германии фельдмаршала Гинденбурга, давшего «вводную» участникам маневров. Были приглашены все военные атташе и представители иностранных государств за исключением Польши, Франции, Бельгии, Сербии.

«По известным политическим причинам немцы особо подчеркивали присутствие на маневрах командиров Красной Армии во главе с Тухачевским и представителя Итальянской армии — помощника начальника Генштаба Монти. Тухачевский был в центре внимания, везде — и в машине, и в поле, и за столом ему предоставлялось «первое и почетное место».

Фельдман отмечал, что немцы были очень недовольны и расстроены, что первые два дня из-за неурядиц с багажом советские военные представители вынуждены были носить гражданское платье.

В ходе маневров на Тухачевского произвели впечатление высокая степень моторизации и телефонизации райхсвера, хорошая выучка солдат и офицеров, их спокойно-равнодушное отношение к маневрам, достоинство, с которым держатся старшие офицеры.

«Немецкий офицер — профессионал, мастер высокого класса», — писал Фельдман.

Маневры привлекли огромное количество зрителей и наблюдателей.

«Немецкий буржуа и интеллигент любит военщину, любит райхсвер (еще бы, на него вся надежда)»[358].

После разбора маневров во Франкфурте, в котором участвовали Гинденбург и Хаммерштайн, делегация Тухачевского отбыла в Берлин. После трехдневного пребывания в Берлине делегация посетила Дрезденскую военную школу, пехотный полк, Кенигсбергский полигон, аэродром в Темпельхофе, а также заводы Сименса. В отчете о беседе с главкомом райхсвера Хаммерштайном о роли танков, авиации, организации войск «в будущей войне» Фельдман, один из высших офицеров РККА, не удержался от весьма показательной реплики: «Не один десяток летчиков из нашей пылкой молодежи видит себя в воздушном рейде над Варшавой». Визит делегации Тухачевского в Германию в сентябре 1932 г. был последним крупным визитом советских военачальников накануне прихода к власти Гитлера.

По немецким подсчетам, в 1926–1933 гг. в Германии в длительных командировках побывало 143 комкора РККА. С разбивкой по годам это выглядело так:

1926 г. — 10 человек, 1927 г. — 9, 1928 г. — 19, 1929 г. — 19, 1930 г. — 20, 1931 г. — 37, 1932 г. — 33, 1933 г. — 4[359]. Некоторые из них были на трех-пятимесячных курсах, а некоторые проходили полный курс, как правило, II и/или III курс германских военно-академических курсов. Эта статистика довольно наглядно подтверждает, что 1930–1932 гг. были наиболее плодотворными («учебный десант»), а в 1933 г. в Германии обучалось лишь четыре комкора.

Обмен разведданными

Начальник Разведупра Штаба РККА Берзин, «правая рука» Ворошилова, в начале 1926 г. подготовил для своего шефа документ «Результаты обмена разведывательными данными (с мая 1925 г. по январь 1926 г.)». В нем по пунктам были перечислены материалы, которыми обменялись разведки РККА и райхсвера за указанный период. Разведупр докладывал о получении вариантов развертывания польской армии; организации артиллерии польской и румынской армий; численности польской и румынской армий военного времени и сроках мобилизационной готовности, о секретных инструкциях польской армии (по мобилизации и снабжению), а также о военных и политических сведениях по Турции, штатах частей райхсвера. Кроме того, был передан «целый ряд малоценных материалов».

В свою очередь, советская военная разведка передала вариант развертывания польской армии в случае войны Польши против Германии при нейтралитете СССР, мобилизационные указания польской армии в 1924–1925 гг., инструкции польского генштаба о призыве резервистов, организацию чехословацкой армии мирного времени, снимки маневров Красной армии в ЛВО, общие сведения по РККА.

«После Локарно, — отмечал Берзин, — передаваемые (из райхсвера. — С. Г.) материалы стали более доброкачественными». Однако «осязаемых результатов» этот обмен разведматериалами, по его мнению, не дал. Тем не менее сотрудничество в этой весьма деликатной сфере осуществлялось и далее. В конце 1926 г. Уншлихт предложил устраивать «совместные обсуждения оперативных вопросов (например, «возможный план стратегического развертывания Прибалтийских государств и Польши»)», при условии хорошей подготовки и согласования деталей «по линии разведывательной и дезинформационной»[360].

Два года спустя похожее предложение поступило от немцев. Через своего представителя в Москве Нидермайера и советского военного атташе в Берлине Корка командование райхсвера в конце 1928 г. предложило «контактирование разведывательной деятельности обеих армий против Польши, обмен разведданными о Польше», а также встречу руководителей обеих разведок для совместного рассмотрения данных о мобилизации польской армии. Все, кроме установления контактов между шефами разведок, Берзин 24 декабря 1928 г. рекомендовал Ворошилову принять[361].

В начале августа 1929 г. начальник генштаба райхсвера Хаммерштайн дал указания знакомить советского военного атташе Путну со всеми разведданными райхсвера по Маньчжурии, где вызревала опасность крупного военного конфликта с участием СССР, Китая, Японии и Великобритании.[362] В декабре 1929 г. Путна договорился с представителем руководства ВМФ капитаном I ранга X. Бёмом об устном обмене разведданными по польскому флоту, минным заграждениям Польши на море, эвентуальным совместным действиям против флотов Франции и Польши в Балтийском море[363].

Вообще, период начала 30-х годов, несмотря на «прагматизацию» советско-германских политических и экономических отношений характеризовался довольно тесными отношениями по военной линии. Тесными, конечно, настолько, насколько позволяла складывавшаяся в конце 20-х годов внутриполитическая обстановка в СССР (свертывание НЭПа, стремительное нарастание недоверия к иностранным специалистам, поиск вредителей и т. д.). Здесь уместно упомянуть о громком процессе над германскими специалистами фирмы АЭГ, а также советскими инженерами в г. Шахты в 1928 г., известном под названием «шахтинского дела». Это был, кстати, первый показательный судебный процесс, явившийся своеобразной пробой сил сталинской юстиции. И немцев, и русских обвинили во вредительстве. Немцев суд оправдал, а русские специалисты были осуждены на различные сроки.

В ноябре 1931 г. начальник генштаба райхсвера генерал Адам в ходе своего визита в СССР благодарил Ворошилова за разведматериалы по Польше и просил «способствовать их получению и в дальнейшем», высоко оценив качество переданных советской разведкой материалов. Ворошилов обещал «продолжить взаимный обмен, так как нет оснований к пересмотру существующих в этом деле решений». Он заверил, что «все наиболее ценное и важное передается немецкой стороне». Можно предположить, что обмен разведданными продолжался, — как и все активное военное сотрудничество между СССР и Германией, — вплоть до середины 1933 г. Своеобразным гарантом этого было то, что главнокомандующим райхсвера вплоть до конца января 1934 г. был сторонник «восточной ориентации» Германии Хаммерштайн, и поддерживавший эту же линию генерал Шляйхер, военный министр в кабинете Палена (июнь — декабрь 1932 г.) и затем последний канцлер Германии накануне прихода к власти Гитлера.

Взаимодействие советского и германского флотов

В декабре 1926 г. советский военный атташе в Германии Лунев в докладной записке Уншлихту отмечал наличие разницы в подходах к сотрудничеству с советской стороной у главнокомандования райхсвера и державшегося автономно от него руководства германского ВМФ. Германский адмиралитет (Щенкер, Рэдер, Канарис) опасался, что усиление советского флота будет означать его выход из Финского залива. Это ставило, полагал Лунев, руководство «райхсмарине» перед необходимостью занять определенную позицию в случае столкновения СССР «с 3-й стороной (не говоря уже об англофильских тенденциях в германском флоте)». В данной связи Лунев призвал к особой осторожности и, более того, предлагал «сотрудничество в морских вопросах — саботировать», сведя его лишь к посылке советских моряков в Германию и получению от немцев чертежей. Он советовал «ни в коем случае не пускать их специалистов в наш морской аппарат на длительные сроки», а единственно предоставить им советские воды для учебного подводного плавания и опытов на судах с частью советского экипажа[364]. Размышления Лунева по этой проблеме чрезвычайно важны, поскольку его «Докладная записка» стала основой доклада Уншлихта в Политбюро ЦК ВКП(б) и Сталину от 31 декабря 1926 г.[365], на основании которой ареопаг высшей власти в СССР принимал решения по обеспечению военного строительства в СССР.

В декабре 1926 г. СТО, как известно, была утверждена первая шестилетняя программа военного кораблестроения (1926–1932 гг.). Она предусматривала строительство 12 подводных лодок, 18 сторожевых кораблей, 36 торпедных катеров, капитальный ремонт линейного корабля «Октябрьская революция» (бывший «Гангут»), достройку крейсеров «Червона Украина», «Красный Кавказ», а также нескольких эскадренных миноносцев[366]. Реализация этой программы шла трудно. И не случайно наркомвоенмор и член Политбюро ЦК ВКП(б) Ворошилов, выступая на XV съезде ВКП(б) (декабрь 1927 г.), говорил об «архаических пережитках в военной промышленности» и о производствах «чуть ли не времен Ивана Калиты». Действительно, состояние судоремонтных заводов выглядело не лучшим образом. Собственными силами выполнить программу кораблестроения было не под силу. Существовало всего семь судостроительных заводов, причем Балтийский, Николаевский, Ленинградский (им. Марти) заводы, а также Дальзавод и Сев. морской завод были построены еще в прошлом веке, а второй Николаевский завод и Северная верфь — в 1911 г.[367]

Между тем пауза в отношениях руководителей флотов обоих государств затягивалась. Она объяснялась как настороженностью руководства германского ВМФ, так и разоблачительной кампанией в связи с «гранатной аферой» и затянулась вплоть до середины 1928 г., когда по инициативе начальника ВМС Муклевича был поднят вопрос о заходе военных кораблей Балтфлота в порты Германии в период с 28 июля по 5 августа 1928 г. Первоначально это даже называлось «большой поход Балтийского флота», поскольку предполагалось, что Германию (Киль, Свинемюнде, Штеттин) посетят 9(!) эскадренных миноносцев. Реввоенсовет СССР данной акции придавал чрезвычайно большое значение, поскольку сие означало бы, что «впервые, после 10 лет» (т. е. после революции) кораблям Балтфлота удалось бы «совершить поход с заходом в заграничные порты»[368].

Однако Берлин, от которого Москва — по политическим соображениям — хотела получить согласие на заход советских кораблей, медлил.

2 августа 1928 г. полпред телеграммой в НКИД доложил, что заход до 11 августа невозможен из-за проходивших на Балтике маневров германского флота с боевыми стрельбами. Было предложено 21 сентября, причем как сообщил Корку германский адмирал Вотс, советским кораблям будет оказана «обычная встреча, предписываемая международными правилами». Крестинский в разговоре с заведующим Восточным отделом МИД Германии Дирксеном настаивал на организации «дружественного» приема[369]. Телеграмма Крестинского убедила Москву отложить «визит» Балтфлота в Германию до второй половины сентября, причем, РВС решил направить уже не 9, а 6 кораблей (2 дивизиона).

В начале сентября 1928 г. правительство Германии, возглавлявшееся социал-демократом X. Мюллером, приняло решение о строительстве «броненосца А», ставшего первым из «карманных линкоров» германского флота, возрождение которого происходило под руководством адмирала Рэдера. Германские коммунисты организовали тогда «весьма успешное наступление на социал-демократию» и предложили даже организовать референдум по вопросу о постройке броненосца, представив в министерство внутренних дел Германии соответствующий законопроект. Социал-демократы, — сообщал в Москву в сентябре 1928 г. советник советского полпредства в Берлине Н. Я. Райвид, — ответили «дикой травлей СССР по линии нашего военного флота», оперируя против КПГ «данными о наших морских вооружениях». В таких условиях прибытие советского военного флота «несомненно было бы использовано соц. демократами против коммунистов». С учетом антимилитаристских настроений в рабочем классе Германии «травля с-д могла бы иметь несомненный успех». Консультации с руководством КПГ показали, что оно рассматривало заход кораблей как тяжелый удар по их кампании против социал-демократов в связи с линкором. Коммунистам пришлось бы понести «политически тяжелое поражение», поскольку СДПГ использовала бы «дружественные отношения между обоими флотами» против них, как в свое время историю с «советскими гранатами». Поэтому полпредство предложило отложить заход советских военных кораблей до будущего года[370].

Год спустя, в июне 1929 г. вопрос о заходе кораблей Балтфлота Москва подняла вновь. Исходя из того, что «наилучший прием» советские суда могли ожидать в Вост. Пруссии, полпред рекомендовал устроить «встречу» обоих дивизионов советских кораблей в Пиллау (там будет «обеспечен теплый, даже может быть восторженный прием со стороны населения»).

Параллельно, в духе директив Политбюро[371] Крестинский и Путна 29 июня, на обеде в полпредстве «для наших и немецких военных» и по личной просьбе Муклевича в беседе с адмиралом Брутцером, заместителем командующего германских ВМС, подняли вопрос об установлении контактов с руководством германского флота и о поездке представителей советского ВМФ в Германию. Назывался руководитель делегации — командующий Черноморским флотом В. М. Орлов. Но когда немцы изъявили готовность разговаривать конкретно, РВС признал поездку несвоевременной. Подробно изложив в письме Ворошилову от 14 июля 1929 г. суть данного вопроса, Крестинский настойчиво рекомендовал наркому «решить вопрос о поездке положительно» и «договориться с немцами о сроке»[372].

В августе 1929 г. впервые состоялся заход военных кораблей советского Балтфлота в порты Германии. Два крейсера «Профинтерн» и «Аврора» посетили Свинемюнде, а отряд эскадренных миноносцев («Ленин» и «Рыков») — Пиллау[373]. Эта акция, — в общем-то рядовое явление в международной практике, тогда, будучи первой для военных кораблей СССР, выбиравшегося из тупика внешнеполитической изоляции и поэтому придававшего ей политическое значение, — прошла успешно. Если не считать того факта, что моряки, оказавшись в иностранных портах без валюты, ловко дурачили местных торговцев, расплачиваясь неконвертируемыми советскими рублями[374]. Таким образом, этот заход кораблей сразу же поставил и вопрос о необходимости обеспечения моряков валютой на стоянках в иностранных портах.

В 1929 г. полпредство трижды (в августе, сентябре и ноябре) поднимало перед руководством НКИД и РВС СССР вопрос о посылке в Берлин советской военно-морской делегации. Оно подчеркивало благоприятность момента для изменения длительное время отрицательного отношения германского флота к такому сотрудничеству и настаивало на необходимости закрепить «перемену курса» в этом отношении. Эта «перемена курса» проявилась между прочим и в ставшем известном в июне 1929 г. намерении германских ВМС создать в СССР школу морской авиации. Берлинская фирма «Рорбах Металл-Флюгцойгбау ГмбХ» намеревалась возвести на северном берегу Азовского моря советско-германский авиационный завод и проводить там на море и на суше необходимые испытания. Однако военный министр Гренер и МИД Германии энергично воспрепятствовали этой «самодеятельной» акции «райхсмарине»[375]. Полпредство придавало этому большое политическое значение[376]. Ведь таким образом в Германии расширялась бы база поддержки «рапалльской политики»[377].

В конце 1929 г. и РВС и штаб германских ВМС согласовали-таки сроки и программу первого визита советской морской делегации. В феврале 1930 г. группа морских офицеров во главе с командующим Черноморским флотом Орловым[378] прибыла в Берлин. В ее состав входили также командир соединения минных заградителей Балтфлота П. И. Смирнов (под псевдонимом Соколин), председатель военно-морской секции Военно-научного комитета (ВНК) при РВС А. И. Берг, его заместитель П. Ю. Орас, начальник артиллеристской секции ВНК Леонов. С немецкой стороны переговоры вели командующий ВМС Германии адмирал Рэдер, его заместитель адмирал Брутцер, а также морские офицеры Айхель Тилиссен, Ханзен. Немцы прямо сказали Орлову, что германский флот мало заинтересован в сотрудничестве с СССР в области вооружений, поскольку здесь Германия продвинулась гораздо дальше, чем Советский Союз. Но Брутцер отметил, что было бы неплохо использовать возможность для подготовки на территории СССР немецких летчиков морской авиации, так как самой Германии это было запрещено Версальским договором. Орлов пригласил немцев приехать с ответным визитом в СССР. Летом 1931 г. семь немецких летчиков морской авиации прошли обучение в Липецке.

Помимо Берлина делегация Орлова посетила Киль, Вильгельмсхафен, Гамбург, Бремен, Дюссельдорф. В Киле ей показали крейсеры «Пройссен» и «Кенигсберг», морской арсенал, стапеля фирмы «Дойче Верке», школу морской артиллерии, механическую школу, радиостанцию; в Вильгельмсхафене — крейсер «Ляйпциг», морскую верфь, школу береговой артиллерии, зенитную батарею; в Дюссельдорфе — орудийный завод «Райнметалла».

По результатам поездки Орлов отметил, что с подводными лодками, торпедными катерами, минами, химией и зенитной артиллерией ознакомиться не удалось. Он сделал вывод о нежелании немцев знакомить советскую делегацию с данными видами вооружений. Однако не это было главным. Относительно сотрудничества с германскими ВМС по существу он писал:

«Германский флот представляет для нас весьма крупный интерес. <…> Высокая техника и солидный боевой опыт германского флота подтверждают это со всей определенностью. Связь с германским флотом должна быть продолжена и превращена в систематическую и постоянную.

Использование нами германской военно-морской техники должно быть поставлено со всей серьезностью. Необходимо теперь же приступить к разработке вопросов: реализации технической помощи со стороны Германии, увязки пятилетки строительства морских сил РККА с производством отдельных заказов в Германии, изучения непосредственно на предприятии отдельных технических проблем.

Следует также учесть необходимость тщательной и продуманной проработки вопроса о привлечении (в соответственно ограниченных рамках) немцев к усовершенствованию учебно-боевой подготовки морских сил СССР. Соблюдая в этом вопросе особую осторожность и предусмотрительность, необходимо все же использовать не только технические достижения, но и боевой опыт германского флота»[379].

Ответный визит состоялся в июле-августе 1930 г. В состав германской делегации вошли адмирал Ф. Брутцер, капитаны 1-го ранга К. Витцель, X. Зибург и Р. фон Бонин. Они произвели осмотр Балтийского и Черноморского флотов, а также части их военно-морской авиации, наблюдали за учениями Балтфлота. Сделанный ими общий вывод о боеспособности советского флота был негативным. Этот визит явился последним крупным событием во взаимоотношениях лидеров флотов обеих стран, наивысшей точкой сотрудничества флотов, в рамках которого советской стороне все же была предоставлена инженерно-техническая помощь по обновлению советского военно-морского флота.

Желанию руководства советского ВМФ установить отношения с ВМС Германии по примеру отношений между РККА и райхсвером не суждено было сбыться в силу как слишком большого разрыва по всем показателям (традиции, уровень образованности морских офицеров, техническая оснащенность флота и т. д. и т. п.), так и в силу ориентации руководителей «райхсмарине» на тесные отношения с законодателями мод во флоте Великобританией и США. Не помогли и усилия офицеров райхсвера, пытавшихся оказывать влияние на «райхсмарине» с целью сохранить все же определенный уровень взаимоотношений флотов. В декабре 1930 г. полковник Фишер, выступая перед офицерами германского флота о целях и задачах политики райхсвера, назвал Россию в числе приоритетных партнеров Германии. За ней шли Литва и Финляндия. Главные противники — Польша и Франция.

Однако это не повлияло ни на позицию Рэдера, ни на позицию его штаба. 9 января 1931 г. штаб ВМС представил начальнику штаба райхсвера Адаму «ответный» доклад, сделанный капитаном 3-го ранга И. Лицманом. Он изложил причину осторожного подхода «райхсмарине» к проблеме взаимоотношений с СССР. Признав обоснованность повышенного интереса райхсвера к РККА на случай ведения войны на суше, он подчеркнул зависимость германского флота от доминировавших на море Великобритании и США, а это требовало «определенной сдержанности по отношению к России», к тому же вставала проблема Финляндии, которая испытывала неприязненные отношения к СССР и опасалась его. Поэтому при более тесных отношениях с Советским Союзом могли бы пострадать и отлаженные связи с Финляндией, которым Германия придавала очень большое значение.

В письме шефа военно-морского управления адмирала В. Гладиша генштабу райхсвера от 2 мая 1931 г. вновь был отмечен повышенный интерес «райхсмарине» к Финляндии, связями с которой штаб ВМС не мог и не хотел пожертвовать ради отношений с СССР. К этому примешивались большие опасения относительно разлагающего воздействия на дисциплину в германском флоте со стороны советских моряков в случае установления постоянной практики взаимных визитов боевых кораблей в порты обеих стран. Поэтому максимум, на что могло бы пойти руководство германского флота — это оказание советской стороне консультационной помощи в строительстве подводных лодок и торпед[380]. С опасениями, что контакты с командами советских кораблей могли бы-де подвергнуть «превосходный» личный состав германского флота дурному коммунистическому влиянию, на совещании офицеров контрразведки 4 июня 1931 г. выступил все тот же Лицман[381].

Постепенно командование германских ВМС стало склоняться к отказу от сотрудничества с советским флотом вообще. Окончательное решение об этом оно приняло 5 августа 1931 г., сделав соответствующее заявление главнокомандующему райхсвером по вопросу о связях с Советским Союзом. Пытаясь избежать открытого конфликта с командующим райхсвера, оно указало на важность сохранения для германского флота дружественных отношений с США и Великобританией. К этому примешивалось твердое убеждение в том, что сотрудничество с советским флотом германским ВМС «ничего не дает». Данное утверждение было справедливым. И в Турции, и в Финляндии, и в Испании, и на Балтийском побережье самой Германии германский флот сумел создать не только базы по обучению личного состава, но и наладить производство морских самолетов, подлодок, военно-морского оборудования. Но это, как говорится, «была только одна сторона медали», поскольку советское судостроение, как губка, впитывало в себя то, что удавалось получить от германских учителей, пусть даже предлагавшийся материал и являло собой, так сказать, «товар второй свежести». Уже в 1927 г. на предприятиях судостроительной промышленности были заложены первые советские подводные лодки типа «Декабрист». В 1930–1931 гг. они вошли в состав советского ВМФ. Параллельно разрабатывались проекты подлодок типа «Ленинец» и «Щука», они стали поступать на вооружение с 1933 г.[382]

В годы второй и третьей пятилеток судостроительная промышленность в СССР выпускала также подлодку типа «М», созданную Б. М. Малининым. Было организовано производство подлодок типа «П» и «С», создан проект крейсерской подлодки типа «К» большого водоизмещения с сильным вооружением[383]. Исследователь из США А. Саттон считает, что германская делегация во главе со Шпиндлером в июне 1926 г. передала-таки Советскому Союзу «планы наиболее удачных проектов германских подводных лодок». Он полагает, что немецкая подводная лодка типа «B-III» была «наиболее удачной конструкцией из всех, когда-либо выпускавшихся». По его мнению, советская подлодка типа «Щука» основана на немецком проекте «B-III», а подлодка типа «С» — на немецком проекте типа «VII»[384]. Сложно, конечно же, представить себе, что советское судостроение, у которого, по мнению германских профессионалов, «нечему было учиться», «вдруг» — смогло разработать несколько перспективных моделей подводных лодок. Пусть даже конструкторы-судостроители Б. М. Малинин, А. Н. Крылов, В. П. Костенко и др. и являлись талантами-самородками, но пройти мимо готовых проектов, переданных немцами, а также иной конкретной немецкой помощи, они вряд ли могли.

В 1930 г. был заключен ряд контрактов с фирмами, специализировавшимися на производстве вооружения и технических средств для ВМС: с фирмой «Атлас» — о поставке в СССР установок по электроакустике; с фирмой «Аугсбург-Нюрнберг» — о поставке дизельмоторов; с фирмой «Сименс-Шуккерт» — о поставке электрического рулевого аппарата; с фирмой «Аншютц» — о поставке компасов; с фирмой «Браун-Бовери» — о поставке аппаратов для переключения и т. д. Вполне закономерным было заключение в 1933 г. лицензионного договора с фирмой «Дешимаг» о разработке проекта средней подводной лодки[385].


Примечания:



3

Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество, 1922–1933. Неизвестные документы / Сост. Т. Бушуева и Ю. Дьяков. М., 1992.



31

РЦХИДНИ,ф. 17, on. 3, д. 101, л. 1.



32

Gönter Rosenfeld. Sowjetrußland und Deutschland. 1917–1922. Berlin, 1984. S. 299.



33

Архив внешней политики (АВП) РФ, ф. 04, оп. 13, п. 87, д. 50123,л. 6.



34

Ленин В. И. П. с. с. Т. 42. С. 104.



35

Günter Rosenfeld. Sowjetrußland und Deutschland. 1917–1922. Berlin, 1984. S. 299. (См.: Seeckt. Deutschland zwischen Ost und West. Hamburg, 1932).



36

Vortragsnotizen zur Orientierung des Herrn Reichswehrminister über die militärische Zusammenarbeit mit Rußland, Bundesarchiv, Koblenz, N1 5/116, Bl. 87–97. Документ предоставлен автору М. Цайдлером.



37

Агабеков Г. С. Секретный террор: Записки разведчика. М., 1996, с. 56.



38

Hilger Gustav. Wir und der Kreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt am Main, Bonn, 1956. S. 189.



313

Подробней об этом см.: Walter J. Krivitsky. I was Stalin's Agent. London, 1940.



314

В октябре 1929 г. умер Штреземан, с ним отошла в прошлое целая эпоха в истории Ваймарской Республики. Его в правительстве «большой коалиции» заменил Ю. Курциус.



315

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 375, л. 22–40,162–163.



316

Groehler Olaf. Op. cit. S. 45.



317

Helm Speidel. Op. cit. S. 29, 30, 44; Manfred Zeidler. Op. cit. с 179–181.



318

Walter Nehring. Die Geschichte der deutschen Panzerwaffe 1916 bis 1945 Berlin, 1969. S. 11.



319

РГВА, ф. 33987, on. 3, д. 375, л. 2–3.



320

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 295, л. 113.



321

Рыжаков А. К вопросу о строительстве бронетанковых войск Красной Армии в 30-е годы{Военно-исторический журнал, № 8,1968, с 105–107.



322

РГВА, ф. 33987, оп. 1,д.637,л. 107–116.



323

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 295, л. 74–79.



324

Там же, л. 11.



325

РГВА, ф. 4, оп. 1, д. 1259, л. 6.



326

РГВА, ф. 33987, оп. 3, 375, л. 32.



327

Э. Гаме. Указ. соч. С. 52.



328

Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. М., 1963. С. 19–20.



329

Из отчета Левандовского о пребывании в Германии от 19 июля 1933 г. (РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 505, л. 78).



330

Начальник Оперативного управления Штаба РККА В. К. Триандафиллов, начальник штаба округа И. Ф. Федько, комкор И. Н. Дубовой, начальник штаба кавкорпуса Баторский, начальник Командного управления Штаба РККА Н. В. Куйбышев, командир артполка Нечаев, помощник начальника отдела Штаба РККА Жигур.



331

Командующие Ленинградским военным округом (ЛВО) Б. М. Фельдман, Московским военным округом (МВО) H. M. Бобров, начальник I управления Штаба РККА Зуев.



332

АВП РФ, ф. 0165, оп. 6, п. 138, д. 222, л. 24.



333

Полковники X. Хальм, X. Мюллер, подполковник Шмольке (Шпальке—?) и майоры X. Фишер, Крато и X. Хот.



334

РГВА, ф. 33987, оп. 1, д. 681, л. 1-10.



335

Генерал-полковник К. фон Хаммерштайн-Экворд.



336

АВП РФ, ф. 05, оп. 9, п. 45, д. 32, л. 114.



337

ADAP, Ser. С., Bd. 11,1. S. 369; РГВА, ф. 33988, оп. 3, д. 187, л. 11, 19.



338

Э. Кюленталь — начальник разведотдела штаба райхсвера, ближайший помощник Хаммерштайна.



339

Германович, Великанов, Кит-Войтенко, Егоров, Мерецков, Белов, Дыбенко.



340

Алкснис, Меженинов, Фельдман. В своем отчете они отмечали, что из бесед с сопровождавшими их немецкими офицерами у них сложилось впечатление что некоторые воздушные опыты немцы проводили в Испании.



341

Уборевич, Триандафиллов, Урываев, Роговский



342

Броверман, Павловский.



343

Комвойск БВО Егоров, комвойск СКВО Белов, комвойск САВО Дыбенко; пом. нач. ГУПО Кручинкин и два переводчика.



344

Одна группа — с 10.02. по 06.06 — зам. нач. вооружений Ефимов, начальник ВТУ Синявский, от артуправления (АУ) Железняков; другая группа — с 20.08. по 05.11. — начальник АУ Симонов, зав 2 сектором АУ Дроздов, зав. сектором ВОХИМУ Хайло.



345

С 28.01 по 03.04 — начальник 3 ВоСо управления Штаба РККА Аппога, его помощник Енокьян, зав. сектором того же управления Павлов, военный представитель при Московском ж/д узле Никитин, начальник Центрального мобуправления НКПС Лямберг.



346

С 28.03. по 20.06 — военный атташе в Германии Путна начальники штабов БВО Венцов, СКВО — Белицкий, УВО — Кручинский МВО — Мерецков, ЛВО — Добровольский, пом. нач. I Управления Штаба РККА Обысов, нач. штаба боевой подготовки Ткачев и состоявший в распоряжении НКВД Штерн.



347

С 20.02 по 29.04 — состоявшие в распоряжении УММ Ратнео и Хлопов.



348

С 29.05 по 01.08 — начальник VII (картографического) управления Штаба РККА Максимов и топографы из различных подразделений Жуков, Демановский, Федоров, Мортягин.



349

С 18.08 по 4.11 — начальник УВКЗ Александров и его помощник Давидович.



350

С 04.06 по 01.08 — комкоры Тимошенко, Горбачев, помощники начальника управления РВС Орлов и начальника института связи РККА Кокадеев, преподаватель курсов «Выстрел» Ушинский и адъюнкты военно-технической академии Струсельба и Сакриер.



351

В РГВА хранятся отчеты групп Егорова, Аппоги, Ефимова, Путны, Уборевича, Алксниса, Максимова, Горбачева, Халепского, Тодорского, Лепина, Фельдмана и др.



352

РГВА, ф. 33988, оп. 3, д. 166, л. 35.



353

РГВА, ф. 33988, оп. 3, д. 187, л. 69.



354

Hilger Gustav. Op. cit.. S. 200.



355

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 375, л. 21.



356

ADAP, Ser. B, Bd. XIX. S. 146–149; РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 70, л. 253–258.



357

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 70, л. 259–262.



358

Из отчета Фельдмана. РГВА, ф. 33987, оп. 2, д. 5, л. 25–50.



359

Groehler Olaf. Op. cit. S. 51–52.



360

АВП РФ, ф. 0165, оп. 5, п. 123, д. 146, л. 169.



361

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 295, л. 71–78.



362

АВП РФ, ф. 05, оп. 9, п. 45, д. 32, л. 92об., 113.



363

Manfred Zeidler. Op. cit.. S. 242.



364

АВП РФ, ф. 0165, оп. 5, п. 123, д. 146, л. 165–169.



365

РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 151, л. 18–23.



366

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. М., 1967. С. 167; Морская мощь государства. М., 1976. С. 219.



367

Захаров В. В. Указ. соч. С. 95–96.



368

АВП РФ, ф. 0165, оп. 7, п. 140, д. 234, л. 40–43.



369

АВП РФ, ф. 059, оп. 1, п. 87, д. 641, л. 65–66.



370

Там же л. 54-55



371

В докладе «О сотрудничестве РККА и Рейхсвера» от 24 декабря 1928 г. Берзин рекомендовал принять предложения немецкой стороны и установлении контактов между руководителями обоих флотов, ограничив их личным знакомством руководителей и обсуждением вопросов общего характера. (РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 295, л. 71–78). В одном из проектов постановления Политбюро, готовившемся в Штабе РККА, "Об установлении контакта между РК КФ и германским флотом», рекомендовалось к установлению контакта между флотами «отнестись сдержанно, допустив контакт в единичных и выгодных для РККФ <…> случаях. Проникновение немцев в РККФ не допускать». (РГВА, ф. 33987, оп. 3, д. 329, л. 146–147).



372

АВП РФ, ф. 0165, оп. 14, п. 157, д. 8, л. 59–61.



373

Там же, л. 40, 46.



374

Те затем обращались в советские представительства с просьбой обменять «советскую валюту» на германские марки, тоже в ту пору, кстати, неконвертируемые.



375

ADAP, Ser.B,Bd.XII.S.66.



376

АВП РФ, ф. 0165, on. 14, п. 157, д. 8, л. 62–64.



377

Поторапливая Ворошилова дать ориентирующие направления для беседы на обеде с Рэдером, которая должна была состояться и состоялась 26 ноября 1929 г., Крестинский в письме от 16 ноября 1929 г. напоминал наркомвоенмору о его положительном решении вопроса «о сотрудничестве с немецкими военными и по флотской линии», а также о намерении Ворошилова «переговорить на эту тему с тов. Сталиным». Крестинский просил написать ему «пару слов» относительно того, что ответить шефу «райхсмарине», если тот заговорит «о сотрудничестве и приезде наших моряков». Однако на обеде 26 ноября 1929 г. Рэдер данный вопрос не поднимал. (Там же, л. 63–64).



378

Документы его были выправлены на имя Адамова. (John Erickson. Op. cit., p. 713).



379

Отчет Орлова. РГВА, ф 4, оп. 1, д. 1411, л. 145.



380

Ibid. S. 409. M. Цайдлер указывает, что автором письма был Э. Рэдер. (Manfred Zeidler Op. cit. S. 245).



381

Francis L. Garsten. Op. cit. S. 409–410.



382

Горшков С. Г. Указ. соч. С. 222–223.



383

Боевой путь Советского Военно-Морского Флота. М., 1967, с. 165.



384

Sutton Antony. National Suicide: Millitary Aid to thé Soviet Union. New Rochell, New York, 1973. P. 152–153.



385

Дмитриев В. И. Советское подводное кораблестроение. М., 1990, с. 134–135.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх