Загрузка...


  • 7.1. Конфликты между партизанами различных ведомств
  • 7.2. Конфликты между командованием отрядов и УШПД
  • 7.3. Конфликты между командирами отрядов УШПД
  • 7.4. Конфликты внутри отрядов УШПД
  • 7. ВНУТРЕННИЕ КОНФЛИКТЫ В ПАРТИЗАНСКИХ СТРУКТУРАХ

    Тематически следующие четыре главы могли бы являться частью раздела о дисциплинарных нарушениях. Но, во-первых, данных о внутренних сложностях в партизанских структурах слишком много, во-вторых, в ряде случаев внутренние конфликты из-за их условий и обстоятельств выходили за пределы нарушения дисциплины. Понимание природы этих конфликтов, их объективных и субъективных причин позволит лучше оценить не только причины ряда неудач советских партизанских формирований, но и в целом ситуацию на оккупированной нацистами территории. Именно поэтому неурядицы в рядах партизан вынесены в отдельный раздел. Возможно, типологи-зация внутренних конфликтов может показаться спорной, поэтому другие исследователи могут разработать какую-то иную классификацию взамен предложенной.

    7.1. Конфликты между партизанами различных ведомств

    Многочисленные трения между партизанами подчинения штабов партизанского движения, ГРУ и НКВД нередко были вызваны преломлениями противоречивых ведомственных интересов за линией фронта. По крайней мере, наличие разного начальства у нескольких типов партизан приводило, во-первых, к тому, что при конфликте каждый из партизан чувствовал себя довольно уверенно (непосредственного арбитра не было), во-вторых, руководство узнавало о ссоре, когда та находилась уже в очень острой стадии, или вообще уже была позади с последствиями различной степени тяжести.

    Периодически у партизан УШПД возникали конфликты с партизанами ГРУ.

    В частности, находясь в Брянских лесах, командир отряда им. Сталина соединения А. Федорова Григорий Балицкий потерял связь с «Большой землей», но обрадовался, узнав, что рядом расположена армейская разведгруппа, командиром которой являлся Божков, а комиссаром — Ломов. Однако выяснилось, что сотрудники ГРУ не захотели оказывать поддержку, и, более того, приняли сталинцев за лжепартизанский отряд оккупантов. Положение Балицкого вынудило его рискнуть: «Я решил идти, несмотря на то, что Ломов изменил свой лагерь (т. е. место его расположения. — А. Г.) после того, как ушел Коробицын (делегат Балицкого. — А. Г.).

    Стали идти и нарвались на засаду во главе с комиссаром Ломовым. Засада была сделана на нас… На патриотов Родины делает мерзавец засаду. Стали знакомиться. Ломов безразлично отвечал на мои вопросы. Я не мог вытерпеть, стал крыть его матом. Стал не просить, а требовать оказать помощь в питании [для рации], о том, чтобы связаться с фронтом. Долго говорили, наконец Ломов сказал: “Разрешу питания для работы, но всего на 10 минут”, - несмотря на то, что хорошо знает, что за 10 минут очень трудно связаться в то время, когда радист спустя три месяца не имел никакой связи»[1305].

    В дальнейшем разговоре Ломов проявлял признаки украинофо-бии и антисемитизма, чем окончательно взбесил украинца Балицкого, у которого в отряде было немало евреев. На рассказ командира отряда им. Сталина о диверсионных успехах, Ломов ответил: «Х… с вами, что вы партизаны. У меня своя задача…» Очевидно, имелась в виду разведка. На этот раз два партизанских отряда разошлись без потерь.

    Потери были в другом случае. Уже упоминавшийся «Центр» ГРУ, действовавший на пограничье УССР и БССР между реками Десна, Днепр и Припять, возглавлялся майором Смирновым и Кузьмой Гнидашом («Кимом»). 15 ноября 1942 г. к их отряду присоединилась утратившая боеприпасы и потерявшая связь с «Большой землей» разведывательно-диверсионная группа УШПД под командованием Лысенко. Находясь в подчинении «Центра», партизаны Лысенко вели диверсионную и боевую деятельность, а также создавали новые партизанские отряды. Начальник разведки группы Лысенко Дмитрий Гапиенко свидетельствовал, что «“Ким” [Гнидаш] присваивал себе и передавал радиограммы о проделанной работе штабу [ЮгоЗападного] фронта, а передавать [Украинскому] штабу партизанского движения отказывался, мотивируя свой отказ тем, что он на это не имеет права. На почве этого Лысенко и “Ким” часто ссорились… “Ким” рассказ[ывал], что он своей группой с 05.04.42 г. по 15.11.42 г., т. е. по день нашей встречи, пустил под откос 11 эшелонов с немцами и немецкой техникой, за что он и отдельные члены его группы награждены правительственной наградой, а позже сами члены группы “Кима” рассказали нам, что все это чепуха, никаких 11 эшелонов под откос “Ким” не пустил, а просто передавал липовые сводки в центр…»[1306]

    По недомыслию Лысенко стал угрожать Гнидашу скорым разоблачением… 18 марта 1943 г. из штаба Юго-Западного фронта прибыло армейское руководство, настойчиво пытавшееся, по всей видимости, с подачи Гнидаша, подчинить группу Лысенко «Центру». Лысенко, помня о наличии у него другого начальника — Строкача — от предложения отказался. Через два дня из УШПД прибыл самолет, выбросивший для Лысенко грузы, радиостанцию, радистку и двух разведчиков, фамилия одного из которых была Рубан. Гнидаш стал говорить партизанам Лысенко, что Рубан, предположительно, является немецким шпионом. Самому Лысенко Гнидаш, по некоторым данным, предложил по возможности под свою ответственность расстрелять Рубана. Несмотря на такие подозрения, группа под командованием Лысенко пошла на выполнение боевого и диверсионного задания, в ходе которого Рубан застрелил Лысенко и ранил еще одного партизана, после чего бежал. По возвращении в лагерь партизаны группы были распределены по разным отрядам, а «радистке они (т. е. Смирнов и Гнидаш. — А. Г.) немедленно запретили держать связь с центром (штабом партизанского движения Украины)». Дмитрий Гопиенко предполагал, что убийство организовал Гнидаш («Ким»), стравив Рубана с Лысенко. Это соображение косвенно подтверждалось дальнейшими действиями «Центра» ГРУ: «После убийства Лысенко “Ким” с генерал-майором агентурную связь присвоил себе, как-то: по г. Киеву — Дарницу, станции Бровары, Бобрик, Дымерка, Гребенка и др. [Присвоил] особенно ценных агентов, которые давали сведения о наличии гарнизонов противника г. Киева, их количество войск и национальный состав их, сооружения по г. Киеву. По станциям — количество прохождения в сутки эшелонов и с какими грузами… Группу в количестве 35 чел., которая находится при Лысенко, после его убийства “Ким” присвоил себе»[1307]. Разведотдел УШПД предпринял попытки выяснить подробности этой детективной истории, но наткнулся на стену «непонимания»: «Были приняты меры к установлению действительности убийства командира партизанского отряда Лысенко, выброшенным нами Рубаном. Однако, несмотря на посылку двух групп разведки из соединения Ковпака с представителем ЦК КП(б)У т. Мироновым в расположение отрядов так называемого “Центра” под руководством работника ГРУ Красной Армии Смирнова… Смирнов категорически отказался иметь какие [бы то ни] было взаимоотношения с украинскими работниками… вел себя подозрительно и создал такие условия, что наши группы вынуждены оттуда срочно уйти. (…) Более детального расследования провести не представилось возможным»[1308]. Предполагаемый заказчик убийства Лысенко Кузьма Гнидаш («Ким») вскоре был переброшен в другое место, а потом погиб при выполнении задания.

    Впрочем, и партизаны УШПД по-своему использовали партизан «Центра» ГРУ Смирнова и Гнидаша. Речь идет о Полтавском партизанском соединении, в котором заместителем командира по разведке был чекист Яков Коротков. Находясь поблизости от «Центра», Яков Коротков договорился с комиссаром Черниговского соединения им. Коцюбинского Карпом Таранюком о том, что это соединение будет поставлять Полтавскому соединению сведения об окружающей обстановке. При этом Карп Таранюк был не только комиссаром своего соединения — одновременно он являлся заместителем Кузьмы Гнидаша. Комиссар Полтавского соединения Митрофан Негреев писал, что в Черниговском соединении агентурная разведка была «поставлена хорошо, и пока “Ким”, бывало, получает сводную сводку, так мы уже ее получили по частям от его отрядов, а потом сводную [сводку мы] получаем на день-два позже от [Черниговского] соединения [им. Коцюбинского под командованием] тов. Таранущенко, которую он отправляет “Киму”, работнику [Разведуправления] Генштаба КА товарищу Гнидашу»[1309]. Пока не вскрылся «паразитизм» Короткова, от своего имени посылавшего в УШПД разведданные, полученные его коллегами, Полтавское соединение получало за разведработу благодарности от Строкача и даже Никиты Хрущева.

    Острые моменты были и в истории взаимоотношений Черни-говско-Волынского соединения с бригадой РУ ГШ КА, находившейся под командованием Антона Бринского («дяди Пети»). Алексей Федоров попытался подготовить отряды своего коллеги к переходу в собственное подчинение, пробовал добиться встречи со своим соседом, но не смог этого сделать, отчасти по объективной причине — Бринский долгое время находился в Москве. Когда же «дядя Петя» вернулся, отношения между двумя партизанскими вожаками и их подчиненными достигли такого накала, что обе стороны поставили в известность о происходящем собственное начальство. Федоров сообщил в ЦК КП(б)У, что в конце августа 1943 г. из расположения штаба его соединения исчез командир-политрук разведвзвода 5-го батальона Бабушкин. По истечении месяца в лесу, в 4 км от лагеря бригады «дяди Пети», был обнаружен труп Бабушкина. Следствие установило: убийцей Бабушкина являлся боец разведгруппы Черниговско-Волынского соединения Метличенко, который тайно застрелил своего сослуживца по заданию командира одного из отрядов бригады Бринского, некоего Логинова Петра (по кличке «Патефон»), его адъютанта Громова и командира комендантской группы этого же отряда Вознюка: «Логинов, совместно с указанными лицами, систематически спаивали Метличенко и выманивали от него оружие и боеприпасы, которое Метличенко, естественно, вынужден был воровать у своих товарищей-партизан. При одном таком похищении автомата из палатки в 7-м батальоне Метличенко был пойман с поличным товарищем Бабушкиным, оказавшимся вскорости жертвой банды Логинова, т. к. Логинов вместе со своей компанией, узнав о провале Метличенко, вынудили его убить тов. Бабушкина, что и было сделано. На следующий день после убийства оружие тов. Бабушкина Метличенко отвез и передал лично Логинову, после чего снова пьянствовал у Логинова, а также получил от него в подарок двое карманных часов за “чистую работу”»[1310].

    Бринский утверждал, что Логинов не был организатором убийства Бабушкина, а вся инициатива лежала только на Метличенко, причем особисты Черниговско-Волынского соединения, особо не разбираясь, арестовали по этому делу партизана разведбригады Воз-нюка, «которого без допроса и выяснения дел по приказанию Федорова расстреляли»[1311]. Свара Федорова с Бринским прекратилась, т. к. территория Ровенской и Волынской области была вскоре занята Красной армией.

    Похожие ссоры, но несколько меньшей интенсивности, происходили между партизанскими отрядами УШПД и НКВД-НКГБ.

    10 ноября 1942 г. Сабуров направил радиограмму Строкачу с жалобой на лубянское ведомство:

    «Судоплатов заслал ко мне 5 раций и опергруппу своей резидентуры, имеют развед[ывательные] данные, достают в моем штабе и передают НКВД СССР, перехватывают мою сеть, мешают нормально работать моим рациям.

    Считаю необходимым всю группу подчинить себе и рации использовать по своему усмотрению, в противном случае от отрядов отделить»[1312].

    Против соперничающего ведомства, на защиту подчиненного дружным коллективом встали Строкач, Пономаренко и Ворошилов, оставившие на радиограмме соответствующие резолюции. С конца

    1942 г. группы НКВД-НКГБ, действовавшие на базе партизанских отрядов УШПД, по общим вопросам подчинялись командирам отряда УШПД и, более того, тщательно инструктировались — не допускать командиров УШПД к оперативным мероприятиям, рабочей документации и радиостанции спецгрупп, но и партизан отряда привлекать к выполнению заданий исключительно по согласованию с НКГБ[1313], т. е. вести себя по отношению к коллегам предельно корректно.

    В целом же отношения конкурентов корректностью не отличались. Через несколько месяцев подчиненный Сабурова сделал с чекистами то же самое, что они попытались сделать с Сабуровым. Один из батальонов Житомирского соединения под командованием Ивана Шитова прибыл на территорию Ровенской области в начале 1943 г., где вошел в контакт с двумя отрядами «рыцарей щита и меча» — «Победители» и «Охотники».

    В донесении своему непосредственному начальнику Иван Шитов писал, что конфликт начался сразу же: «[Командир отряда “Охотники” Н.] Прокопюк вскрыл нашу местную базу [боеприпасов] и израсходовал, часть дал [командиру отряда “Победители” Д.] Медведеву, а остальное израсходовал сам, с которым пришлось поссориться. Прокопюк получил из Москвы указание о том, чтобы Хроленко (специалист по разведработе в отряде Шитова. — А. Г.) перешел к нему на работу, кроме этого, он ходатайствовал перед Москвой о взятии диверсионной группы из отряда Михайлова (М. П. Михайлов был комиссаром отряда им. Буденного сабуровского соединения. — А. Г.). На счет Хроленко я получил радиограмму из Москвы на Ваше имя, но не выполнил ее. Ни диверсионной группы, ни Хроленко он не получил.

    Учитывая, что у Прокопюка имеется 4 оперработника, а группа составляет всего 25 человек, вполне достаточно тех, которых они имеют… [Агентурные] связи в районе Славуты, которые были у Хролен-ко, им переданы оперработнику из отряда Одухи. Но по последним данным, большинство из них (т. е. осведомителей. — А. Г.) расстреляно и арестовано, в силу этого посылать сейчас туда (т. е. к Про-копюку. — А. Г.) Хроленко — это нужно [мне] создавать новые связи, каковые Прокопюк может создать своим операппаратом. А эти связи являются камнем преткновения всего того, то есть, все то, почему он гонится за Хроленко. За все вышеизложенное Прокопюк сообщил Москве, что мы не являлись партизанами, а являемся анархистами. Со своей стороны я считаю, что сделал правильно. Думаю, что Вы не будете иметь [ничего] против. Радиограмму, которую я получил на счет Хроленко, он не знает»[1314].

    Натянутые отношения И. Шитова с Д. Медведевым и Н. Прокопю-ком продолжались и далее. Поэтому при случае Шитов не преминул сообщить в УШПД о специфической ситуации в отряде Медведева: «Оставшаяся в нашем районе группа Медведева под командованием Пашуна от безделья занимается пьянством и бытовым разложением (эвфемизм разврата в советском лексиконе. — А. Г.). Покушаются на жизнь своего ответственного] секр[етаря] Фортуса, указывающего им на их разложение и последствия его. Фортус оттуда сбежала и находится у нас»[1315]. Шитов просил своего руководителя через Павла Судоплатова повлиять на разгулявшихся чекистов и запрашивал указаний, куда девать незадачливую Фортус.

    У других бывших подчиненных А. Сабурова примерно в этот же период случился новый конфликт с чекистами-партизанами. Отрядом им. Сталина, входившим в соединение А. Сабурова, в феврале-марте 1943 г. командовал чекист Евгений Мирковский, начальником штаба у которого был офицер Красной армии Василий Ушаков. В марте 1943 г. по приказу УШПД Мирковский с группой партизан в 50 человек был передан в распоряжение 4-го управления НКВД СССР. Под его началом был создан отряд «Ходоки», занимавшийся преимущественно агентурной разведкой. Василий Ушаков, напротив, был назначен командиром той большей части партизан, которые остались в ведении УШПД — они послужили ядром нового соединения им. Боровика, среди задач которого на первом месте стояли диверсии и бои с немцами. И «Ходоки», и соединение им. Боровика действовали в одном и том же районе, а командование двух этих отрядов хорошо знало личный состав своих новых соседей. С марта до июня 1943 г. партизанские вожаки начали переманивать друг у друга опытных специалистов, причем, по всей видимости, большего успеха добился чекист, поскольку обиженный Ушаков дал радиограмму в Москву — на имя даже не Строкача, а Сталина:

    «Мирковский… занялся разложением [моего] отряда путем обмана, подкупа и запугивания [партизан] какими-то секретными полномочиями. Местным партизанам говорит… что из Москвы он получил поддержку — вооружение, рации, а у [моего] отряда этого нет.

    Группы, возвращающиеся с заданий, он обезоруживал. Сейчас у него моих 32 чел., 5 пулеметов, 9 автоматов, добытых в боях — 40 % оружия отряда»[1316].

    По словам Ушакова, эти действия Мирковского якобы санкционировал Павел Судоплатов. Командир соединения им. Боровика приказал арестовать дезертиров, появившихся вследствие «тихой пропаганды Мирковского», а перебежчикам от УШПД в НКГБ — вернуться в свои подразделения.

    Чтобы остановить свару, УШПД перевел соединение им. Боровика в другое место дислокации, одновременно сделав резкое замечание Ушакову. В свою очередь, начальник «четверки» Павел Судоплатов дал радиограмму Мирковскому: «Категорически приказываю прекратить склоки с Ушаковым, если имеются не разрешенные вопросы, их следует урегулировать на месте по-партийному…»[1317]

    Базовый конфликт между партизанами УШПД и НКГБ, вызванный в этом случае отнюдь не личными качествами командиров, а интересами их ведомств, произошел на Волыни в начале августа 1943 г. В ходе реализации плана операции «Ковельский железнодорожный узел» диверсанты Черниговско-Волынского соединения начали подрывать поезда. Вследствие этого против красных активизировали свои действия украинские националисты. Командир отряда им. Сталина Г. Балицкий провел несколько боев против ОУН-УПА. Бан-деровцы, не разбираясь в ведомственной подчиненности различных советских отрядов, стали нападать также и на расположенный поблизости отряд НКГБ СССР «Победители». Поскольку националисты стали мешать выполнению этой группой ее основных функций — т. е. разведывательных и террористических заданий — ее командир Дмитрий Медведев поспешил на встречу к своему коллеге-диверсанту Григорию Балицкому:

    «Вечером приехал полковник Медведев со своей свитой. Поставил мне несколько вопросов, обвиняя меня в том, что я беспощадно бью националистическую сволочь. Я ему ответил, дипломатически: “Пошел ты к х[уя]м, ты можешь вести дипломатические переговоры с этой сволочью, но я буду вести разъяснительную работу из автоматов и пулеметов… ” Медведев сначала стал “пугать” меня, что послал радиограмму в Москву. И что Москва укажет мне, кого нужно бить, а кого нет. Я ему ответил: “Пока у меня бьется большевистское сердце, бежит кровь, до тех пор я буду уничтожать врага… за это меня Москва никогда не будет ругать”»[1318].

    На переговорах двух партизанских командиров все же было достигнуто соглашение о том, что диверсанты отряда им. Сталина не будут взрывать участки железнодорожного полотна, лежащие недалеко от лагеря «Победителей». Однако, спустя пять дней, командир сталинцев получил радиограмму: «“Балицкому. Впредь до особого распоряжения, исходя из оперативной необходимости на участке ж.д. Ровно — Клевань диверсии не производите… Строкач”. Меня очень взорвало, что Медведев — настолько зашкарублый энкеведист, что просто возмущает меня. Это он дал радиограмму (очевидно, П. Су-доплатову, а тот, в свою очередь, Т. Строкачу. — А. Г.) о том, что я ему мешаю работать в районе Клевань — Ровно. Это абсурд, я с ним договорился, что этого участка трогать не буду, но все же этот чудак написал в Москву. Перестрахует себя, дескать, если не удастся ему, то виноват Балицкий. Что можно сказать об этом мерзавце?»[1319] Но потом начались совместные попойки, и Медведев, по свидетельству Балицкого, пошел на мировую:

    «Все каялся передо мной, что мне неправильно информировал (возможно, о его переписке с П. Судопла-товым. — А. Г.) — его отношение ко мне…»

    Изучение конфликтов между партизанами РУ ГШ КА и НКГБ сейчас, к сожалению, практически невозможно. А вот ссоры подчиненных Украинского штаба с партизанами других региональных и республиканских штабов партизанского движения оставили след в ныне открытых хранилищах документов.

    Например, в начале февраля 1943 г. Строкач пожаловался Пономаренко на его подчиненных, оперировавших на территории Орловской и Брянской областей: «5.2.43 г. [командиром партизанского отряда] Казанковым арестован начальник аэродрома [сотрудник УШПД] т. Туркин и отправлен самолетом в Елец. Причины ареста нам неизвестны. Известно, что т. Туркин провел большую работу по приведению аэродрома в порядок.

    6.2.43 г. [начальник Орловско-Брянской партизанской зоны Д.] Емлютин подверг аресту капитана тов. Логвина, выполняющего мои задания в партизанских отрядах Украины. Арестован за то, что Логвин не отрекомендовался Емлютину»[1320]. Жалоба заканчивалась просьбой дать указания Емлютину и другим партизанским командирам не допускать подобных действий по отношению к представителям УШПД.

    В 1944 г., когда 1-я Украинская партизанская дивизия им. Ковпака под командованием П. Вершигоры вошла на территорию Западной Белоруссии, сразу же начался конфликт с местными партизанскими вожаками.

    Командир партизанской бригады им. Свердлова Брестского соединения Мариняка направил Вершигоре недовольное письмо:

    «Командным и личным составом Вашего соединения производятся незаконные действия, направленные вразрез действий бригады им. Свердлова.

    Вот факты: продукты, доставляемые для бригады им. Свердлова и боевого резерва, командованием и личным составом Вашего соединения отбираются, причем с насмешкой и угрозами. Таких случаев было несколько…

    Вашим командным составом и партизанами задерживаются и не пропускаются партизаны с паролем Брестского соединения, что и отражается на выполнении боевых действий. (…)

    Я считаю, что все эти недочеты мы разберем без вмешательства командования Брестского соединения [полковника Сергея Сикорского]»[1321].

    Поссорились ковпаковцы и с партизанами Барановичского соединения. В частности, подчиненные Вершигоры задержали и обезоружили спецгруппу чекистов одной из местных частей, а белорусские партизаны в другом случае убили двух ковпаковцев. Командиру 1-й Украинской дивизии пришло поясняющее письмо от Северина Ключко — командира 18-й партизанской бригады им. Фрунзе:

    «13 апреля с. г. группа охотников по захвату живого языка под руководством начальника штаба отряда им. Котовского, будучи в районе действий, столкнулась с двумя конниками вверенной Вам дивизии, одетых в немецкую форму, и приняли их за “власовцев”. При конвоировании к штабу задержанные стали бежать, и при побеге один из задержанных был убит начальником штаба отряда им. Котовского. После этого события, начальник штаба отряда им. Котовского, совместно с уполномоченным особого отдела этого же отряда выяснили, что задержанные являлись партизанами»[1322].

    В другом случае Ключко выразил недовольство командиру ковпаковцев в связи с «переманиванием» партизан:

    «Вторично ставлю Вас в известность о том, что отдельные командиры вверенной Вам дивизии ведут незаконную вербовку людей из моей бригады, т. е. берут отдельных “обиженных” партизан моей бригады под свое покровительство. Я считаю это явление крайне недопустимым в наших условиях… 25.04.44 г. партизаны моей бригады Мураденко Василий Иванович и Осохин Николай Павлович, чувствуя за собой старые грехи, дезертировали с оружием, которое приобретено кровью честных партизан, в Вашу дивизию… 03.05.44 г. партизан моей бригады Поляков Андрей Дмитрович, находясь под следствием, также дезертировал в Вашу дивизию с оружием… Прошу и требую возвращения дезертиров в мою бригаду… Я надеюсь, тов. подполковник, что это ненормативное явление Вы ликвидируете без вмешательства Белорусского штаба партизанского движения»[1323].

    С партизанами Минской области ковпаковцы также не достигли взаимопонимания. Штаб соединения в мае 1944 г. получил сведения о том, что под видом партизан 1-й Украинской дивизии партизаны 12-й кавалерийской бригады им. Сталина грабили местных жителей. Не мудрствуя лукаво, ковпаковцы захватили нескольких своих коллег в заложники. Комбригу сталинцев, Герою Советского Союза Владимиру Тихомирову Вершигора послал требование вернуть награбленное, угрожая в противном случае расстрелять пленных партизан[1324].

    После всех этих приключений представители украинских партизан в сообщениях своему руководству обвинили белорусских коллег в излишне брутальном обращении с мирным населением и в безделье. В частности, находившийся при штабе ковпаковцев корреспондент Леонид Коробов в письме Хрущеву заявил, что белорусские партизаны, перебегавшие в дивизию Вершигоры, с одной стороны, устав охранять жен командиров и политруков, хотели активно бороться с врагом, с другой — спасались от произвола собственного руководства. Журналист оставил весьма нелестный отзыв о командире Пинского партизанского соединения, будущем Герое Советского Союза Василии Корже:

    «Партизаны рейдирующих групп называют его помещиком. При встрече с командирами полков 1-й Украинской партизанской дивизии он говорил так: “Вы травите мои посевы, вы находитесь на моей земле, я вам не дам своего аэродрома”. Это трусливый человек, поэтому он отказался от наступательных действий и ушел в болота»[1325].

    Впрочем, пассивность некоторых украинских партизан и их тяга к заболоченной местности также служила причиной натянутости отношений с руководством.

    7.2. Конфликты между командованием отрядов и УШПД


    В практически любой организации, особенно построенной по принципу учреждения, а не корпорации, наличествуют трения между «высшими и низшими»: непосредственные интересы и желания рядовых сотрудников далеко не всегда совпадают с приказами и установками начальства. С другой стороны, руководство не всегда оправдывает чаяния подчиненных, в ряде случаев ожидающих от начальства поощрений, а также помощи — хотя бы советом. Подобные конфликты были характерны и для украинских партизанских структур.

    Наибольшее количество подобных склок приходится на 19431944 гг. В 1941–1942 гг. контроль НКВД УССР и — во второй половине 1942 г. новосозданного УШПД — над партизанами был довольно слабым, что объяснялось плохой связью с отрядами, отсутствием как таковой отлаженной системы руководства партизанами, общей ситуацией на фронтах. К началу 1943 г. УШПД в целом выработал систему взаимодействия как с отрядами, так и с другими советскими структурами, занимавшимися организацией и обеспечением зафрон-товой борьбы. Кроме того, основные украинские соединения и отряды получили радиостанции, а стратегическая инициатива перешла от Вермахта к Красной армии. В этой ситуации стандартными стали конфликты между командирами партизанских отрядов и руководящим Центром — УШПД.

    Отчасти большое количество ссор было вызвано чертами характера самого Тимофея Строкача. В отношениях с подчиненными он был довольно-таки мягким, и его стиль руководства не типичен для советского государственного аппарата сталинской эпохи вообще, и тем более для НКВД, службе в котором начальник УШПД отдал многие годы. Иными словами, Строкач позволял партизанам конфликтовать с ним и другими работниками штаба, сам того не желая, попустительствовал своеволию партизанских вожаков. Эта черта характера Строкача проявились и после войны, когда он занимал должность министра внутренних дел УССР. Критиковавшие его сотрудники ЦК отмечали «запущенность работы с кадрами» со стороны бывшего начальника украинских партизан:

    «В результате плохой постановки партийно-политической и воспитательной работы отмечены многочисленные факты грубого нарушения советской законности, пьянства и бытового разложения [среди личного состава МВД УССР]… (…) В ряде случаев тов. Строкач принимает либеральные решения в отношении лиц из руководящего состава, которые допускают злоупотребления по службе…»[1326]

    Спокойно Строкач относился к критике в его адрес со стороны партизан.

    В начале 1943 г. Ковпак, узнав из газет о награждении орденами и медалями ряда партизанских командиров и сотрудников УШПД, обиделся на Строкача и послал ему раздосадованное сообщение: «Неужели роль Сыромолотного ниже роли Логвина, Усачева, Мартынова и некоторых работников Вашего аппарата? Почему не реализовано мое представление на Руднева?»[1327] Сыромолотного действительно нельзя было причислить к выдающимся организаторам партизанской борьбы. А Руднева своевременно не наградили из-за того, что он одно время до войны находился под следствием по подозрению во вреди-тельстве[1328].

    А и еще чаще, как водится, Строкача поносили за глаза.

    Замечания были очень резкие. Например, сын комиссара Сумского соединения — Радий Руднев в письме матери выразил недоумение ее оценкой: «Меня очень удивило, что Строкач — ты говоришь — добрый, он мне даже снился в виде Люцифера, Астарота и прочих дьяволов. Сколько на его бедную голову пришлось ругани…»[1329] Это письмо дошло до Тимофея Строкача — копия документа хранится в соответствующем фонде. Не каждый руководитель мог бы работать с подчиненными после получения подобных сведений.

    Однако любому терпению приходит конец. В начале 1943 г. Тимофей Строкач и Никита Хрущев получили от осведомителей УШПД — радистов, засланных в Сумское соединение, — ряд компрометирующих материалов на С. Ковпака, а также подобную информацию по другим каналам. Принято было решение вызвать Ковпака в Москву и там то ли призвать к дисциплине, то ли вообще снять с занимаемой должности. Вызов произвели под предлогом обсуждения с С. Ковпаком ситуации на оккупированной территории и оперативных планов на весну-лето 1943 г. В конце марта начальник УШПД запросил своего агента о том, как встречен в соединении вызов С. Ковпака и представителя ЦК КП(б)У в его отряде И. Сыромолотного в Москву[1330]. Командование соединения отнеслось к инициативе Центра настороженно, не захотел расставаться со своим командиром и комиссар Семен Руднев, совместно с С. Ковпаком написав в УШПД: «Вылет Ковпака считаем нецелесообразным. О состоянии тыла может доложить один Сыромолотный»[1331].

    В результате Сидор Ковпак остался на своей должности, пережив один из наиболее ярких эпизодов противостояния командования соединения с руководящей инстанцией. А противоборство это было едва ли не повседневным.

    Партизанские командиры постоянно просили и требовали от Центра боеприпасов, вооружения, взрывчатки — и, в зависимости от ситуации, — других грузов: медикаментов, топографических карт, батарей и деталей для радиоприемников, одежды и обуви и т. д.

    Не получив их в ожидаемые сроки, Ковпак дал гневную радиограмму Строкачу:

    «Отсутствие тола и боеприпасов дает противнику свободно маневрировать. Есть сомнение, [что] Вы не информировали товарища Сталина. Вынужден рапортовать товарищу Сталину через радиостанцию Наркомата внутренних дел. Погода летная все время»[1332].

    Впрочем, вскоре последовали официальные жалобы Сталину уже на Ковпака. Пилоты авиаполка Валентины Гризодубовой отказывались производить в Сумском соединении посадку, боясь, что их в отряде захватят в качестве заложников. Летчики, оставшиеся у ковпа-ковцев из-за аварии самолета, которая, по их заявлению, произошла по вине комиссара Руднева, позднее утверждали, что их использовали в качестве бойцов, грубо с ними обращались и не хотели отпускать на «Большую землю», оставляя до тех пор, пока не будут вывезены все раненые[1333].

    По свидетельству чекиста Якова Короткова, 20 марта 1943 г., когда Ковпак получил очередную партию грузов от УШПД, его ждала неприятная неожиданность: в одном из мешков были найдены пакеты с надписью «Молодому партизану», выброшенные ЦК ВЛКСМ для всех партизанских отрядов и содержавшие устав ВЛКСМ, Статутник партизана, 2–3 брошюры и 5-10 конвертов:

    «Ковпак, употребляя самые, что ни на есть похабные слова в присутствии бойцов и хозяев дома, где помещается штаб, высказывал свое негодование к Украинскому штабу партизанского движения и к… руководителю штаба. Тут же Ковпак дал распоряжение своему заместителю по хозчасти Павловскому обратно запаковать пакеты в мешок и направить в Москву с надписью “Молодому партизану Строкачу от старых партизан”. К этому, столь издевательскому отношению Ковпака к вышестоящим органам и ответственным лицам, была выражена солидарность присутствовавших там бойцов. Сыромолотный, находившийся там, молчал, но добавил: “Зачем присылают бумагу у нас есть лучшая, не такая, как в этих пакетах?” Ковпак сказал: “Мы можем снабдить Строкача сколько он хочет бумагой и конвертами, и не такими, как он прислал”»[1334].

    В конце концов командование Сумского соединения направило письмо Строкачу с выражением неодобрения по поводу задержки грузов. Начальник УШПД, хоть и был недоволен тем, что через его голову Ковпак несколько раз обращался к Сталину, написал Рудневу письмо в увещевательном тоне:

    «Оказать… помощь при наличии весьма и весьма ограниченных средств транспортировки не всегда удается так, как хочется мне или Вам. Кроме того, даже и то ограниченное количество самолетов, которое мы имеем, не всегда можно использовать по причинам метеорологических условий. Одновременно Вам говорю, что для Вашего отряда помощь в выброске боеприпасов, вооружения, а также вывоза раненых оказывается значительно больше, чем другим отрядам. (…). Здесь не бездельники, как некоторые у Вас пытаются представить работников штаба»[1335].

    В другом случае на Строкача с критикой по поводу поставок грузов партизанам обрушился комиссар Черниговско-Волынского соединения Владимир Дружинин:

    «Странно получается, выбрасывают тому, кто уже сидит четыре м[еся]ца на месте (имеется в виду соединение А. Сабурова. — А. Г.), а нам, т. е. движущимся, не бросают. Кроме того, единовременная выброска нам и ему, кроме безобразия ничего не дает, постоянные споры, неприятности. Кроме всего [прочего], наш сосед [нас] на этом деле обманывает.

    Я посылал на Ваше имя радиограммы о выброске радиоприемника, киноаппаратуры. Как говорят — ни слуха, ни духа. Допустим, что сейчас выбросить нет возможности, но хотя бы что-либо ответили. Бумаги для выпуска газеты выбросили на два номера и все, а дальше, что мы должны будем делать?

    Тов. Строкач, может быть я ошибаюсь (но думаю, что нет), что вопросами относящимися к кино, газетам и пр., никто не занимается, считая это второстепенным делом, если так, я конечно, откажусь просить в дальнейшем и кино, и радио, и газеты… Мы писали Вам о том, чтобы выбросили немного табака и мыла… Тоже пока дипломатическое молчание и по этому вопросу…

    В присылаемых письмах от Вас (почта) полная неразбериха: всю раньше прут нам, тут и для К[овпака] и П[опудренко] — очевидно, кому-то лень разобраться даже по литерам»[1336].

    Но и в соединении Сабурова, которому едва ли не все соседние командиры открыто завидовали, т. к. в его ведении находились посадочные площадки для самолетов, везущих грузы партизанам, далеко не всегда все было гладко с поставками, о чем секретарь Каменец-Подольского обкома КП(б)У Степан Олексенко написал Строкачу: «Советую по-товарищески: проверь и выгони сволочей из аппарата. Кое-кто у тебя, не знаю сознательно или несознательно… работает на врага»[1337]. Олексенко писал, что Сабурову прислали магнитные мины без взрывателей; вместо 10 тыс. патронов к автоматам ППШ доставили такое же количество патронов к наганам, вместо масла из-за линии фронта были получены пустые масленки, из-за чего партизаны смазывали оружие репейным маслом, а в апреле в отряды прислали ватные брюки и шапки-ушанки: «Про все это знают не только командиры, а и рядовые бойцы. Вы понимаете их возмущение. Если бы не летали самолеты, то каждый понял бы, что нет. А так говорят: “Царь Мыколка [во время русско-японской войны] в Маньчжурию посылал иконы, а нам штаб присылает шапки. Значит хотят, чтобы мы шапками забрасывали немцев”. (…) Здесь жара стоит, а почти все в ушанках. Даже сам Сабуров в шапке. Ему привезли генеральский костюм, а фуражки нет. Неудобно же быть в генеральской форме и в кепи»[1338]. По словам Олексенко, о минах замедленного действия, официально принятых УШПД на вооружение с начала 1943 г., в соединении Сабурова до мая 1943 г. вообще не было известно: «Вы [бы] видели, чем люди перекидывают поезда — за голову взялись бы… Ребята сами мастерят мины, правда на них много и сами подрываются, но они не падают духом, они просто выклянчивают у т. Сабурова десяток взрывателей. Ну, что составляет привезти летчику даже в кармане десяток пачек капсюлей? Вы же сами понимаете, что это мелочь, но через эту мелочь нечем перекидывать поезда… Вы же понимаете, что имея такие факты, как не отдельные факты, вроде переходят [они] в систему. Народ возмущается и ругается»[1339].

    Постоянные гневные радиопослания командира соединения им. Боровика В. Ушакова, также пытавшегося апеллировать к Сталину, вызвали ответное раздражение Строкача, пославшего за фронт телеграмму-молнию:

    «Удивляюсь и не узнаю Вас. Вы произвели на меня такое хорошее впечатление, что не хочется верить Вашим радиограммам. Из-за Вашей раздражительности и грубости погода не улучшается и самолетов нам не прибавляют.

    Не думайте, что мы можем и должны дать все, что Вы просите. Это невозможно при всем нашем желании.

    По разъяснению Главного командования, тот, кто думает, что партизанское движение должно состоять на снабжении Центра, тот ничего не понимает в партизанском движении. Из этого делайте вывод и не ждите всего из Москвы, а добывайте на месте у противника»[1340].

    Ругань командиров на штаб продолжалась и далее. В конце 1943 г., на протяжении нескольких погожих дней, не дождавшись обещанных грузов, командир кавалерийского соединения Михаил Наумов в дневнике выразил досаду на заместителя Строкача, непосредственно занимавшегося организацией поставок: «Где мера безответственности и беспечности у Соколова? У меня подчас создается впечатление, что этот деятель партизанского движения на Украине делает все, чтобы партизаны, действующие на Украине, были поставлены в невыносимые условия, а [подчиненные УШПД] партизаны, живущие в белорусских лесах, пользуются всеми преимуществами. (…) И как это не видят т.т. Строкач, Коротченко, Гречуха? За последние три дня т. Строкач прислал две радиограммы, в которых указывает о том, чтобы соединению действовать в этом районе и асфальт[ового] шоссе Киев — Житомир и ж[елезной] дороги Коростень — Киев. Очевидно, тов. Строкач ожидает активных действий и не знает, что Соколов привязал меня к аэродромам. Вообще, удивительно то, что за 100 км от фронта у штаба не хватает толку снабдить меня боеприпасами»[1341].

    Критика партизан во многом была оправданной, поскольку материальная база нередко использовалась в УШПД «нецелевым образом». Так, грузовики штаба — сообразно документам, гонялись для перевозки боеприпасов, а в действительности за определенную плату они обслуживали торговые организации Москвы: Военторг, Главтекстильсбыт и даже буфет Ржевского вокзала. «Партизанскими» же машинами нередко возились и дрова на продажу горожанам в зимний период. Руководители УШПД получали за подобные услуги взятки не только деньгами, но и водкой, тканью, кожей и другими товарами.

    Начальник административно-хозяйственного отдела штаба П. Шергенев сообщал об этом секретарю ЦК КП(б)У Демьяну Ко-ротченко: «В марте 1943 г. с партизанского склада берется 32 килограмма муки, 5 кг масла и ряд других продуктов, все это получается секретарем 5-го отдела Ивановой, якобы для госпиталя, и завозится к ней на квартиру. Продукты брались и по распоряжению начальника отдела Шинкарева в присутствии работника Петренко. В феврале 1943 г. через Наркомторг было выписано для оперативных задач сукно шинельное для генералов и полковников, габардин, каверкот на гражданские костюмы. Вместо оперативных целей было роздано руководству штаба и начальникам отделов»[1342].

    Подобные нравы царили в УШПД не случайно. В докладной записке от 3 апреля 1944 г. кладовщик М. Клименко сообщал тому же Коротченко: «Строкачу была выделена на кожаное пальто и ботинки кожа, а списалась она по непонятному документу как отправленная в партизанское соединение. В штабе получают американскую обувь, вскоре она появляется у всего руководства штаба. На данный момент склады штаба стали обменными пунктами — импортные вещи меняются на старые, а потом все это отправляется партизанам».

    В октябре 1943 г. от наркоматов в партизанский штаб пришли 5 пар золотых часов для командиров партизанских соединений. Вместо них «награду» получили Строкач и его приближенные. Более того, начальник УШПД за деньги своего ведомства умудрился сделать ремонт в своих трех московских квартирах на общую сумму 11 тыс. рублей[1343].

    Другой субъективной причиной относительно небольшого количества поставок в партизанские отряды была личная позиция председателя ГКО. Сталин ошибочно полагал, что поставки из-за линии фронта «расслабляют» партизан, которые обязаны получать оружие и боеприпасы в бою. Однако в реальности в качестве трофеев возможно было захватить лишь ограниченное количество военного имущества. Военные склады немцами тщательно охранялись. Операции партизан приводили к диспропорциям между разными видами вооружения и боеприпасов в партизанских отрядах. Иными словами, для успешного ведения боевой деятельности не хватало то одного, то другого. Возникающий дефицит могли бы восполнить запасы штабов партизанского движения, гибкое и быстрое реагирование Центра на запросы исполнителей на местах.

    Регулярные и полноценные поставки в тыл вооружения и боеприпасов, а также специалистов могли сделать эффективней не только сталинскую партизанскую войну, но и вообще ускорить поражение Третьего рейха. Общеизвестно, что за четыре года советско-германской войны Красная армия израсходовала 427 млн снарядов и артиллерийских мин и 17 млрд патронов. Допустим, что фронты, действовавшие на юго-западе европейской части СССР, за первые три года войны потребили 25 % этих боеприпасов: 107 млн снарядов и мин и 4,3 млрд патронов. Вместе с тем в первый год войны партизаны получили с «Большой земли» ничтожно мало грузов, а в 19421944 гг. в соединения УШПД и его представительств было доставлено 75 тыс. снарядов и мин и 30 млн патронов (примерно половина грузов — по земле, и половина — по воздуху)[1344]. Соответственно, украинские партизаны получили из Центра в 1426 и 135 раз меньше того, что получала Красная армия на данном театре военных действий. Таким образом, централизованные поставки красным партизанам боеприпасов в этом случае составляли, соответственно, 0,07 % и 0,8 % от поставок фронтовым частям.

    При этом, по крайней мере, с начала 1943 г. у военного руководства СССР наличествовала техническая возможность существенно увеличить поставки в партизанские отряды, но этого сделано не было.

    Диверсант Илья Старинов даже предполагал, что только лишь преодолев организационные недостатки в руководстве партизанскими формированиями, изначально сориентировав коммандос, в первую очередь, на подрыв эшелонов на железной дороге, а также увеличив поставки за линию фронта, Сталин мог выиграть войну уже в 1943 г.[1345] Однако к этому утверждению опытного специалиста минноподрывного дела не следует подходить слишком серьезно. Вряд ли можно четко представить себе реакцию германского командования на возросшую угрозу со стороны диверсантов: какие шаги могли быть предприняты для удержания под контролем собственного тыла, а какие контрмеры могли быть направлены на дестабилизацию, а то и полный развал тыла противника.

    Возвращаясь к истории деятельности партизанских формирований, отметим, что не только перебои в поставках грузов вызывали критику Украинского штаба «с мест». Чрезмерная обходительность Строкача с подчиненными в ряде случаев даже вызывала их неодобрение. В частности, к усердному обсуждению талантов работников Украинского штаба приводили приветственные радиограммы за подписью Строкача или Хрущева. Каждую радиограмму УШПД партизаны ждали с нетерпением, поскольку она, как правило, сообщала важную информацию — например, об изменениях в маршруте движения отряда, новых поставках грузов, дислокации частей противника и т. д. В этой обстановке передача нескольких теплых слов от начальства воспринималась партизанскими вожаками как напрасная трата питания батарей радиоприемников и едва ли не как издевательство. В оперативном отчете Ковпак прямо намекнул на нецелесообразность «нежностей в эфире»:

    «В конце августа 1943 года получили поздравительную радиограмму товарища Хрущева об успешном проведении операции в районе Карпат… Каждый из нас почувствовал теплую заботу о нас, партизанах, со стороны Советского правительства и партии. Несколько раз я пытался передать текст радиограммы подразделениям, и ничего из этого не вышло. Только всякий раз привлекала наша рация внимание немцев и немедленно появлялся самолет противника»[1346].

    Но еще более нервозно реагировали партизанские вожаки на попытки Центра усилить контроль над их деятельностью, которые выражались в том числе в кадровых перестановках. Например, привыкший к «привольной» лесной жизни Сидор Ковпак, получив новых радистов УШПД, посчитал их чекистами. Радистка Галина Бабий вспоминала о «холодном приеме»: «Выходим из самолета и слышим сердитое: “Растуди вашу мать, це що таке? — показывает летчикам нагайкой на нас старик в крестьянской шапке и старом зимнем пальто. — Я их просив толу побильше. А вони мени баб прислали!” Ей-богу, думала, сейчас нас той нагайкой попотчует и запихнет назад в самолет. Страшно вспыльчивым был Дед…»[1347] Новый начальник радиоузла Сумского соединения сообщила Строкачу об этом происшествии: «Первые слова, которые мы услышали по нашему адресу: “А, рация? Можно было бы и не прилетать. У нас и так лишние радисты”. В первое время к нам никто совершенно не обращался и вообще считали нас лишними людьми, но когда начали поступать материалы и [командиры] увидели, что без задержки все принимается и передается, видимо решили, что можем работать. Сейчас упреков по адресу рации не слышно и не должно быть. Но знаете, как обидно, когда не понимают ничего и даже сознают это, и доказывают со скандалами совершенно противное.

    Командир тов. Ковпак все время говорит о том, что “[радиотехник] Карасев и [радист] Ромашин дармоеды и я их отправлю в роту, а вам направлю сменщика”, - это он говорит об операторе вещательной станции, который столько понимает в радио, сколько я в медицине. Приходится все время спорить, отстаивать, доказывать и даже не подчиняться некоторым приказаниям»[1348].

    Через некоторое время, если доверять сообщениям неофициальных информаторов, Ковпак явно слукавил, заявив: «Когда я был на приеме у тов. Сталина, он мне прямо сказал — если будут присылать к вам НКВДистов — работников НКВД, то гоните их оттуда, им делать там нечего»[1349].

    Крупный скандал разгорелся в Сумском соединении в связи с прибытием 20 марта 1943 г. капитана госбезопасности Якова Короткова, назначенного УШПД заместителем Ковпака по разведке. Для назначения имелись вполне объективные предпосылки: агентурная разведка в отряде была поставлена безобразно. Тем не менее прибытие Якова Короткова Ковпаком, Рудневым и находившимся при них представителе ЦК КП(б)У Иваном Сыромолотным было встречено «в штыки». Ковпак открыто демонстрировал враждебность и пренебрежение, иронизируя и над Украинским штабом, который, по мнению партизан, присылал «ненужных людей вместо тола». На другой день начальник штаба соединения Базима передал Короткову назначение в Путивльский отряд простым бойцом. В тот же день, по свидетельству Короткова, пьяный заместитель Ковпака по хозяйственной части Павловский в присутствии Ковпака заявил чекисту: «“Знаешь, у нас были майоры, капитаны, лейтенанты командирами, мы их снимали, переводили в бойцы и расстреливали, а бойцов выдвигали в командиры”. На этом день 21.ІІІ. был закончен, если не считать того, что Ковпак несколько раз послал меня (т. е. Коротктова. — А. Г.) к е[…]й матери, когда, не зная, на какой подводе приспособиться, я обратился к нему»[1350]. Заведующей радиоузлом Галине Бабий, по словам Короткова, было приказано под страхом расстрела не передавать радиограммы чекиста за линию фронта.

    Через пару дней Коротков не выдержал давления и потребовал от руководства соединения либо выслать его обратно в УШПД, либо назначить на соответствующую должность. Разговор вылился в дискуссию на повышенных тонах: «Сыромолотный молчал, Ковпак, выходя из себя, бегал по комнате, за каждым словом употребляя мат, сказал: “Чепуха, никто там [в ЦК КП(б)У] никакие вопросы не согласовывает, человек у нас есть, который занимается разведработой, пускай запрашивают, что им нужно, а не навязывают людей, которых нам не нужно, всяческое барахло присылают. Я разговаривал с т. Сталиным, и провожу директивы партии и правительства, там, в штабе вредители сидят, творят контрреволюцию, за наш счет ордена получают, после войны снимать будем ордена…”»[1351] После того, как решено было отправить чекиста туда, откуда он прибыл, Сыромолотный, по словам Короткова, через третьих лиц предупредил его о возможном покушении со стороны сына комиссара, Радия Руднева. Но, очевидно, что это были просто угрозы — чекист спокойно выбыл обратно в тыл.

    Неудивительно, что через две недели осведомитель сообщил из Сумского соединения: «Командование части очень недовольно прибытием к нам представителей Центрального комитета партии Украины»[1352]. Речь шла о визите в партизанский край на Полесье секретаря ЦК КП(б)У Демьяна Коротченко с группой партийцев и сотрудников УШПД. Впрочем, опасения Ковпака и Руднева оказались напрасными, история с Коротковым сошла им с рук. Оба остались на своих местах и продолжили руководить боевой деятельностью.

    На родной для Ковпака Сумщине примерно в это же время разыгрывались другие сцены, также связанные со стремлением посланцев Центра упорядочить деятельность партизанских отрядов, подчинив их директивам руководства. Созданный областной штаб партизанского движения возглавил делегированный УШПД полковник Яков Мельник, одновременно назначенный ЦК КП(б)У третьим секретарем подпольного обкома Сумской области. Его заместителем стал первый секретарь Сумского подпольного обкома КП(б)У Порфирий Куманек, до этого бывший комиссаром соединения А. Сабурова. Через некоторое время отношения Куманька с Мельником стали ухудшаться. Сам Мельник утверждал, что он сделал несколько замечаний относительно дисциплины и пьянства местным командирам и комиссарам отрядов, а Куманек стал на сторону последних[1353].

    Вскоре сам став не контролирующим, а контролируемым, полковник Яков Мельник принципиально изменил отношение к вопросу о роли руководящих инстанций. Мали, начальник радиоузла находившегося под его командованием Винницкого соединения, доносил в УШПД: «Неоднократно радировал Вам плохое ко мне отношение со стороны командования… Ставлю Вас в известность, что никакой охраны рации и радистов нет…»[1354] Мали также сообщал, что начальник штаба соединения Михаил Владимиров говорил ему, что есть, якобы, указания УШПД расстреливать радистов, когда имеется угроза их попадания в плен, так как они знают много шифров.

    Была еще одна линия конфликтов между руководящим центром и исполнителями на местах. Речь идет о скрытом или явном саботаже партизанскими вожаками оперативных планов УШПД. В ряде случаев это было связано с нежеланием выполнять сложные и опасные, а то и невыполнимые указания Строкача: как правило, поход в степные и лесостепные районы или на территорию, находившуюся под воздействием ОУН-УПА. А отдельные красные командиры вообще не хотели вести сколько-нибудь активную боевую и диверсионную деятельность, подвергать себя опасности и лишениям. Иногда стремление командиров и комиссаров подольше находиться в комфортных условиях и на почтительном расстоянии от противника вызывало и недовольство рядового состава партизанских отрядов.

    Даже соединение Алексея Федорова иногда вызывало нарекания Украинского штаба. Находившийся в Москве на излечении командир одного из отрядов этого соединения Григорий Балицкий, после встречи с сотрудниками ЦК КП(б)У и Строкачем сделал запись в дневнике: «В процессе информации мне было задано несколько вопросов: почему соединение тов. Федорова отсиживается, не занимается диверсиями и т. д. (тов. Строкач сопоставил боевой лицевой счет соединения Сабурова и тов. Федорова). После всего этого тов. Строкач заявил, что соединение Федорова ни черта, ничего не делает, кроме писания оскорбительных радиограмм»[1355].

    Другой пример: в начале 1944 г. Волынское соединение им. Ленина по плану УШПД должно было выйти на территорию Черновицкой области (Карпаты, Буковина). Вместо этого, занимаясь со своими подчиненными пьянством, командир отряда Леонид Иванов постоянно писал радиограммы в УШПД о том, что его соединение ведет непрекращающуюся борьбу с украинскими националистами, несомненно, сильно преувеличивая ее интенсивность: «Частые стычки с националистами привели к исходу боеприпасов. Настоятельно просим выбросить [на] Дубровский аэродром боеприпасы, для резерва 100 автоматов, тол, патроны, мин 50-мм, медикаменты, газетной бумаги и типографию. Готовы выйти в район поставленных задач. Отвечайте»[1356]. Вторым предлогом для бездействия было ожидание грузов из-за линии фронта. Несмотря на окрики и замечания Строка-ча, Волынское соединение не вышло в район заданных действий.

    Может быть, наиболее показательным в этом смысле является история двух молдавских соединений, которые на 88 % состояли из украинцев, русских и белорусов[1357]. Молдавского штаба партизанского движения не существовало за отсутствием в МССР партизанских формирований. Впрочем, и УШПД не достиг сколько-нибудь заметных успехов в развитии диверсионной борьбы на территории Мол-давии[1358]. Находясь на лесистом Полесье, командир 1-го Молдавского соединения Василий Андреев также постоянно жаловался УШПД на недостаток боеприпасов, прося высылать все новые и новые грузы. Это вывело из равновесия даже спокойного Строкача, написавшего

    20 июня 1943 г. своему заместителю В. Соколову конфиденциальную радиограмму:

    «Жалоба Андреева — нахальство. Не давать больше ни одного патрона. Для исполнения задания у Андреева все есть»[1359].

    Не было главного — стремления идти в Молдавию. Через полгода после этого инцидента Михаил Наумов оставил в своем дневнике личные впечатления от общения с этим коллегой и его партизанами: «Полковник Андреев — командир Молдавского соединения. Вообще проклинает тот день, когда согласился командовать Молдавским соединением. Задача у него трудная, поставлена запоздало (в этом Наумов по незнанию ошибался. — А. Г.), воля слабая, отряды слабы и трусливы, с огневых позиций уходят трусливей и стремительней зайцев при появлении немцев. Куда уж там — Молдавия, упаси Боже!»[1360] Два молдавских соединения так и не вышли в заданный район действий, а на территории УССР соединились с частями Красной армии. Впрочем, они были не исключением. Примерно 2/3 соединений и отрядов УШПД не выполнили оперативные планы штаба на вторую половину 1943 г., и подавляющее большинство — на первое полугодие 1944 г.

    7.3. Конфликты между командирами отрядов УШПД

    В данной главе акцент сделан на изучении конфликтов между командирами отрядов и соединений УШПД, его представительств на фронтах, а также командирами отрядов, не имевших связи с «Большой землей» — т. е. на тех ссорах партизан, на которых не отражалось пересечение интересов различных советских силовых структур.

    Периодически между командирами соединений возникали конфликты из-за грузов, идущих к партизанам из-за линии фронта. В частности, секретарь Ровенского подпольного обкома КП(б)У Василий Бегма писал Строкачу, что нецелесообразно было посылать одним самолетом пять мешков груза в один отряд Грабчака: «Грабчак не в состоянии поднять такой груз и обращается к Ковпаку за подводами, а тот выходит из себя, что он ждет, встречает и организовывает площадку, а грузы идут не его соединению. Нужно так регулировать, чтобы хотя бы по 2–3 мешка [груза в одном самолете для каждого соединения?]. Все равно Грабчак будет продвигаться до места назначения с соединением Ковпака»[1361].

    Из-за получаемых от УШПД грузов Ковпак в январе 1943 г. поссорился с Сабуровым, несмотря на то, что за месяц до этого два соединения в тесном взаимодействии успешно провели знаменитый Сталинский рейд. Бывший политрук одной из групп Ковпака Минаев писал, что оперативное взаимодействие двух расположенных рядом отрядов было постепенно нарушено: «[Первоначально] было очень радостно, когда ежедневно слышишь о сабуровском отряде, о его успехах и знали, что он недалеко от нас находился, а сабуровские партизаны радовались успехам ковпаковцев. Таким образом, жизнь, быт и борьба проходили в дружественной атмосфере. И, кроме того, была повседневная боевая помощь.

    Я уверен, и в отряде разговорчики были, что данную группировку 3-х арийских полков под с. Глушкевичи, во взаимной связи с отрядом Сабурова, уничтожили бы полностью и аэродромная площадка была бы в наших руках. Кроме того, среди личного состава отряда появились нездоровые разговоры: “Якобы два командира т. Ковпак и т. Сабуров зазнались и не хотят покориться друг другу”»[1362].

    Крайне напряженные отношения были между командиром Житомирского соединения им. Щорса Степаном Маликовым и командиром Житомирского соединения Александром Сабуровым. Перепалки партизанских вожаков друг с другом из-за поставок с «Большой земли» продолжались до конца оккупации.

    Стандартными были конфликты по поводу задержания одних партизан другими, в частности, во время проведения хозяйственных операций на «спорных» территориях. Причем Ковпак, как человек, обладавший большим уважением своих коллег, позволял себе резкий тон в переписке с ними. В частности, 25 ноября 1943 г. командир Сумского соединения направил письмо командиру Винницкого соединения Якову Мельнику, о том, что связанную с ковпаковцами группу подпольщиков, при которых находилось двое партизан, 15 ноября 1943 г. мельниковцы полностью ограбили: «Считаю, что оружие начальнику штаба необходимо почаще применять в боях с немцами, а не заниматься от безделья самым неприкрытым мародерством и требую немедленного возвращения всех награбленных вещей…»[1363] В ответ Мельник, проведя разбирательство, 4 декабря написал Ковпаку письмо в подобострастном тоне, однако указал респонденту на его плохую информированность: «Ничего подобного, что вы указываете, мои бойцы не брали, за исключением пишущей машинки, которая взята полицией, перешедшей в мое соединение, но группа бойцов п[артизанского] о[тряда] [им.] Дзержинского у них [ее] отобрала. Вы поверили лже-уполномоченному (в документе прочерк. — А. Г.) УШПД Хвощевскому, который отобрал машинку у дзержин[цев]. Узнав об этом, мои бойцы отобрали [пишущую машинку] у Хвощев-ского. Если он попадется мне, я ему выбью глаза за то, что он ранее обезоруживал мои группы, выходившие из окружения. Взятые часы и четыре патрона Вам возвращаю. А пишущую машинку необходимость заставляет оставить у себя, т. к. она никогда не принадлежала лже-уполномоченному УШПД Хвощевскому»[1364]. В конце письма Мельник приветствовал Ковпака, а также на всякий случай извинился перед ним за это письмо.

    Как раз после этой переписки Ковпак позволил себе подобные «экспроприации» имущества соседнего соединения, только провел их довольно-таки организованно. 14 декабря начальник штаба Сабурова Бородачев радировал Строкачу и Сабурову: «Все продовольственные базы нашего соединения подчинил себе Ковпак, производит их вскрытия. Все это [якобы] санкционирует [заместитель Строкача] полковник Соколов. Этот вопрос требует немедленного разрешения и прошу ускорить вмешательство Украинского штаба. Необходимо запретить Ковпаку посягать на наши базы. О мерах прошу срочно радировать»[1365]. В конце декабря 1943 г. Ковпак был отозван в тыл и освобожден от должности командира Сумского соединения. Вероятнее всего, причиной послужила не приведенная радиограмма, и даже не другие «проступки» старого партизана, а его личное желание, осторожно высказываемое им с лета 1943 г. — от длительных переходов и сражений Ковпак очень устал.

    Нежелание командиров подчиняться один другому, идти на уступки приводило к срывам или провалам операций.

    В частности, в марте 1943 г. Черниговское соединение Алексея Федорова разделялось на два соединения. Большинство партизан под командованием Алексея Федорова составило основу для Черниговско-Волынского соединения, выступавшего в рейд в Западную Украину. Оставшийся отряд, сохранивший название Черниговского соединения, подчинялся бывшему заму Федорова — Николаю Попудренко и был предназначен для действий на левобережье Днепра. Между Федоровым и Попудренко отношения были натянутыми на протяжении всего 1942 г. Командир отряда им. Сталина Григорий Балицкий свидетельствовал, что дележка военного имущества и личного состава сопровождалась сценами: «Подготовка к движению — целый день и до поздней ночи шли дискуссии с Попудренко, Новиковым, Дружининым, все время подначивал тов. Попудренко. А наконец дошло до слез. [Комиссар новосозданного Черниговского соединения] Новиков и [его командир] Попудренко стали плакать, что Федоров оставляет их самих с небольшим отрядом. Попудренко все добивался, чтобы оставить хорошее вооружение и боевых людей. Но все это было напрасно, было оставлено все то, что сказал тов. Федоров»[1366]. Не лишним будет упомянуть, что новосозданное Черниговское соединение, сформированное по остаточному принципу, через четыре месяца было немцами разгромлено, а Николай Попудренко погиб.

    О другом случае вспоминал командир Винницкого соединения Яков Мельник. Когда его отряд вышел в Винницкую область, Мельник разыскал и соединился с местными партизанами, которые находились под командованием Мичковского: «Когда первый раз наше соединение шло в Винницкую обл., т. Мичковский к нам присоединился [с] группой товарищей, а потом, когда были бои возле Старой Синявы, он был послан в разведку и не вернулся, ушел в район Винницы и организовал партизанский отряд. Там он предоставил написанную им же бумажку, что якобы я и Бурченко его уполномочили организовать партизанские отряды, поэтому местные партизаны присоединились к нему как к представителю обкома и нашего соединения.

    Когда я с т. Бурченко предложили ему присоединиться к нам на основании той телеграммы, которую мы получили от тов. Хрущева, где говорилось присоединить все местные партизанские отряды под свое руководство, но он отказался. В течение четырех дней мы вели с ним переговоры (у него было около 700 человек).

    За это время противник нас обнаружил и окружил. Были закрыты все выходы за исключением одного села Николаевка, которое мы занимали, все остальные окружающие села были заняты противником. Таким образом, у нас оставался единственный выход — прорываться на юг и маневрировать по области. Тов. Бурченко собрал командиров винницких отрядов и предложил идти вместе с нами, они согласились, а Мичковский отказался, оставив себе 150 человек и комиссара Васильева, остался с ними в Винницких лесах. После нашего ухода немцы их здорово погоняли, наскочили на них неожиданно, прочесывая лес. Они потеряли в этом бою много людей, Васильев был тяжело ранен»[1367].

    На другом берегу Днепра в этот же момент происходило нечто подобное. Командир Полтавского соединения Михаил Салай информировал УШПД о том, что отряды под командованием Ивана Бовкуна, Николая Таранущенко и Василия Чепиги не хотят взаимодействовать с ним для усиления ударов по немецким коммуникациям[1368].

    Причиной ссор между партизанскими вожаками были, в основном, черты их характера. В частности, писатель Николай Шеремет писал в начале 1943 г., что у многих партизанских командиров очень развито самолюбие: «Нужно некоторым из них привить чувство большевистской скромности и ответственности. Часто можно услышать от командира партизанского отряда, что он во вражеском тылу — царь и бог. Кто с него спросит? Ему виднее. Что не так — после войны будет отвечать…»[1369]

    Слова Шеремета прекрасно подходили к командиру соединения им. Берии Андрею Грабчаку. О том, из-за чего он ругался с соседними командирами, узнали даже представители немецких спецслужб: «Нервный до такой степени, что порой больше похож на сумасшедшего. Много болтает, прославляет себя и свои способности, поэтому командиры банд относятся к нему, как [к] несерьезному полусумасшедшему человеку. Он это замечает и со всеми ссорится. (…) Сам придумал себе кличку “Буйный”, желая кличкой соответствовать своим действиям. (…) Чрезвычайно насторожен к приходящим “новичкам”, большинство новых расстреливает по одному тому, что они кажутся ему подозрительными»[1370]. О том же писал в ЦК секретарь Каменец-Подольского подпольного обкома КП(б)У Степан Олексенко: «Занимался отрядом Грабчака-“Буйного” и Подкорытова-“Спартака”. Приказы их еще страннее, чем радиограммы. Люди отряда страдают манией преследования немецкими агентами. Грабчак — опасный дурень, мечтающий о славе и больших делах. Диверсионная работа и засады весьма сомнительны, а утопических проектов много, комиссар достоин командира. Они никому в отряде не верят, установили тайных контролеров для диверсионных групп»[1371].

    Многие действия этого партизанского командира и составленные им документы заставляют со вниманием относиться к утверждениям о психических расстройствах Грабчака. Например, по свидетельству Ильи Старинова, «Буйный» заявил местным жителям, чтобы они в разговорах с немцами не скрывали численность и расположение его партизанского отряда, а около лагеря поставил настоящую пограничную заставу — в качестве своеобразной демонстрации силы[1372]. В другом случае Грабчак самовольно пытался назвать свое соединение именем начальника УШПД, что вызвало резкие возражения Тимофея Строкача[1373].

    Даже во время в общем-то рядовых конфликтов с соседями стиль действий Грабчака был весьма странен. Например, после того, как соседний партизанский отряд задержал двух партизан из соединения им. Берии, Грабчак сделал логичный шаг — направил командиру отряда требование вернуть партизан. А вот форма этого письма показывает психологические особенности «Буйного»: «В случае Вашего сопротивления добьюсь перед Москвой в кратчайшие сроки принятия мер в отношении Вашего отряда, как срывающего огромную политическую кампанию по организации восстаний крупных гарнизонов.

    Национальный психологический склад в районе моих действий имеет исключительно колоссальное политическое значение, распыление которого ни в коем случае недопустимо. Прошу учесть важность данных мероприятий и выполнить мое предложение. В случае невыполнения Вы будете привлечены к ответственности Центральным штабом партизанского движения Украины»[1374].

    Неприязнь после личной встречи возникла между командиром Ровенского соединения № 2 Иваном Федоровым и командиром отряда им. Сталина Черниговско-Волынского соединения Григорием Балицким, записавшем в дневнике: «Настоящий мильтон (И. Федоров до войны служил в милиции. — А. Г.), большой чудак, болтун, бездельник. Побыли у этого чудака до 9 часов утра 10.1-44 г. Впечатление осталось об этом [унтере] Пришибееве очень отвратительное»[1375].

    Немецкие разведчики отметили одну из основных черт личности и другого командира, Михаила Наумова — высокомерие: «Развязен и заносчив перед своими коллегами по бандитизму»[1376]. В личных письмах к другим партизанам часто прослеживается желание Наумова как-то уязвить респондента. Например, в письме Шитову Наумов поставил постскриптум: «Я бы мог, конечно, информировать Вас о проступках некоторых Ваших партизан, но они мне сказали, что Вы со штабом находитесь где-то за железной дорогой, в Белоруссии»[1377]. Устав от склоки, Наумов послал Шитову письмо, в котором пригласил его на примирительный обед, но даже в этом случае продемонстрировал снисходительное отношение: «Я, хотя и не пьющий, но заказал специально для вас подготовить горилки»[1378]. В другом случае в письме Хрущеву командир кавалерийского соединения продемонстрировал свое самомнение. Он безапелляционно заявил, что «партизанское движение Украины» находится в глубоком кризисе, вызванном бездельем большинства партизанских вожаков: «На мой взгляд, до сих пор на Украине воевали только Ковпак, Андреев, Мельник, Федоров и некий Наумов (простите за нескромность)»[1379]. Командир кавалерийского соединения предлагал для преодоления кризиса поставить во главе зафронтового филиала УШПД Сидора Ковпака, который «не постеснялся бы установить жесткий контроль на месте над всеми партизанскими формированиями». «Смелое» предложение

    Наумова было, разумеется, отвергнуто, а самому Наумову, по совету Хрущева, Строкачем были сделаны соответствующие разъяснения, призывающие к более уважительному отношению к коллегам[1380].

    Впрочем, на тот момент Строкач уже привык посылать за фронт подобные указания. После очередной ссоры начальник Каменец-Подольского штаба партизанского движения Сергей Олексенко, командир соединения им. Хрущева Иван Шитов и его комиссар Скубко 1 июля 1943 г. направили Строкачу радиограмму:

    «Недоговоренности первых дней после встречи урегулированы, сейчас между нами взаимоотношения самые настоящие, большевистские, и пускай не думают, что мы будем драться между собой, а не с немцами»[1381].

    Но далеко не всегда было так. Приведем также и известные на настоящий момент случаи убийства одних партизанских командиров другими.

    Весной 1943 г. Сумское соединение пошло на север Киевщины. Ковпак позже писал, что «в приказе тов. Хрущева говорилось о необходимости создания партизанских отрядов в Киевской области и активизировать их действия. Во исполнение данного приказания, мы вскоре связались с Розваженским партизанским отрядом Киевской области, насчитывающим к моменту встречи до 80 бойцов с очень малым вооружением и почти ничего не делающим. С целью организационного укрепления отряда, он был подчинен нам. Командир отряда Савченко Марк Яковлевич, бывший начальник полиции Розваженского района нами был разоблачен как изменник Родины и расстрелян»[1382].

    Согласно акту о расстреле командира местного отряда, этот человек действительно был полицаем, но потом из-за совершенных на службе немцев должностных преступлений вынужден был бежать в лес, где создал партизанский отряд. Одним из пунктов обвинения ковпаковцев было то, что «будучи командиром подпольной партизанской организации, Савенко категорически запретил расстреливать немцев после разоружения одного из полицейских отрядов»[1383]. Акт не содержит никаких сведений об антисоветских действиях Савенко — лишь упоминание о его разгильдяйстве, пьянках и безделье. Таким образом, по сути, ковпаковцы расстреляли лояльно настроенного к советской власти партизанского командира, хоть и обладавшего с любой точки зрения сомнительным прошлым. В рамках советской системы подобными делами занимался НКВД, т. е. речь идет о превышении Ковпаком полномочий, данных ему УШПД и ЦК КП(б)У.

    Другой случай произошел в Черниговской области. Подполковник Иван Бовкун (1908 г. р.), командир 19-го мотострелкового полка 13-й танковой дивизии 5-й армии осенью 1941 г. попал в окружение, после чего несколько месяцев работал официантом офицерской немецкой столовой в г. Нежине. В мае 1942 г. он убежал в партизанский отряд под командованием Стратилата, где был назначен командиром взвода. Отряд в боях с немцами был рассеян, а Бовкун стал командиром отдельно действующей партизанской группы, насчитывающей несколько человек. Рядом оперировала другая партизанская группа под командованием Константина Бабича и Алексея Брусиловца (всего — 11 человек), командиров и бойцов которой Бовкун пытался уговорить влиться в свой отряд. Последовал отказ, и на совещании коммунистической ячейки отряда Бовкуна по настоянию командира было принято решение убить командиров соседней партизанской группы, которую 14 октября 1942 г. пригласили на очередной раунд переговоров. О дальнейших событиях информируют материалы расследования ЦК КП(б)У: «Во время переговоров в курине (землянке. — А. Г.) Бабич [выстрелом из пистолета ТТ в лицо[1384]] был Бовкуном ранен, откуда выбежал, пытаясь спасти себя, но Бовкун приказал партизану своего отряда догнать и пристрелить Бабича, что и было совершено.

    В этот момент Кихтенко — комиссар группы Бовкуна — в упор очередью из автомата в присутствии всех партизан убил Брусилов-ца — комиссара группы Бабича. Только после этого Бовкуну удалось воспользоваться вооружением партизанской группы Бабича и присоединить его личный состав»[1385]. Через некоторое время по указанию Бовкуна один из его партизан Шевелев, а также жена Бовкуна Оксана Боровко убили жену фронтовика и мать шестерых детей партизанку Шумейко, по недомыслию прилюдно угрожавшую Бовкуну разоблачением. В мае 1943 г. партизаны Бовкуна по его инициативе попытались уничтожить командный состав одной из партизанских групп УШПД (командир — Кривец). Потерпев неудачу, Бовкун стал воровать у других отрядов грузы, выбрасываемые УШПД с самолетов, угрожая оружием всем, кто пытался ему помешать. Запугиванием этому предприимчивому партизанскому вожаку удалось все же подчинить несколько отрядов. Постепенно соединение Ивана Бовкуна «За Родину!» выросло до 3000 человек. В сентябре 1943 г. в ходе командировки в Москву исчез комиссар Бовкуна, ранее назначенный им вместо Кихтенко — Стратилат, находившийся с Бовкуном в натянутых отношениях. Предположительно его убила возглавлявшаяся упомянутой Оксаной Боровко группа партизан соединения «За Родину!», в те дни также посланная Бовкуном в столицу. 4 января 1944 г. Иван Бовкун за удачную организацию помощи, оказанной его партизанами Красной армии при форсировании Днепра, получил звание Героя Советского Союза. Однако, когда всплыли факты о «внутрикорпоративных» убийствах, совершенных или организованных Бовкуном, ЦК КП(б)У передал это дело в НКГБ УССР. Бовкуна арестовали, судили, разжаловали, лишили всех званий и приговорили к тюремному заключению. Отсидев несколько лет, Бовкун был из тюрьмы «вызволен» — вероятно, какие-то перемены в партийном руководстве Украины позволили покровителям бескомпромиссного партизана «замять дело». Более того, Бовкуну вернули воинское звание и награды, в том числе Золотую Звезду Героя Советского Союза. Доживал свой век бывший командир соединения «За Родину!» во Львове, в качестве военного пенсионера.

    7.4. Конфликты внутри отрядов УШПД

    Один из наиболее важных аспектов существования партизанских формирований — отношение командиров отрядов с подчиненными, т. к. это касалось буквально каждого партизана. Наиболее показательной стороной «внутрисистемной» коммуникации являются внутренние конфликты.

    Пожалуй, наиболее выдающийся факт из целого ряда подобных событий относится к начальному периоду войны. Тогда основная тяжесть работы по созданию партизанских отрядов лежала на предшественнике УШПД — республиканском аппарате НКВД.

    Главный герой этой истории — майор ГБ Всеволод Кузнецов — до войны служил начальником 3-го спецотдела управления НКВД по Одесской области[1386]. Сформированный им отряд из 13 местных чекистов 15 октября 1941 г. спустился под землю. Вместе с ними оказалось и 6 представителей Лубянки, командированных на юг Украины для организации борьбы в тылу врага. Эта столичная группа в советских документах носила название «спецрезидентура НКВД СССР»[1387]. Ее возглавлял майор ГБ Владимир Калошин.

    Румынские спецслужбы выявили агентуру, оставленную объединенным отрядом на поверхности. Связь с населением прервалась. При попытке выбраться на поверхность погиб один партизан. И это оказались единственные боевые потери отряда.

    Заключение по расследованию деятельности группы утвердил в июле 1944 г. заместитель начальника НКГБ СССР Богдан Кобулов. Как выяснили его подчиненные, «между Калошиным и Кузнецовым возникла беспринципная вражда… Имея поддержку со стороны бывших у него в подчинении сотрудников 3-го спецотдела. Кузнецов отстранил от руководящей работы Калошина и поставил всю московскую группу в тяжелые условия. По приказанию Кузнецова. под предлогом имевшего, якобы, место заговора с их стороны против Кузнецова, все они были арестованы»[1388].

    В июле 1942 г. одного из москвичей — Николая Абрамова — куз-нецовцы выпустили из-под стражи, а пятерых оставшихся, включая Калошина, расстреляли.

    28 августа по подозрению в хищении булки и нескольких сухарей был расстрелян по приказу Кузнецова уже одесский чекист.

    Вскоре один партизан умер от тифа.

    27 сентября было расстреляно еще двое бойцов — мужчина и женщина. Причиной расправы значилось «хищение продуктов и половая распущенность». Последняя выразилась в том, что у женщины родился ребенок, умерший через 3 часа после появления на свет.

    По подозрению в очередном заговоре Кузнецов 21 октября казнил еще пятерых подчиненных.

    В тот же день разбушевавшегося командира двумя выстрелами в голову отправил на тот свет Николай Абрамов. По его просьбе партизан Александр Глущенко застрелил и верного пособника Кузнецова — В. Литвинова.

    Поразмыслив, Глущенко убил и предпоследнего оставшегося в живых партизана — Абрамова, а потом вышел в город. Интересно, что в ходе злоключений он поставил до сих пор не побитый мировой рекорд непрерывного пребывания под землей — 13 месяцев. Далее, скрываясь на квартире у жены, Глущенко прекратил борьбу. Если на секунду принять советский идеологический императив, то вполне можно сказать: своими поступками и дальнейшим бездействием он совершил предательство. А ведь ради предотвращения такового и самоуничтожился отряд.

    В день прихода Красной армии, 10 апреля 1944 г. Глущенко явился в НКГБ и выложил все начистоту. Два дня спустя в сопровождении нескольких бойцов Красной армии его направили на место происшествия, где, бравируя перед спутниками, он начал играть гранатой. Красноармейцы бросились врассыпную, и не зря — по неосторожности Глущенко подорвался[1389].

    Сложно подобрать иную аналогию — судьба формирования напоминает ГУЛАГовскую профилактическую забаву «крысиный король». Целью этого мрачного развлечения зэков являлась очистка лагеря от грызунов. В бочку на съедение друг другу кидалось несколько десятков крыс. Победивший «гладиатор» выпускался наружу, после чего снег вокруг лагеря темнел от его сородичей. Они предпочитали смерть от холода пожиранию собратом, привыкшим питаться себе подобными. Потом «чистильщика» забивали лопатой, а поселение на некоторое время освобождалось от четвероногих паразитов.

    Осколок репрессивно-карательного аппарата, пораженный маниакальной паранойей 1930-х гг., в экстремальной ситуации показал дух режима. Для разгрома отряда хватило воображаемого противника.

    Куда показательнее, впрочем, повседневность большинства отрядов.

    Начать следует, как и в других случаях, с Сумского соединения.

    Сидор Ковпак пользовался авторитетом, а комиссар Семен Руднев — уважением у своих подчиненных. Однако эти чувства во многом формировались благодаря применению прославленными командирами физического насилия. Капитан ГБ Яков Коротков свидетельствовал, что «“мордобитием” заражены все — комсостав и политсостав, это вошло в практику как необходимое и заменяющее все существующие методы воспитания, воспринято оно от Ковпака, который бьет морды бойцам до настоящего времени. 22.ІІІ. искал кучера штаба по имени Васька, с палкой чтобы побить, но тот скрылся. 10.IV. избил радиотехника Карасева, 9.IV. угрожал расстрелом метеорологу Кох[у]. Не изжиты случаи воровства у населения табака, одежды, убоя свиней и т. д. Существует распущенность, матерщина и т. д., в результате которых авторитет партизан среди населения теряется, все это потому, что с бойцами мало [беседуют], а при мне ни одной беседы не проводят, не воспитываются бойцы»[1390].

    По свидетельству начальницы радиоузла ковпаковцев Галины Бабий, командир Сумского соединения не был склонен к проведению продолжительных воспитательных разговоров с подчиненными: «Ковпак всегда обзывает всех дураками и ругает и, по-моему, думает, что только и только он на что-нибудь способен, а больше никто ничего не понимает. Его очень трудно понять и трудно с ним о чем-либо поговорить, ничего не хочет понимать и если настоит на чем-либо — прав, или неправ — будет ругаться и спорить до истерики»[1391]. Как будет показано ниже, этим сведениям в целом можно доверять.

    Нижестоящее начальство также в отношениях с подчиненными не всегда соблюдало принцип субъектно-субъектных отношений, рассматривая рядовых как объект — в том числе эксплуатации. Василий Кудрявский около года был командиром сначала Кролевецкого отряда Сумского соединения, позже переформированного в 4-й батальон той же части. Осенью его «адъютант» Королев, как и другие партизаны, потерявшие терпение, написал Ковпаку: «Находясь в Карпатах, бывший командир б-на Кудрявский бесчеловечно издевался надо мной, взяв меня своим носильщиком его личных вещей, даже заставлял меня носить вещи его дочки Жени, нагружая меня так, что я не в состоянии был идти. В то время я видел лично у него 6 часов простых, 3 золотых, отобранные им у бойцов»[1392]. Отнятые у партизан пистолеты и часы Кудрявский выменивал на водку. Кроме того, он прилюдно избивал нижестоящих командиров, «перебрасывал» их с должности на должность, чем дискредитировал перед рядовыми, а батальонного врача сделал своим личным врачом. По завершении Карпатского рейда Кудрявский улетел на «Большую Землю».

    В Черниговском, а позже Черниговско-Волынском соединении ситуация была во многом схожей. Писатель Николай Шеремет сообщал Хрущеву, что «у Федорова есть и значительные недостатки, которые иногда вредят великому партизанскому делу. Он легко обижает людей, которые в чем-то не согласны с ним, не терпит возражений, имеет чрезмерно развитое самолюбие. В разговоре не может обойтись без мата и грубо обращается с женщинами»[1393].

    В наиболее боеспособном отряде федоровского соединения, по свидетельствам Балицкого, избиение бойцов командирами было распространенным методом «воспитательной работы». Например, 12 октября 1942 г. бойца по фамилии Паляница Григорий Балицкий хотел расстрелять за то, что тот несколько раз уклонялся от выполнения приказа, грубил рядовым и ругался с командирами: «7 октября 1942 года при прохождении через село Беседь он ударил по морде дисциплинированного бойца Есентимирова, а 11 октября ударил тов. Румянцева. Однажды тов. Акимов (коммунист) предупредил Паля-ницу на неправильные его действия. Вместо того, чтобы учесть товарищеские замечания, Паляница Н. М. угрожал тов. Акимову, что в первом бою застрелит его»[1394]. Балицкий пожалел Паляницу. Он избил его, приговорил к «расстрелу условно», взяв со строптивого партизана «честное слово» вести себя сдержанно и активно воевать.

    Небольшим штрихом к общей картине отношений между партизанами этого соединения является запись в дневнике Балицкого от 21 октября 1942 г.: «Прихожу рано утром к Кравченко Феде. Тут разбирается вопрос о недисциплинированности некоторых бойцов. Это о Васе — капитане и Грише — политруке. Спрашивает командир Васю: “Почему не стоял на линейке ночью, а все время сидел возле костра в лагере?” Вася отвечает: “Мне сказали, что нужно охранять мясо, чтобы не украли архаровцы (т. е. оборванцы, хулиганы, бродяги. — А. Г.)”. (Это касалось моего отряда). Меня это сильно взорвало. Я выругался на этого чудака, а сам вызвал комиссара Алексея Павловича и стал говорить по этому вопросу. Что значит: “архаровцы”? Командир Федя и комиссар Алеша приняли меры по отношению этого чудака Васи»[1395].

    Об Александре Сабурове в УШПД неоднократно сообщалось, что он груб со своими подчиненными[1396].

    Неуставные отношения были распространены и в других отрядах. Мало что заставляет усомниться в правоте немецких сведений о методах коммуникации начальника с подчиненными в Первом молдавском соединении: «Сам [командир соединения Василий] Андреев более, чем прост, малоречив, ведет себя со своими бандитами почти панибратски, часто проводит с ними время в таких же условиях, как и все рядовые, даже кушает из одного котла и вместе со своими бандитами. Но, вместе с тем, сурово расправляется с теми, кто не выполнит его задание. Таких он бьет плетью и даже расстреливает. Но за это бандиты не обижаются на него, а с собачьей верностью служат ему. Все награбленное бандиты сносят Андрееву, а он сам раздает это опять самым лучшим бандитам как награду»[1397].

    Ни одной радиограммы о предотвращении рукоприкладства в отрядах в ходе архивного поиска выявлено не было. Возможно, это связано с тем, что в центре управления партизанами царили подобные порядки. В докладной записке от 3 апреля 1944 г. кладовщик М. Клименко сообщал секретарю ЦК КП(б)У Демьяну Коротчен-ко: «В штабе процветает “мордобой” старшими чинами младших. В основном получают кладовщики (если не хотят разворовывать имущество. — А. Г.) — видите ли, не хотят идти на поводу у штабных коммерсантов»[1398].

    В соединении Якова Мельника, как свидетельствовал его ветеран Василий Ермоленко, процветали «кумовство», «дедовщина» и «землячество». В качестве примера бывший партизан привел несправедливость распределения опасных заданий: «Мы в отряде, и, например, сумские. И, вот, дорогу переходить [соединению] надо — сложное дело. Чтобы перейти дорогу с обозом — ставят заставы с двух сторон. И посылали на заставу бойцов. И, думаете, кого посылает? Если он командир взвода, если он с сумского села, то он своих не пошлет туда. А это смертники — оттуда мало возвращаются. Он пошлет туда белорусов, черниговцев…»[1399]. В качестве противоположного примера

    Ермоленко назвал Каменец-Подольское соединение под командованием Антона Одухи, который каждого бойца знал в лицо и проявлял заботу в решении бытовых проблем партизан. Мельник же, по словам Ермоленко, руководил своим отрядом через штаб, т. е. через своих заместителей и подчиненных: «Я Мельника первый раз увидел, когда меня ранило. Мы его не видели вообще. А какой же он командир, когда не знает, что делается в отряде? А там такие вещи творились, что про них рассказывать нельзя»[1400].

    Несмотря на осторожные расспросы, Ермоленко не сообщил подробности. Возможно, имелись в виду убийства партизанами друг друга, что не было редкостью, особенно во время коллективных возлияний.

    Например, во Втором полку черниговского соединения «За Родину!», 14 августа 1943 г. своим непосредственным начальником был застрелен рядовой В. Воронов: «Ткаченко И. И., находясь при исполнении служебных обязанностей, грубо нарушил военную дисциплину тем, что допустил пьянство подчиненных ему бойцов, и в этом пьянстве сам принял активное участие, расплачиваясь за водку солью, добытой на операции для партизанского отряда. Находясь в состоянии сильного опьянения и, не будучи в состоянии, как командир, руководить бойцами, Ткаченко И. И. незаконно применил оружие и убил также сильно опьяневшего и скандалившего бойца Воронова В. В.»[1401] Разгневанное командование в качестве наказания разжаловало Ткаченко из командира отделения в рядовые.

    Как видим, штраф был вполне милосердным. Поэтому спустя неделю аналогичный случай произошел в третьем полку того же соединения. На сей раз «во чужом пиру похмелье» бовкуновцы устроили лояльному им крестьянину: «В последнее время участились по полку случаи невыполнения приказа, о категорическом воспрещении принимать спиртные напитки при исполнении служебных обязанностей.

    22 августа 1943 г. по заданию командования были посланы в разведку бойцы 4-й роты 2-го б[атальо]на Швец Николай Иванович и Бородавка Григорий Степанович.

    Последние. заходя в хаты к жителям села Подгайного и напившись спиртных напитков, продолжали ходить по улицам в пьяном виде, а также ругались по-площадному. Во время шумихи и ругани на улицу вышел гр-н Мовлик Алексей Степанович со своим 12-[лет]-ним сыном, который все время помогал партизанскому отряду и хотел получить какое-либо задание на пользу партизанского отряда. В это время Швец и Бородавка подрались между собою и Швец дал очередь из автомата, которой убил стоящего рядом гр-на села Под-гайного Мовлика В. С.»[1402] Командование полка, учитывая молодость бойцов, приговорило их «к расстрелу условно», обязав в будущем выполнить ответственное спецзадание. Другими словами, Швец и Бородавка отделались замечанием.

    Периодически конфликты вспыхивали внутри командного состава партизанских формирований. В частности, представитель УШПД в Сумском соединении Иван Сыромолотный в конце 1942 — начале 1943 г. тесно сошелся с Ковпаком и Рудневым. Фактически он стал третьим лицом в отряде. Однако затем Сыромолотный начал ссориться с партизанами. Вероятнее всего, свое поведение он изменил, посчитав себя обделенным наградами на рубеже 1942–1943 гг. В частности, Сыромолотный переругался с Рудневым. По свидетельству политрука разведроты Ивана Ковалева, «5 апреля [1943 г.] в компании по выпивке присутствовал бригадный комиссар т. Сыромолотный И. К. и когда он был уже охмелевшим, сообщил мне строго по секрету следующее, вот его слова: “Хорошие у вас в отряде люди, а вот комиссар ваш Руднев — враг. В мирное время он сидел в тюрьме, надо было его убрать совсем. Он в отряде нажил и завоевал легкую славу за счет дел боевых ребят. Командир у вас Ковпак — это золото, а комиссар враг, был врагом и остался”.

    Я пытался успокоить т. Сыромолотного, чтобы не слыхали другие, однако, он категорически отверг мои уговоры, заявив: “Кого ты уговариваешь? Что ты думаешь, я пьян? Нет, я это заявлю в любое время”»[1403]. После таких слов партизаны Путивльского отряда хотели расстрелять Сыромолотного, но последний сумел спастись, а Ковпак и Руднев выслали его в советский тыл.

    Сразу же после этого по каким-то причинам стали портиться отношения между Сидором Ковпаком и Семеном Рудневым. Наибольшего накала они достигли летом 1943 г., в ходе Карпатского рейда.

    Комиссар 24 июня описал в дневнике показательный случай: во время Карпатского рейда партизаны захватили в плен четырех националистов. Ковпак хотел всех расстрелять, Руднев воспротивился, и позже эти пленные были обменяны на пленных партизан.

    На следующий день ковпаковцы подошли к реке Горынь с целью ее форсировать. «Но националисты, человек 500, заняли Здвижджь и заявили, что переправу строить не дадут. Ковпак решил: раз так, то дать бой и смести это село, чему я решительно воспротивился». Переговоры ничего не дали, поэтому «Ковпак снова рассвирепел, [хотел подвести] немедленно артиллерию и смести это село с лица земли. Я заявил, что на это не пойду…»[1404] В итоге Рудневу с огромным трудом удалось убедить Ковпака не уничтожать село, а парламентерам Ковпака, в свою очередь, удалось убедить националистов оставить село без боя.

    3 августа 1943 г. Семен Руднев был убит в ходе боя за Делятин. На заре гласности в публикации в газете «Правда» один из бывших командиров Сумского соединения Петр Брайко выдвинул версию о том, что Руднева уничтожила радистка НКГБ Анна Туркина. Такая партизанка-радистка действительно служила в ковпаковском отряде, но не проходит по учетным спискам УШПД. По некоторым данным, она была сотрудницей не лубянского ведомства, а, как и Петр Верши-гора, РУ ГШ КА. Версия о «заказе» из Москвы выглядит весьма сомнительной, но, к сожалению, в настоящий момент в распоряжении исследователя нет документов, подтверждающих или опровергающих тезис об уничтожении Руднева самими партизанами — по приказу Ковпака или кого-то другого. Однако есть другое важное свидетельство: секретный информатор Строкача «Загорский» сообщал Хрущеву, что командир Сумского соединения воспринял новость о гибели собственного комиссара с удовлетворением: «Принятые меры розыска [Руднева] до сих пор положительных результатов не дали. Ковпак не принимал мер потому, что поругался с ним и желал его гибели. 20 августа командир минеров Терехов сообщил, что Ковпак о Рудневе сказал: “Одним крохобором меньше”»[1405]. Получив эту шифровку, Строкач отказался верить своему агенту, посчитав его клеветником. Однако приведенные записи из дневника Руднева заставляют признать несправедливым мнение начальника УШПД о «Загорском».

    Изначально не было понимания между командиром и комиссаром созданного в начале 1943 г. Винницкого соединения, соответственно, Иваном Шушпановым и Яковом Мельником, который изначально хотел возглавить отряд. Использовав недовольство многих офицеров Шушпановым, Мельник провел совещание комсостава, на котором прозвучали критические высказывания в адрес командира соединения. После этого Шушпанов начал «зажимать» «оппозиционных» командиров. Яков Мельник пожаловался Строкачу: «Сейчас дошло до того, что я лично терплю от 23-летнего шмаркача Шушпанова жестокие оскорбления. Такое положение терпеть дальше я не в состоянии. Спрашивается: “За что?” Какой-нибудь, никому неизвестная личность в прошлом и настоящем будет разлагать отряды, а мы будем наблюдателями…

    Я не прошу Вас, чтобы назначили меня командиром, я хочу одного: скорее решить вопрос о руководстве соединением, назначьте, кого Вам угодно, лишь бы не допустить до окончательного развала того, что с большим трудом создано.

    Если у Вас пока не окажется кандидатуры, то я могу временно совместить работу, но держать дальше Шушпанова командиром считаю недопустимым и даже преступным… Если я лишился доверия у Вас, прошу сказать откровенно и освободить меня от обязанностей командира. Лучше я пойду рядовым бойцом, чем терпеть унижение и оскорбление от какого-то негодяя»[1406]. Мельник добился-таки своего и занял должность Шушпанова, которого прямо в ходе рейда на Вин-ничину отозвали в тыл.

    Эгоизм в отношениях к подчиненным демонстрировал командир Черниговского соединения Алексей Федоров. Уже после войны, в своей известной книге «Подпольный обком действует» он сильно исказил события, что ему четко и логично доказал бывший секретарь черниговского обкома партии, а потом — бывший партизан Павел Рудько — в личном письме. Рудько, потерявший здоровье из-за ранения, припомнил Федорову приказы, которые привели к «блужданию» группы партизан на Черниговщине осенью 1941 г. Он также обвинил Федорова в том, что первый секретарь Черниговского обкома в конце 1941 г. проявил трусость и, обманув своих подчиненных, бросил их, в результате чего многие, включая членов Черниговского обкома, погибли. Заканчивалось письмо Рудько просьбой: «О чем прошу Вас, не в порядке обиды, а в порядке фактических справок: дать свои замечания и довести до сведения вышестоящие центральные парт[ийные] органы на их рассмотрение. Своего я буду еще добиваться. (…) Прочитав Вашу книгу, мне понятно стало теперь решение Черниговского обкома КП(б)У в 1944 г. об исключении меня из партии… Я допускаю теперь, что Вы информировали Черниговский обком и, возможно, ЦК КП(б)У неправильно… Вам не хотелось писать правду, потому что решили показать в книге меня как отрицательную личность, избрали путь искажать факты»[1407]. Все, в чем Рудько уличил Федорова как мемуариста (в частности, клевета на Рудько, который якобы был трусом), было оставлено Федоровым без изменений в последующих изданиях его книги[1408].

    Другой случай также много говорит нам о внутрикорпоративном поведении Федорова. Несмотря на регулярные совместные пьянки, между ним и командиром его самого боевого отряда Григорием Балицким не было понимания. Узнав о том, что УШПД якобы планирует вторично за успешную диверсионную деятельность представить к награде Золотой Звездой Героя Советского Союза Г. Балицкого, Федоров, сам к тому времени уже бывший Дважды Героем СССР, тут же дал Т. Строкачу телеграмму: «Располагаем такими данными, что, якобы, Вы хотите Балицкого представлять к награде второй медалью Золотая Звезда, если так, то убедительно просим воздержаться до нашей встречи»[1409]. Очевидно, к своему званию Федоров относился очень ревностно, не желая, чтобы на Черниговщине было два Дважды Героя СССР. Хотя выяснилось, что УШПД не планировал представление Г. Балицкого к награждению второй Золотой Звездой, позиция А. Федорова в данном вопросе ярко показывает его стиль отношений с подчиненными. Ведь, как бы там ни было, Балицкий был боевым командиром. В то же время любопытно отметить, что В. Дружинин, комиссар Федорова, не игравший существенной роли в деятельности Черниговско-Волынского партизанского соединения, при содействии А. Федорова стал Героем Советского Союза — очевидно, за личную преданность командиру.

    В кавалерийском украинском партизанском соединении происходили другие типичные конфликты. Михаил Наумов обладал не только личной смелостью, но и определенной воинственностью. У командного же состава его соединения эти качества характера развиты были не столь сильно. Поэтому периодически у партизанского вожака возникали трения со своими подчиненными. В ходе знаменитого Степного рейда часть отрядов откололась от новосозданно-го кавалерийского соединения, т. к. их вожаки не хотели идти на юг Украины. Через несколько месяцев, в сентябре 1943 г. командиры Наумова начали убеждать его покинуть центральные районы Житомирской области и увести отряд на север, в леса и болота Полесья: «Мой комиссар и начштаба очень боялись, что мы слишком долго засиделись в треугольнике железных дорог Малин — Коростень, Коростень — Черняхов и, пугая самих себя, создавали мнимую опасность, умышленно осложняя данные об обстановке…

    …Прибыл из-под Коростеня мой помощник по разведке ст[арший] л[ейтенант] Гаврилюк… Он провел глубокую разведку Коростеня, вплоть до [центра] гебитскомиссариата, и утром мне весьма обстоятельно обрисовал оперативную обстановку, и настоятельно просил не уступать трусам… Я немедленно собрал всех своих помощников и штаб на совещание, туда же были приглашены командиры и комиссары отрядов… Я был вынужден в заключение выразить грубость, сказав, что вся наша полемика о тактике и стратегии партизанской борьбы вообще и действиях нашего соединения в особенности показывает, что в это дело ввязались многие сопливые стратеги, обнаглевшие до того, чтобы [указывать командиру]. Приказал, чтобы замазали рты и не смели больше обсуждать моих приказов и тактических решений»[1410].

    Острый внутренний конфликт пришел к своему кровавому завершению в соединении им. Хрущева, командиром которого был Владимир Чепига, а комиссаром — депутат Верховного Совета СССР Николай Семенишин. В ходе рейда на Запад соединение разделилось. Чепига с отрядом в 100 человек вышел на территорию Польши. А большая часть партизан — 300 человек — во главе с Семени-шиным, осталась на белорусско-украинском пограничье к востоку от Буга. 10 мая 1944 г. начальник действовавшей в этом районе оперативной группы НКГБ УССР «Корецкий» радировал своему руководству: «6 мая в с. Горостыта (60 км северо-восточнее Люблин) по заговору партизан соединения Чепиги зверски убит комиссар соединения депутат Верховного Совета Союза ССР Семенишин и его адъютант Домолега В. С. Трупы убитых ограблены и брошены в поле. У Семе-нишина вырваны золотые зубы»[1411]. Сведения были переправлены в УШПД, который тут же запросил о случившемся командира соединения им. Хрущева. После проведенного расследования Владимир Чепига информировал Строкача, что, по отзывам партизан, Семени-шин, боясь выводить отряд в Польшу, тормозил переправу через Буг, требовал от комсостава соединиться с Красной армией, за что командирам обещал в Москве и Киеве значимые должности, пьянствовал, отдавал в третьи руки боеприпасы, избивал и запугивал комсостав, в результате неумелого руководства допустил гибель командира одного из батальонов соединения Шедова. Описав обстоятельства происшествия, Чепига дал убийце комиссара положительную характеристику, дав понять Строкачу, что Семенишин, столкнувшись с необходимой самообороной со стороны партизана, получил ему причитающееся. Начальник УШПД не поверил командиру соединения и запросил по этому поводу своих информаторов-радистов — Хорина и Евдокимову, полностью подтвердивших то, что комиссар сам навлек неприятности на свою голову: «Семенишин пьяный хотел застрелить командира роты Ковьянова, выстрелив, попал ему в автомат. Находившийся при этом партизан Кудренко застрелил Семенишина»[1412].

    К сожалению, в ходе архивного поиска не удалось проследить дальнейшую судьбу партизана Федора Кудренко и выяснить результаты расследования НКГБ по делу об убийстве депутата Верховного Совета СССР. Так или иначе гибель столь высокопоставленного советского служащего демонстрирует особенности «психологического силового поля», наличествовавшего в отрядах в 1941–1944 гг. Завершим его описание отрывком из донесения безвестного бандеровца с территории Тернопольщины, в свете приведенных выше документов отнюдь не кажущимся вымышленным: «Между рядовыми партизанами и командирами — большая неурядица. Бойцы отказываются идти на вахту, говоря, что “командир такой же, как и мы, то пускай и он идет на вахту и чистит оружие, как ему нужно, а я могу стрелять и из нечищеной винтовки… ”

    Один из партизан, когда напился (пьяный), сказал: “Я уже не хочу идти воевать, но меня мой командир расстреляет”. Это он говорил при командире. А командир говорит на это: “Да, я его могу расстрелять, однако [и] мой командир с тем же самым успехом расстреляет завтра меня”»[1413].


    Примечания:



    1

    Чайковський А. С. Невідома війна. Партизанський рух в Україні 1941–1944 рр. Мовою документів, очима історика. К., 1994; Соколов Б. В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002; Боярский В. И. Партизаны и армия: История утерянных возможностей / под общ. ред. А. Е. Тараса. Минск; М., 2003.



    13

    Пленков О. Ю. Третий Рейх. Война: до критической черты. СПб., 2005. С. 193.



    14

    Дневник командира соединения украинских кавалерийских отрядов М. Наумова, запись от 24 декабря 1943 г. (ЦДАгО. Ф. 66. Оп. 1. Спр. 42. Арк. 80).



    130

    Радиограмма командира Черниговско-Волынского соединения Алексея Федорова Строкачу о радисте В. Невмершицком, 10 октября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1383. Арк. 66).



    131

    «Справка о состоянии работы партийных подпольных организаций по Житомирской области на 1-е мая 1943 г.», уполномоченный ЦК КП(б)У С. Маликов и др. Хрущеву, 10 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 8. Арк. 22–23, 25).



    132

    «Сообщение о событиях в СССР № 68», шеф полиции безопасности и СД,

    11 сентября 1941 г. (ВАВ. R 58/217. В1. 21).



    133

    «Сообщение о событиях в СССР № 101», шеф полиции безопасности и СД,

    2 октября 1941 г. (BAB. R 58/218. Bl. 3).



    134

    «Сообщение о событиях в СССР № 128», шеф полиции безопасности и СД,

    3 ноября 1941 г. (Ibid. Bl. 363).



    135

    Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг…

    С. 7.



    136

    Сообщение заместителя наркома внутренних дел УССР С. Савченко секретарю ЦК КП(б)У М. Спиваку № 40/553, 28 ноября 1941 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 57. Арк. 1). Отчеты Белоконя и ряда других партизанских командиров прилагаются. (Там же. Арк. 2-10).



    137

    «Специальное сообщение о партизанском отряде Рудченко», зам. народного комиссара внутренних дел УССР Савченко Хрущеву и др., № 3290/СВ, 24 ноября 1941 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 62. Арк. 49–50).



    138

    «Специальное сообщение о распаде партизанского отряда Халявы» № 3292/сп, Савченко Хрущеву и др. 24 ноября 1941 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 62. Арк. 45–46).



    139

    Дневник командира Черниговского соединения Н. Попудренко, запись от 23 августа 1941 г. (ЦДАГО. Ф. 94. Оп. 1. Спр. 9. Арк. 2).



    140

    «Запись разговора по прямому проводу первого секретаря ЦК КП(б)У Н. Хрущева со вторым секретарем ЦК КП(б)У М. Бурмистенко о подготовке к борьбе с нацистами на территории Черниговщины», 11 сентября 1941 г. (ЦАМО. Ф. 251. Оп. 646. Д. 5. Л. 209–211).



    141

    Политдонесение командования Путивльского партизанского отряда Сумской области об опыте 8-месячной борьбы в тылу врага, Хрущеву, 5 мая 1942 г. (ЦДАГО. Ф. 57. Оп. 4. Спр. 189. Арк. 121).



    1305

    Дневник Балицкого, запись от 29 октября 1942 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 59. Арк. 23–24).



    1306

    «Отчет штабу партизанского движения Украины о работе в тылу врага группы Лысенко с 15.10.42 по 01.04.43 г.», бывший начальник разведки группы Лысенко — Гапиенко Дмитрий, 28 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 41. Арк. 84).



    1307

    «Дополнительные сведения к отчету от 28.05.43 г. штабу партизанского движения Украины», бывший начальник разведки группы Лысенко Гапиенко Дмитрий,

    30 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 41. Арк. 92).



    1308

    Рапорт о расследовании обстоятельств убийства командира партизанской группы Лысенко, начальник разведывательного отдела УШПД А. Мартынов, предп. Стро-качу, 15 июля 1943 г. (цДаГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 41. Арк. 79–80).



    1309

    Из письма комиссара Полтавского соединения М. Негреева Строкачу о состоянии соединения, 9 сентября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 240. Оп. 1. Спр. 3. Арк. 10).



    1310

    «Докладная записка о преступных действиях ряда командиров и бойцов партизанских отрядов соединения полковника Бринского (“дяди Пети”)», Федоров и Дружинин Хрущеву и Строкачу, 21 января 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 66. Арк. 49).



    1311

    Докладная записка командира партизанской бригады А. Бринского начальнику РУ ГШ КА Ф. Кузнецову о взаимоотношениях с партизанами Черниговско-Волынского соединения, исх. № 1985, 28 февраля 1944 г. (ЦдАгО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 66. Арк. 58).



    1312

    Радиограмма Сабурова Строкачу о действиях опергруппы НКВД СССР на территории Полесья, № 429, 10 ноября 1942 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1271. Арк. 112).



    1313

    Задания, данные и. о. начальника 4-го управления НКГБ УССР Решетовым командиру опергруппы «За Родину» В. Храпко, 10 августа 1943 г. (Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. IV. Кн. 2. Док. № 1554. С. 215–218).



    1314

    Из письма командования отряда им. Хрущева (И. Шитова и И. Скубко) командиру Житомирского соединения Сабурову о взаимоотношениях с рядом партизанских отрядов, 17 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 65. Оп. 1. Спр. 26. Арк. 182).



    1315

    Радиограмма командира партизанского соединения им. Хрущева И. Шитова Строкачу о действиях партизан из отряда НКГБ СССР «Победители», вх. № 5737, 15 июля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1308. Акр. 221). В радиограмме сделана ошибка в написании фамилии потерпевшей — Тортус (следует Фортус).



    1316

    Радиограмма командира партизанского соединения им. Боровика В. Ушакова Сталину о действиях командира партизанского отряда НКГБ СССР «Ходоки» Е. Мир-ковского, вх. № 4858, 23 июня 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 15).



    1317

    Радиограмма начальника 4 управления НКГБ СССР П. Судоплатова командиру партизансокго отряда НКГБ СССР «Ходоки» Е. Мирковскому с требованием прекратить конфликт с командиром партизанского соединения УШПД им. Боровика В. Ушаковым, 26 июня 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 18).



    1318

    Дневник Балицкого, запись от 1 августа 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 59. Арк. 133).



    1319

    Дневник Балицкого, запись от 5 августа 1943 г. (Там же. Арк. 140).



    1320

    Донесение Строкача для Пономаренко об арестах партизанами Орловской и Брянской областей представителей УШПД, № 00 890, 11 февраля 1943 г. (РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 585. Л. 3).



    1321

    Письмо командования бригады им. Свердлова (командир Мариняка и др.) Брестского соединения командиру 1-й Украинской дивизии им. Ковпака П. Вер-шигоре об устранении трений в отношениях обоих формирований, 4 апреля 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 63. Оп. 1. Спр. 45. Арк. 54).



    1322

    Письмо командования 18-й белорусской партизанской бригады им. Фрунзе Барановичского соединения (С. Ключко и др.) командиру 1-й Украинской партизанской дивизии им. Ковпака П. Вершигоре о взаимоотношениях партизан обоих формирований, 15 апреля 1944 г. (Там же. Арк. 58).



    1323

    Письмо командира 18-й белорусской партизанской бригады им. Фрунзе Барановичского соединения С. Ключко командиру 1-й Украинской партизанской дивизии им. Ковпака П. Вершигоре о взаимоотношениях партизан обоих формирований, 4 мая

    1944 г. (Там же. Арк. 66).



    1324

    Письмо командира 1-й Украинской партизанской дивизии им. Ковпака П. Вершигоры командиру 12-й кавалерийской белорусской бригады им. Сталина В. Тихомирову о взаимоотношениях партизан обоих формирований, май 1944 г. (Там же. Арк. 72).



    1325

    Докладная записка военного корреспондента газеты «Правда» Л. Коробова



    1326

    Хрущеву о Варшавском рейде 1-й Украинской партизанской дивизии им. Ковпака,



    1327

    Радиограмма Ковпака Строкачу, вх. № 179, 23 января 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 162).



    1328

    См. уголовное дело Руднева № 11 954, осужденного по ст. 58-8, 58-9, 58–11 УК РСФСР: ГДА СБУ. № 75 129 фп.



    1329

    Письмо партизана Сумского соединения Р. Руднева матери, 31 января 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 153).



    1330

    Радиограмма Строкача для «АВ»-М, 25 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1308. Арк. 10).



    1331

    Радиограмма командования Сумского соединения Т. Строкачу, 28 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1357. Арк. 17).



    1332

    Радиограмма Ковпака секретарю ЦК КП(б)У Л. Корнийцу и Строкачу об отсутствии взрывчатых веществ и боеприпасов в Сумском соединении, вх. № 101, 15 января 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 90).



    1333

    Письмо Строкача комиссару Сумского соединения С. Рудневу о трениях во взаимоотношениях командования соединения с УШПД, 22 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 38. Арк. 23, 24).



    1334

    Докладная записка капитана ГБ Я. Короткова Строкачу о ситуации в Сумском соединении, 16 апреля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 43).



    1335

    Письмо Строкача комиссару Сумского соединения С. Рудневу о трениях во взаимоотношениях командования соединения с УШПД, 22 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 38. Арк. 26).



    1336

    Письмо Дружинина Строкачу о поставках в Черниговско-Волынское соединение, 12 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 10).



    1337

    Письмо секретаря Каменец-Подольского подпольного обкома КП(б)У С. Олек-сенко Строкачу о ситуации в ряде партизанских соединений Украины, вх. № 01987,

    12 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 38).



    1338

    Там же. Арк. 39, 40.



    1339

    ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 42.



    1340

    Радиограмма-молния Строкача командиру партизанского соединения им. Боровика В. Ушакову о поставках в партизанские отряды, исх. № 4048, 21 июля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1289. Арк. 160–160 зв.).



    1341

    Дневник Наумова, запись от 7 октября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 66. Оп. 1. Спр. 42. Арк. 27).



    1342

    Гінда В. Штабні щури жиріли на харчах і речах партизанів… // Високий замок. 10.12.2010. URL: http://wz.lviv.ua/pages.php?ac=arch&atid=88 254



    1343

    Там же.



    1344

    Подсчет по: Кентш А., Лозицький В. Вшна без пощади і милосердия… С. 338,

    339.



    1345

    Старинов И. Мины замедленного действия… С. 155–179.



    1346

    «Отчет о боевой и политической деятельности группы партизанских отрядов Сумской области УССР с 6-го сентября 1941 г. по 1 января 1944 г.», Ковпак предп. Строкачу (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1. Арк. 48).



    1347

    Шуневич В. «Я просил взрывчатки побольше, а они мне баб прислали!» — возмутился Сидор Ковпак, увидев выходящих из приземлившегося «Дугласа» девушек в

    военной форме [интервью с Г. Бабий]. 18.06.2007. URL: http://president.org.ua/news/ news-162 370/



    1348

    Докладная записка начальника радиоузла Сумского соединения Г. Бабий Стро-качу о поведении командования соединения, не позднее 22 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 118).



    1349

    Радиограмма «Корнева» о высказываниях Ковпака, 28 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1308. Арк. 40).



    1350

    Докладная записка капитана ГБ Я. Короткова Строкачу о ситуации в Сумском соединении, 16 апреля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 43).



    1351

    Там же. Арк. 45.



    1352

    Радиограмма «Кармен» о настроениях командования Сумского соединения,

    23 апреля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1308. Арк. 49).



    1353

    Докладная записка начальника Сумского областного штаба партизанского движения Я. Мельника Строкачу о состоянии партизанских отрядов Сумской области,

    9 февраля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 20–21).



    1354

    Радиограмма начальника радиоузла Винницкого соединения Мали в УШПД о настроениях командования соединения, 11 декабря 1942 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1439. Арк. 12).



    1355

    Дневник Балицкого, запись от 24 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 59. Арк. 75).



    1356

    Радиограмма командира Волынского соединения им. Ленина Л. Иванова и др. Строкачу о положении соединения, вх. № 202, 4 января 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1530. Арк. 9).



    1357

    Подсчет по: Україна партизанська… С. 88–91, 110–111.



    1358

    Это признавалось даже в советское время: Елин Д. Д. Партизаны Молдавии. (Из истории партизанского движения молдавского народа в годы Великой Отечественной войны Советского Союза). Кишинев, 1974. Passim.



    1359

    Кентій А., Лозицький В. Війна без пощади і милосердия… С. 335.



    1360

    Дневник Наумова, запись от 2 января 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 66. Оп. 1. Спр. 42. Арк. 81).



    1361

    Письмо секретаря ровенского подпольного обкома КП(б)У В. Бегмы Строкачу с жалобой на порядок поставок партизанам, не позднее 31 января 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 100).



    1362

    Докладная записка бывшего политрука 5-й группы Сумского соединения Минаева Строкачу о состоянии соединения, 28 апреля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 150).



    1363

    Письмо Ковпака командиру Винницкого соединения Я. Мельнику о поведении его партизан, 25 ноября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 63. Оп. 1. Спр. 45. Арк. 47).



    1364

    Письмо Мельника Ковпаку о конфликтах между партизанами, 4 декабря 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 63. Оп. 1. Спр. 45. Арк. 48).



    1365

    Радиограмма начальника штаба Житомирского соединения В. Бородачева Строкачу и Сабурову о действиях Ковпака, 14 декабря 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1439. Арк. 181).



    1366

    Дневник Балицкого, запись от 9 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 59. Арк. 36).



    1367

    «Продолжение стенограммы-беседы с тов. Мельником Я. Беседу проводил: зав. военно-партизанским отделом Комиссии по истории Отечественной войны АН УССР — Слинько И.И», 22 октября 1948 г. (ЦДАГО. Ф. 166. Оп. 3. Спр. 374. Арк. 61–62).



    1368

    Кентій А., Лозицький В. Війна без пощади і милосердия… С. 168.



    1369

    «Докладная записка о состоянии партизанского движения и населения во временно оккупированых немцами областях Украины», Шеремет Хрущеву, 13 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 61. Арк. 17).



    1370

    Выписка из меморандума Зондер-штаба «Р» в Киеве о командирах партизанских отрядов и соединений, до 28 февраля 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 52. Арк. 21). Служебный перевод советских органов.



    1371

    Радиограмма секретаря Каменец-Подольского подпольного обкома КП(б)У

    С. Олексенко Хрущеву о ситуации в партизанском соединении им. Берии, вх. № 4969, 27 июня 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1330. Арк. 61).



    1372

    Старинов И. Записки диверсанта… С. 432.



    1373

    Радиограмма Строкача командиру партизансокого соединения им. Берии А. Грабчаку с требованием использовать утвержденное название соединения, исх. № 3935, 15 июля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1289. Арк. 52).



    1374

    Письмо командира партизанского соединения им. Берии А. Грабчака командиру партизанского отряда им. Чапаева Тернопольского соединения П. Шевчуку с требованием возвратить задержанных бойцов его соединения, 4 сентября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 105. Оп. 1. Спр. 12. Арк. 46).



    1375

    Дневник Балицкого, запись от 9 января 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 60. Арк. 74).



    1376

    Выписка из меморандума Зондер-штаба «Р» в Киеве о командирах партизанских отрядов и соединений, до 28 февраля 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 52. Арк. 20). Служебный перевод советских органов.



    1377

    Письмо Наумова командиру Тернопольского соединения им. Хрущева И. Шитову о личных взаимоотношениях, 18 ноября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 105. Оп. 1. Спр. 12. Арк. 49 зв.).



    1378

    Письмо Наумова Шитову о личных взаимоотношениях, 13 декабря 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 105. Оп. 1. Спр. 12. Арк. 55).



    1379

    Докладная записка Наумова Хрущеву о состоянии партизанского движения Украины, 6 января 1944 г. (цДаГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 52. Арк. 2 та зв.).



    1380

    Кентій А., Лозицький В. Війна без пощади і милосердия… С. 147.



    1381

    Там же. С. 168.



    1382

    «Отчет о боевой и политической деятельности группы партизанских отрядов Сумской области УССР с 6-го сентября 1941 г. по 1 января 1944 г.», Ковпак предп. Строкачу (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1. Арк. 35).



    1383

    «Приказ по воинской части 00105, 24 марта 1943 г.» Ковпак и др. (Армстронг Дж. Партизанская война… С. 418).



    1384

    Сообщение заведующего инструкторским отделом РК КП(б)У Николая Гавриленко, бывшего партизана соединения «За Родину!» «О Бабиче К. М. и Брусиловце А.» для секретаря Черниговского обкома КП(б)У Кузнецова, 7 апреля 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 133. Арк. 25).



    1385

    Докладная записка инструктора оргинструкторского отдела ЦК КП(б)У Вак-смана заведующему оргинструкторским отделом ЦК КП(б)У Зленко «О Бовкуне И. М.», 13 января 1945 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 133. Арк. 6–7).



    1386

    Заключение по делу отряда НКВД Кузнецова — Калошина, заместитель начальника следственного отделения 7-го отдела 4-го управления НКГБ СССР Антонов, июль 1944 г. (ГДАСБУ. Ф. 62. Оп. 3. Спр. 43. Арк. 46).



    1387

    «Сведения о количественном составе партизанских подразделений, которые действовали на Украине в годы Великой Отечественной войны по линии органов государственной безопасности (включая выводившиеся и за границу)», начальник учетноархивного отделения УКГБ при СМ УССР по Одесской области Тимофеев (подпись не его), 8 января 1965 г. (ГДАСБУ. Ф. 62. Оп. 3. Спр. 71. Арк. 52).



    1388

    Заключение по делу отряда НКВД Кузнецова — Калошина, заместитель начальника следственного отделения 7-го отдела 4-го управления НКГБ СССР Антонов, июль 1944 г. (ГДАСБУ. Ф. 62. Оп. 3. Спр. 43. Арк. 50).



    1389

    Объяснительная записка бывшего начальника отдела «А» УНКВД Одесской области Н. Шаповалова об обстоятельствах гибели А. Глущенко, после 1944 г. (ГДА СБУ. Ф. 62. Оп. 3. Спр. 71. Арк. 205–209).



    1390

    Докладная записка капитана ГБ Я. Короткова Строкачу о ситуации в Сумском соединении, 16 апреля 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 48).



    1391

    Докладная записка начальника радиоузла Сумского соединения Г. Бабий Стро-качу о поведении командования соединения, не позднее 22 марта 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 119).



    1392

    Письмо бойца 4-го батальона Сумского соединения Ковпаку о действиях командира батальона В. Кудрявского, 16 октября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 533. Арк. 45).



    1393

    «Докладная записка о состоянии партизанского движения и населения во временно оккупированых немцами областях Украины», Шеремет Хрущеву, 13 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 61. Арк. 17).



    1394

    Дневник Балицкого, запись от 12 октября 1942 г. (ЦДАГО. Ф. 64. Оп. 1. Спр. 59. Арк. 14–15).



    1395

    Там же. Арк. 19.



    1396

    Письмо секретаря подпольного Каменец-Подольского обкома КП(б)У С. Олек-сенко Строкачу о ситуации в ряде партизанских отрядов Украины, 12 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 37. Арк. 37).



    1397

    Выписка из меморандума Зондер-штаба «Р» в Киеве о командирах партизанских отрядов и соединений, до 28 февраля 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 52. Арк. 20). Служебный перевод советских органов.



    1398

    Гінда В. Штабні щури жиріли на харчах і речах партизанів… // Високий замок. 10.12.2010. URL: http://wz.lviv.ua/pages.php?ac=arch&atid=88254



    1399

    Интервью с Ермоленко Василием… // ЛААГ.



    1400

    Там же.



    1401

    Приказ командования Черниговского соединения «За Родину!» (И. Бовкун и др.) о разжаловании командира одного из отделений 3-й роты 2-го полка И. Ткаченко в рядовые за убийство рядового В. Воронова, 18 августа 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 92. Оп. 1. Спр. 3. Арк. 41).



    1402

    Приказ командования 3-го полка Черниговского соединения «За Родину!» (командир М. Дешко и др.) о запрете употребления алкоголя, не ранее 22 августа 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 92. Оп. 1. Спр. 20. Арк. 6).



    1403

    «Протокол № 4 внеочередного заседания партбюро Путивльского партизанского отряда от 10 апреля 1943 г.», секретарь партбюро отряда Я. Панин и др. (ЦДАГО. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 67. Арк. 85).



    1404

    Дневник Руднева, запись от 25 июня 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 63. Оп. 1. Спр. 85. Арк. 28–29).



    1405

    Радиограмма «Загорского» Хрущеву и Строкачу о гибели Руднева, вх. № 8325,

    27 августа 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1340. Арк. 212).



    1406

    Докладная записка комиссара Винницкого соединения Я. Мельника Строка-чу о действиях командира соединения И. Шушпанова, 26 мая 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 40. Арк. 205–206).



    1407

    Письмо бывшего секретаря Черниговского обкома КП(б)У по пропаганде П. Рудько бывшему командиру Черниговско-Волынского соединения А. Федорову о неточностях в книге «Подпольный обком действует», 17 июля 1947 г. (ЦДАГО. Ф. 326. Оп. 1. Спр. 22. Арк. 87).



    1408

    См.: Федоров А. Ф. Подпольный обком действует. М., 1955. Passim.



    1409

    Телеграмма Федорова и Дружинина Строкачу о предполагаемом награждении Балицкого, вх. № 1433, 1 февраля 1944 г… (ЦдАгО. Ф. 62. Оп. 1. Спр. 1548. Арк. 214).



    1410

    Дневник Наумова, запись от 7 сентября 1943 г. (ЦДАГО. Ф. 66. Оп. 1. Спр. 42. Арк. 19 зв.).



    1411

    «Спецсообщение об убийстве комиссара партизанского соединения Чепига — депутата Верховного Совета СССР тов. Семенишина», Строкач Хрущеву, № 003785,

    1 июня 1944 г. (ЦДАГО. Ф. 62. оп. 1. Спр. 279. Арк. 75).



    1412

    Там же. Арк. 76.



    1413

    Сообщение подпольщика ОУН «Вести с востока», 4 марта 1944 г. (ЦДАВО. Ф. 3833. Оп. 1. Спр. 137. Арк. 5).







     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх