ГЛАВА II. КОНСУЛЬСТВО. ДИПЛОМАТИЯ И ВОЙНЫ. 1799–1804

I. Война с Австрией

Неизбежность новой войны против Австрии и Англии. Директория столько же боялась возвращения Бонапарта из Египта, сколько и желала этого. Она была права в своих опасениях, так как Бонапарт действительно захватил власть после 18 брюмера. Но она была права и в своих надеждах, ибо Бонапарту удалось уничтожить вторую коалицию. После славного отступления Суворова перед Массена, Павел I, отозвав свои войска, решил больше не оказывать никакой поддержки своим недавним союзникам[16]. Царю не было никакого интереса содействовать тому, чтобы Австрия овладела Италией, а Англия — голландским побережьем. Но, несмотря на его выход из коалиции, последняя все еще оставалась грозным противником для Франции. Император Франц II готовился перебросить свои две большие победоносные армии через Альпы и Рейн на территорию ненавистной республики, которую он надеялся теперь вскоре уничтожить. Англия держала Мальту и Египет в тесной блокаде и щедро тратила золото на континенте, чтобы вконец сломить свою соперницу. Неаполитанский и сардинский короли, Бавария, Вюртемберг и Майнц прислали свои контингента войск. Франция должна была купить мир ценою новых битв.

Бонапарт желал продолжения войны, так» как только она могла обеспечить ему в будущем державную власть во Франции. Но он знал, что народ страстно жаждет мира, и ему хотелось публично доказать, что и он искренно стремится к миру. Он обратился к английскому королю и к Францу II с письмами, составленными почти в одинаковых выражениях. Английскому королю он писал 25 декабря 1799 года: «Неужели же эта война, которая уже восемь лет разоряет все четыре части света, никогда не должна кончиться? Как могут две самые просвещенные европейские нации приносить в жертву суетному честолюбию интересы торговли, внутреннее благосостояние и счастье семейств? В этом моем обращении Ваше величество, без сомнения, не усмотрит ничего другого, кроме моего искреннего желания во второй раз? содействовать восстановлению общего мира быстрым способом, основанным исключительно на доверии и свободным от тех формальностей, которые, быть может, неизбежны там, где необходимо замаскировать зависимость слабого государства, но в сильных государствах обнаруживают лишь стремление взаимно обмануть друг друга». Австрия ответила, что не желает вести переговоры отдельно от своих союзников. Гренвиль, отвечавший от имени своего короля, которому обычай запрещал отвечать лично, поставил условием мира восстановление Бурбонов. Теперь война становилась национальным делом. Бонапарт достиг своей цели: опубликовав сделанные им предложения, он сумел выставить в выгодном свете свою умеренность. Особым законом в его распоряжение было предоставлено 200 000 рекрутов. Он призвал еще под свои знамена 30 000 ветеранов. Нужные ему для побед средства были в его руках.

Летняя кампания (1800). Австрия выставила две большие армии, по 120 000 человек в каждой. Первая была сосредоточена в Швабии под начальством Края, преемника эрцгерцога Карла; она должна была прикрывать рейнскую долину от Страсбурга до Шафгаузейа. Держась в оборонительной позиции, она в то же время с одинаковой легкостью могла быть переброшена й в Эльзас и в Швейцарию. Другая, под начальством барона Меласа, была предназначена для наступательных действий. Она должна была прогнать из Лигурии остатки злополучной италийской армии французов, перейти Вар, поднять Прованс и взять Тулон при содействии 20 000 английских солдат, которые сосредоточивались на Минорке. Силам коалиции Бонапарт противопоставил две очень неравные количественно армии. Одна, в 110 000 человек, под начальством Моро, была двинута против швабской армии, чтобы грозить ее коммуникационным линиям и отбросить ее в Баварию. Другая, состоявшая всего из 25 000 человек, под командой Массена, должна была только возможно долее удерживать австрийский корпус барона Me-ласа на генуэзском побережье. Таким образом, в центре неприятельской линии должен был образоваться разрыв. Первый консул намеревался перебросить через Альпы резервную армию, существовавшую, правда, еще только на бумаге; он хотел сам стать во главе ее и с нею вернуть утраченную Италию. Однако он не открывал этого плана своим помощникам в полном объеме. Ему еще необходимо было оставаться в Париже для упрочения своей власти. В конституции VIII года не было ни одного слова о том, вправе ли первый консул лично принимать начальство над войском. Моро отрицал за ним это право и давал понять, что не намерен служить под начальством Бонапарта. Последний ограничился обращением к патриотизму обоих своих помощников, не объясняя вполне, какую роль предназначено играть резервной армии.

Моро и Край в Германии; Парсдорфское перемирие. Задача Моро заключалась в том, чтобы ни в каком случае не допустить швабскую армию оказать помощь армии, действовавшей в Италии. Хитрой уловкой он привлек главные силы Края к Кельскому мосту и Адской долине, а сам тем временем перешел Рейн через Брейзахский, Базельский и Шаф-гаузенский мосты. Французская армия вся целиком оказалась на правом берегу Рейна. Комбинированные операции на пространстве в сорок миль были выполнены с такой точностью, словно на поле маневров. 3 мая 1800 года разыгралось двойное сражение: Лекурб у Штоккаха и Моро при содействии Гувион-Сен-Сира у Энгена обратили в бегство австрийцев. Край оставил в руках неприятеля 7000 пленных и около двадцати пушек. Он отступал к Дунаю, имея на фланге победоносную французскую армию: каждый раз, когда Край пытался ударить по французам, его неизменно постигало поражение. В Мёскирхе, несмотря на бездействие Гувион-Сен-Сира, который утверждал, что не видел адъютантов, посланных к нему главнокомандующим, Моро захватил большие склады провианта (5 мая). У Бибераха Гувион-Сен-Сир искупил свою ошибку бешеной атакой, доставившей ему блестящую победу. Край попытался достигнуть Форарльберга через Мем-минген, но был отброшен Лекурбом к Ульму. Если бы Моро получил в этот момент те подкрепления, которые были предназначены для италийской армии, он мог бы обложить Ульм и принудить швабскую армию к капитуляции, как это сделал Бонапарт в 1805 году. Между тем ему самому пришлось отрядить в Италию из своей армии 18 ООО человек, весь бывший корпус Лекурба, перешедший теперь под команду Монсея, для образования левого крыла италийской армии. Моро снова приходилось работать для доставления славы сопернику, но он уже заранее примирился с мыслью, что ему придется играть зависимую и выжидательную роль. Ослабив себя таким образом, он затем в продолжение целого месяца маневрировал перед Ульмом в надежде выманить Края из его укрепленного лагеря. Боясь быть отрезанным от пути на Вену, Край пытался занять сначала линию Леха, затем линию Изара, но, теснимый своим осторожным и энергичным противником, он был последовательно разбит при Гохштедте, Нейбурге и Обергаузене[17] и принужден просить перемирия, которое и было заключено в Парсдорфе (15 июля 1800 г.). Вся Бавария к западу от Изара, до Мюнхена и Регенсбурга, находилась в руках французов. Блестящие операции Моро были как бы прологом победы при Маренго.

Массена в Генуе. Не менее успешно действовал и Массена. На него была возложена неблагодарная задача реорганизовать жалкие остатки столько раз терпевшей поражения италийской армии. Не получая жалования, лишенное обмундирования и провианта, его войско, напоминавшее скорее шайку разбойников, чем регулярную армию, массами переходило обратно границу. Массена, в котором героизм и гений неизменно пробуждались в виду грандиозной ответственности, собрал всех этих беглецов, напомнил им их славное прошлое, заключил контракты о снабжении их одеждой и провиантом, и уже спустя несколько недель был в состоянии двинуть на врага крепкую армию, незначительную по количеству, но сильную дисциплиной и жаждой побед. И какие тяжелые испытания еще предстояли этому доблестному войску! С 25 000 человек Массена должен был защищать все побережье Лигурии. Ему пришлось разбросать их на протяжении от Ниццы до Специи. Me лас не устоял против искушения разрезать надвое эту тонкую цепь войск. Форсировав переход через Кадибон, он отбросил Сульта к Генуе и Сютс к Вару. Массена тщетно пытался соединиться с Сюше; он принужден был запереться в Генуе, но твердо решил защищаться до последней крайности. Началась та памятная осада, во время которой Массена парализовал более 50 000 австрийцев, приковал к месту английскую эскадру адмирала Кейта и в своих стремительных, почти ежедневных, вылазках перебил около 15 000 неприятельских солдат, т. е. столько же, сколько у него самого было войска. Вскоре обнаружился голод, производивший в городе страшные опустошения. В последние дни осады единственной пищей было черное клейкое тесто из овса, крахмала, бобов и какао, именовавшееся хлебом. Военнопленные австрийцы, которых Кейт отказался кормить, питались кожей своих ранцев, и к ним перестали присылать караульных, опасаясь, что последние будут съедены. И все-таки среди двенадцатитысячной массы генуэзцев, в большинстве враждебных французам и принужденных питаться кореньями и нечистыми животными, ни разу не обнаружилось ни одной попытки произвести бунт: так сильны были страх и уважение, внушаемые твердостью Массена и его гордым поведением! И когда, наконец, пришлось сдаться после целого месяца таких ужасных страданий, после того как от гарнизона осталась лишь половина, а население было доведено почти до голодной смерти, Массена добился почетной капитуляции. Он потребовал, чтобы за французскими ранеными был установлен хороший уход, чтобы ни один дружественный французам генуэзец не подвергался преследованиям, и грозил проложить себе путь штыками через ряды австрийцев. Он знал, что Массена способен сдержать свое обещание; притом его спешно отзывал Мелас на борьбу с армией Бонапарта; когда начались переговоры о капитуляции, Отт сам собирался снять осаду. Героическая оборона Массена (25 апреля — 4 июня 1800 г.) дает ему не меньше прав на славу, чем его победа при Цюрихе[18].

Резервная армия. В то время как Моро и Массена таким образом отвлекали обе австрийские армии и освобождали от неприятеля пути на Турин и Милан, Бонапарт под покровом строжайшей тайны организовал резервную армию. Он громогласно заявлял, что она формируется в Дижоне; но присланные сюда шпионы коалиции нашли здесь лишь штаб с несколькими инвалидами; из этого они опрометчиво заключили, что такой армии вовсе нет, и венский Hofkriegsrat (придворный военный совет)[19] предписал Меласу не принимать ее в расчет. По этому поводу распространялись всевозможные карикатуры; на одной из них был изображен двенадцати летний мальчик и рядом с ним инвалид на деревянной ноге, а внизу подпись: «Резервная армия Бонапарта». В конце концов, однако, коалиция догадалась, какое истинное значение имело это дижонское сборище. Но она могла думать, что формируемые войска предназначены для подкрепления рейнской армии, правое крыло которой упиралось в Швейцарию. Первый консул старательно поддерживал это заблуждение, а сам тем временем сформировал и заботливо распределил по разным местам множество мелких отрядов, составивших в совокупности семь пехотных дивизий. Эта армия должна была собраться у Женевы; правое крыло ее, под начальством Тюро, должно было перейти через Мон-Сени; левое, под начальством Монсея, представлявшее собой отряд, взятый из корпуса Моро, должно было перейти через Сен-Готард. Эту воинскую массу в 60 000 хороших солдат Бонапарт хотел перебросить в Италию, чтобы обойти Меласа и быстрым, смелым натиском снова захватить всю ту территорию, на занятие которой австрийцы потратили столько месяцев. Сам он продолжал заметать свои следы: из Парижа он уехал сначала в Дижон принимать парад, затем отправился к армии, главнокомандующим которой был назначен Бертье, следить за ее операциями. Он не хотел открыто идти вразрез с духом конституции, которая признавала консульство гражданской магистратурой, несовместимой с фактическим командованием армией. Но на самом деле им был выработан план всей кампании, он руководил ее ходом, наметил ее путь и ее этапы.

Переход через большой Сен-Бернар. Наполеон решил вести главную часть армии через большой Сен-Бернар. Переход начался 15 мая; солдатам приходилось преодолевать большие трудности, но бодрое настроение не покидало их. Им сказали, что «Ганнибал некогда прошел этой же дорогой со слонами». Инженер Мареско наскоро разведал путь; по мысли Мармона, пушки и гаубицы были заделаны в выдолбленные обрубки деревьев; каждую из них тащили с большими усилиями и часто сменяясь по 100 человек. Бонапарт, ехавший верхом на муле (а не на ретивом коне, как изобразил его Давид) и сопровождаемый местным горцем, указывавшим дорогу, воодушевлял всех своим присутствием. На вершине перевала добрые монахи, заранее предупрежденные, раскинули столы, и солдаты подкрепились пищей. Шорники привели в порядок упряжь. В Сен-Реми, где начинается проезжая дорога на итальянском склоне, ждал отряд мастеровых с походными кузнечными горнами, чтобы собрать артиллерийские повозки и снова поставить пушки на лафеты. Но спуск оказался труднее подъема. Одно неожиданное препятствие едва не остановило всего дела: форт Бард преграждал дорогу; пришлось опять снять пушки с лафетов, обернуть их соломой и тащить вручную вдоль крепостной стены в ночной темноте и глубоком безмолвии.

Этот спуск французской армии по альпийским ледникам в цветущие равнины Италии поразил врага так, как если бы она упала с неба. Это было, в самом деле, похоже на какой-то театральный эффект. В то время как Meлас еще ждал французов со стороны Генуи, Бонапарт уже победителем вступал в Милан при восторженных кликах населения, в котором «австрийская палка» быстро изгладила память о французских цепях. Он постарался всюду разгласить об этих манифестациях, которые поражали воображение и содействовали укреплению его авторитета.

Ломбардия была снова в руках французов. Бонапарт мог бы теперь двинуться прямо к Генуе, сжать разбросанные корпуса Меласа между своим свежим шестидесятитысячным войском и храбрыми ветеранами Сюше и Массена и тем спасти генуэзских героев от унижения капитуляции. Но он предпочел умалить славу Массена для увеличения своей славы. Между тем как Массена капитулировал в Генуе, Бонапарт готовился дать Меласу сражение, которое должно было решить участь Италии, — сражение, в котором должна была погибнуть та или другая армия. Он, как игрок, ставил на карту судьбу Франции, и счастье едва не изменило ему.

Монтебелло; Маренго (14 июня 1800 г.). Действительно, французской армии пришлось раздробить свои силы, чтобы по всем направлениям сдерживать натиск австрийцев. Дюшен занял линию Адды, Монсей охранял линию Тичино, Ланн и Мюрат расположились в Пьяченце и охраняли линию По, Таким образом, Мелас был совершенно окружен. Но вследствие такого дробления сил Бонапарт располагал теперь для атаки лишь 30 000 человек, тогда как Мелас, поспешно призвавший к себе на подмогу Отта из Генуи и Эльсница из Чевы, куда его в беспорядке отбросил Сюше, мог выставить 50 000 человек и прорвать окружавшую его армию в любом пункте по своему выбору. Шансы выигрыша в предстоявшей игре были явно на стороне Меласа. 10 июня Отт с 20 000 человек сделал попытку пробиться через теснины Страделлы, но наткнулся на французский авангард; Ланну, располагавшему всего 8000 человек, удалось опрокинуть австрийцев в блестящем сражении при Монтебелло. Наконец, 14 июня Бонапарт дал врагу решительный бой перед Маренго, недалеко от Александрии. Сражение едва не было проиграно. Трижды Ланн на дороге в Кастель Чериоло, Виктор на дороге к Сан-Джу-лиано и сам Бонапарт у Маренго принуждены были отступать перед австрийцами. В три часа дня поле битвы, казалось, осталось в руках неприятеля: Мелас, вступив в Александрию, уже рассылал во все стороны гонцов с вестью о своей победе, а начальнику его штаба, Заху, было приказано преследовать побежденных. Но Дезэ, вернувшийся из Египта и накануне посланный Бонапартом к Нови, чтобы предупредить обходное движение австрийцев, услыхал грохот пушек и поспешил на выручку своему начальнику. «Первое сражение потеряно, — воскликнул он, — но у нас есть время выиграть второе!» Австрийская колонна, занимавшая поле битвы, стояла без прикрытия. Мармон, выдвинув на позицию несколько свободных орудий, стал осыпать ее картечью; Келлерман, сын победителя при Вальми, двинул на нее своих драгун и опрокинул ее. Отряды Ланна, Виктора и консульская гвардия снова пошли в атаку, и час спустя поле сражения, потерянное в восьмичасовом бою, снова было в руках французов. К несчастью, виновник победы, Дезэ, пал одним из первых во главе атакующей колонны. «Ах, как прекрасен был бы этот день, если бы я мог обнять Дезэ после битвы!» — воскликнул Бонапарт вечером после этого достопамятного боя[20]. Сражение при Маренго, хотя и случайно выигранное, все же имело огромные последствия. На следующий же день Мелас подписал в Александрии перемирие, в силу которого военные действия приостанавливались на пять месяцев и австрийцы обязывались очистить Италию до Минчио (14–15 июня).

Зимняя кампания; перемирия в Тревизо и Фолипьо. По истечении срока перемирия кампания в Италии возобновилась. Главнокомандующим по всем данным должен был быть Массена, но он проявил некоторую оппозицию 18 брюмера, да сверх того грешил излишней жадностью по отношению к побежденным. Под тем предлогом, чтобы не дать ему возможности грабить, Бонапарт поручил командование армией Брюну, устроителю Гельветической республики и победителю при Бергене. Позиция австрийцев в Италии все еще была очень сильна. Маршал Бельгард, преемник Меласа, сильно укрепился между Минчио и Адидже (Эч), заняв все четыре крепости четырехугольника. Корпус Лаудона, занимавший высокую долину Адидже (Эч), соединял его с Гиллером, охранявшим верхнее течение Инна. Брюн решил атаковать его в этой неприступной позиции и ждал лишь подкреплений, которые должен был привести к нему Макдональд из Швейцарии. Выйдя из Кура с 12 000 человек, Макдональд в зимнюю стужу двинулся через покрытые снегом перевалы Сплюгена, рискуя десятки раз погибнуть под лавинами или в пропастях. Несмотря на невозможность снабжать провиантом своих храбрецов, он в конце концов благодаря своей энергии и смелости обманул бдительность Гиллера, спустился в Вальтелину и укрепился в Триенте. Брюн форсировал переправы через Минчио у Поц-цоло и Мозембано и через Адидже (Эч) у Буссоленго, взял Верону, соединился с Макдональдом и, преследуя по пятам Бельгарда за Баккилионе и Бренту, заставил его подписать в Тревизо перемирие (16 января 1801 г.), согласно условиям которого австрийцы были отброшены за Тальяменто. Австрийцы должны были отдать французам те три крепости четырехугольника, которые еще держались, а именно: Ман-тую, Пескиеру и Леньяно. Еще до этого генерал Миоллис, командовавший правым крылом французской армии, разбил в Тоскане, у Сиенны, небольшую неаполитанскую армию, спешившую на выручку к австрийцам. Мюрат, приведший на помощь корпусу Миоллиса сильные подкрепления, совершил военную прогулку вплоть до южной Италии. Вместо того чтобы восстановить в Риме и Неаполе республики, он вернул власть прежним их властителям и только принудил неаполитанского короля подписать в Фолиньо перемирие, в силу которого неаполитанские порты должны были быть закрыты для англичан, а Тарент передан французам впредь до заключения общего мира. Вся Италия снова была во власти французов.

Моро у Гогенлиндена (2 декабря 1800 г.). Главное сражение этой зимней кампании произошло на германской территории. Моро командовал прекрасной дунайской армией, сильной как своим патриотизмом и верностью республике, так и дисциплиной и боевыми качествами. В своих операциях Моро не зависел теперь от самовластного начальника, каким был Бонапарт, и потому он мог полностью показать всю силу своей энергии и своего высокого таланта. Все время перемирия он использовал на то, чтобы реорганизовать свою армию и обучить ее путем постоянных маневров, а главное на то, чтобы ознакомиться с местностью. Своему личному, точному знанию топографии Гогенлинденского леса он всего более был обязан этой блестящей победой. Австрийская армия насчитывала 150 ООО человек, из них 20 ООО на правом крыле под начальством Кленау были растянуты от Регенсбурга до Ашаффенбурга, а 30 ООО на левом крыле, под командой Гиллера, охраняли Тироль. Главная, центральная часть армии в 100 ООО человек находилась под начальством эрцгерцога Иоанна, самонадеянного девятнадцатилетнего юноши, который приписывал все предшествовавшие неудачи австрийских генералов их чрезмерной осторожности, мечтал о смелых операциях и сосредоточении больших войсковых масс по примеру французских военачальников. Имея перед собой такого противника, как Моро, он должен был быть вдвойне осторожным. Моро мог противопоставить ему лишь 120 ООО человек, но это были превосходные войска, беззаветно преданные своему начальнику. Кампанию открыл его помощник Ожеро, оттеснив Кленау от Ашаффенбурга к Вюрцбургу, Нюрнбергу и Инголыптадту. Моро отрядил сюда для поддержания связи дивизию Сент-Сюзанна, а сам двинулся к Инну, между Мюльдорфом и Розенгеймом. Тогда эрцгерцог Иоанн составил дерзкий план атаковать Моро между Инном и Изаром, между тем как его помощник Кинмайер должен был с севера отрезать армии Моро связь с Мюнхеном.

1 декабря 1800 года Гренье, атакованный эрцгерцогом перед Мюльдорфом, у Ампфинга, удержал позицию до прибытия дивизии Гранжана, что позволило ему отступить в полном порядке. Исход сражения при Ампфинге, показавшегося австрийцам великой победой, довел их самоуверенность до апогея; они не понимали, что Моро умышленно завлекает их на поляну в глубине Эберсбергского леса, перерезанную лощинами, ручьями и густыми порослями. Он остановился у деревни Гогенлинден, в местности, прекрасно выбранной для того, чтобы не дать развернуться превосходной австрийской коннице. Одно узкое, замкнутое между двумя возвышенностями шоссе ведет через деревню Маттенбет из Мюльдорфа в Мюнхен. Эрцгерцог Иоанн смело двинулся по нему, вопреки справедливым представлениям своего ментора, старого генерала Лауера. Кинмайер должен был с севера грозить левому флангу Моро, но дивизии Леграна и- Ластуля сумели одни остановить его; с юга же генерал Риш должен был обойти правое крыло французов проселочными дорогами, ведущими к Эберсбергу. Хладнокровие Моро, искусный расчет операций и строгая точность в исполнении его приказов обеспечили французам полный успех. В то время как главные силы австрийской армии бесконечной колонной тянулись по мат-тенбетскому шоссе — пехота во главе, артиллерия в центре, конница в хвосте, — в то время как Гренье; Ней и Груши стойко выдерживали атаку эрцгерцога, Ришпанс и Декан, быстро пройдя тропинками, о существовании которых знал Моро, врезались между Ришем и главной колонной, чтобы зайти ей в тыл. Действительно, Декан задержал Риша и не дал ему послать подкрепления своему командующему. Войска эрцгерцога внезапно дрогнули и пришли в замешательство. Моро с радостью услыхал сильную канонаду в тылу австрийцев. Он немедленно двинул Нея против австрийской колонны и навстречу Ришпансу, бешено атаковавшему ее с тыла. Австрийское войско смешалось, как в водовороте, ряды расстроились, и солдаты разбегались по лесу, куда глаза глядят, карабкаясь на высоты или устремляясь в овраги. Вскоре маттенбетское шоссе было усеяно грудами трупов и раненых, лошадьми без всадников, разбитыми повозками, брошенными орудиями и артиллерийскими ящиками. 20 ООО убитых или взятых в плен австрийцев, около сотни орудий и огромное количество снаряжения — таковы были трофеи этой блестящей победы. Побежденные едва спасались под прикрытием ночи и снега (2–3 декабря 1800 г.).

Победа при Гогенлиндене была последней республиканской победой. Никогда больше Франция не видела такой скромности в своих военачальниках, такой сердечной к ним почтительности со стороны солдат, таких трогательных проявлений патриотизма, как объятия двух соратников, Нея и Ришпанса, на поле битвы, после того как они соединились, прорвав с двух сторон австрийскую армию. Моро и в голову не приходило раздуть свою победу хвастливыми рапортами: он донес о ней поразительно скромным письмом, заключавшим в себе всего несколько строк. Бонапарт сообщил о ней Законодательному корпусу, как об одной из величайших побед, когда-либо одержанных, и написал Моро, что он превзошел себя. Но позднее он взял назад свои похвалы. Он утверждал, что эта победа была результатом чистой случайности и что операции эрцгерцога Иоанна далеко превосходили операции его противника. Странно видеть такую мелочность со стороны величайшего военного гения, какого знает история. Но в глазах Бонапарта всякая похвала, достававшаяся другому, являлась ущербом его собственной славе.

Штейерское перемирие. Австрийская монархия находилась на краю гибели. Моро гнал перед собой жалкие остатки армии эрцгерцога на Инн, Зальц, Траун и Энпс. Каждый день был для него новым триумфом. Император поспешно призвал эрцгерцога Карла, у которого гофкригсрат отбил вкус к командованию, и назначил его на место его брата эрцгерцога Иоанна; это был единственный австрийский полководец, способный предотвратить дальнейшие поражения. Но когда он увидал, как расстроена армия, он посоветовал своему брату просить мира. Моро мог бы победителем вступить в Вену. Его помощники советовали ему предпринять этот поход, не представлявший теперь ни малейшей опасности, чтобы добиться от императора более выгодных условий мира. Но Моро решил остановиться по дороге к Эннсу, не желая доводить австрийцев до отчаяния. «Я предпочитаю, — сказал он, — завоевать мир»; прекрасный и редко случающийся образец военного бескорыстия. В силу штейерского перемирия (25 декабря) не сдавшиеся еще баварские и тирольские крепости должны были быть переданы французам, и Австрия, вопреки ранее принятым ею на себя обязательствам, должна была заключить с Францией отдельный от Англии договор.

Люневильсвий мир (9 февраля 1801 г.). Немедленно были начаты переговоры о мире. Барон Тугут передал руководство иностранными делами графу Кобенцлю, который лично отправился в Люневиль для переговоров с Жозефом Бонапартом. Первый консул в послании к Законодательному корпусу 2 января 1801 года указал, что непременным условием мира должно быть признание Рейна границей Французской республики, а Адидже (Эч) — границей Цизальпинской республики. Кобенцль безуспешно прилагал все усилия, чтобы добиться возвращения Тосканы эрцгерцогу Фердинанду; он принужден был согласиться на все условия победителя. В основу Люневильского мира был положен Кампо-Формийский договор с включением двух новых пунктов, не выгодных для Австрии: 1) были признаны две новые «братские» республики — Ватавская и Гельветическая[21]; 2) Франц II должен был гарантировать договор не только от лица своей наследственной державы как австрийский государь, но и в качестве главы так называемой «священной Римской империи германской нации»: Бонапарт не желал иметь дело с новым Раштадтским конгрессом. Тоскана, отнятая у австрийского эрцгерцога Фердинанда, была превращена в королевство Этрурию и отдана сыну герцога пармского, женатому на испанской принцессе. Первый консул очень благоразумно отказался от мысли восстановить Римскую и Партенопейскую республики. Папе были возвращены его владения в том объеме, какой они имели в конце 1797 года, т. е. без Романьи и легатств. С неаполитанскими Бурбонами был заключен во Флоренции отдельный договор для утверждения условий перемирия, заключенного в Фолиньо, и Сульт с 10 ООО человек занял Отранто, Тарент и Бриндизи.

Люневильский договор это — мир на континенте; он знаменовал окончательный упадок Австрии. Отныне Габсбурги больше не могут домогаться той гегемонии в Европе, мысль о которой непрерывно дразнила их воображение с XV века. Австрия могла бы еще играть видную роль, если бы позаботилась о своем внутреннем сплочении, если бы захотела стать посредницей между Западом и Востоком и просветительницей полуварварских народов Восточной Европы. Но вместо этого она думала лишь о гибели своего верховенства в Германии. «Моя монархия потеряла столько людей и денег, — писал Франц II, — что она не в состоянии занимать в системе европейского равновесия подобающего ей места; вместе с тем я утратил все мои политические связи и в этом тяжелом положении не могу рассчитывать ни на одного искреннего союзника».


II. Война с Англией

Морская тирания Англии. Люневильский договор утвердил первенство Франции на континенте. Но Англия оставалась неуязвимой на своем острове. Владея Мартиникой, Санта-Лючией, пятью французскими городами в Индии, Гвианой, Капской землей и Цейлоном, отнятыми ею у голландцев, Миноркой и Тринидадом, завоеванными у Испании, она блокировала все порты Франции и ее союзников; она господствовала на всех морях, и ее владычество переходило в тиранию; она обогащалась захватами торговых судов, и не только французских, но даже принадлежавших нейтральным государствам. Напрасно Бонапарт, став первым консулом, заклинал английского короля дать свету мир. Ответ Гренвиля Талейрану привел к тому, что война стала еще более ожесточенною. Англичане решили завладеть Мальтою и Египтом, окончательно разгромить испанские и голландские колонии и уничтожить французский флот.

Потеря Мальты (б сентября 1800 г.). В Мальту был прислан совершенно недостаточный гарнизон в 4000 человек под начальством Вобуа. Вильнёв привел туда корабли, ускользнувшие от гибели при Абукире. Мальтийцы, очень дорожившие своей независимостью и крайне раздраженные ограблением церквей рыцарей Мальтийского ордена, подняли знамя восстания. Вобуа принужден был укрыться в крепости Лавалетте и здесь был осажден с суши мальтийцами под начальством каноника Кармана и одного нотариуса, Витал я. Со стороны моря его блокировали соединенные эскадры Англии, Португалии и Неаполя. Правда, крепость считалась неприступной, и для защиты ее было достаточно небольшого гарнизона, но как бороться с недостатком припасов и голодом? Уже с первых дней блокады нехватало дров; чтобы печь хлеб, приходилось ломать старые корабли. Цинга производила страшные опустошения: 660 человек, более восьмой части всего наличного состава, умерло в госпитале. Паек скоро был ограничен хлебом и растительным маслом, а вино и водку давали лишь раз в пять дней. Рис берегли для госпиталя. Осажденные развлекались фехтованием, танцами, театром. По временам распространялся слух, что англичане разбиты, что идут на выручку подкрепления, и т. п.; такими невинными выдумками Вобуа поддерживал бодрое настроение своих войск. Между тем командор Белл и португальский адмирал Ницца прислали полученные из Франции письма, которые не оставляли никакой надежды: попытка Бонапарта прислать вспомогательное войско потерпела неудачу. К началу сентября 1800 года, после 26-месячной блокады, в крепости осталось продовольствия только на восемь дней. Пришлось сдаться. Условия капитуляции были таковы: гарнизон выйдет из крепости с оружием в руках и будет отправлен в Марсель на английских кораблях. Остров Мальта останется в руках англичан до заключения общего мира; затем он будет передан или рыцарям ордена иоаннитов, или русскому царю, или неаполитанскому королю. Но англичане сумели навсегда удержать в своих руках этот ценный залог.

Перемена в политике Павла I; вторая лига нейтральных держав. Захват Мальты усилил раздражение императора Павла I против его союзников. Уже прежде он справедливо ставил в вину Австрии поражение Корсакова и Суворова. Он требовал отставки Тугута и реставрации итальянских князей в их владениях, отобранных у французов. Поводом к окончательному разрыву с Австрией послужило оскорбление, нанесенное русскому флагу в анконском порту. Со времени поражения при Бергене Павел I имел основания обвинять Англию в такой же измене общим интересам коалиции, как и Австрию. Отказ англичан вернуть Мальту ордену, гроссмейстером которого согласился стать Павел I, был для русского царя личным оскорблением. Павел I не ограничился выходом из коалиции, но еще образовал совместно с Пруссией, Швецией и Данией вторую лигу нейтральных государств по образцу лиги 1780 года, с целью общими силами организовать противодействие морской тирании Англии и закрыть для нее континент. В ту эпоху английский флот мог успешно бороться с соединенными морскими силами всего света. «Так как каждая война, предпринимаемая какой-либо континентальной державой, в итоге приводила к устранению какого-нибудь ее конкурента на мировом рынке и отдавала в ее руки флот и колонии ее противников, то в конце концов она стала смотреть на миллиарды своих займов и субсидий, как на издержки, необходимые для развития ее собственных ресурсов» (Ланфрэ). Как только английский кабинет узнал о союзе четырех нейтральных государств, он отдал приказ захватывать принадлежащие им суда. В продолжение нескольких недель было захвачено до четырехсот судов; англичане угрожали также датским колониям. В ответ на эти враждебные действия датский корпус занял Гамбург, главный передаточный пункт английской торговли с Германией, и закрыл англичанам доступ в Эльбу. Пруссаки вторглись в Ганновер и закрыли им доступ в Везер и Эмс.

Первый франко-русский союз. Таким образом, первый консул получил неожиданную помощь в борьбе с Англией. Он знал, что русский царь питает к нему расположение как к мстителю за вероломство австрийцев и славному победителю, водворившему во Франции порядок и готовящемуся восстановить в ней монархию. Бонапарт без труда мог привлечь к союзу с Францией русского царя при его фантастическом уме и «рыцарском» характере. Он вернул ему без выкупа заново обмундированных и вооруженных на французские средства русских пленников, оставшиеся в руках французов после сражения при Цюрихе. Он обещал вернуть Пьемонт сардинскому королю, восстановить папу в его правах, признать за русским царем титул гроссмейстера Мальтийского ордена и право собственности на Мальту. Эта ловкая предупредительность обольстила Павла. Начались переговоры в Париже. Русский посол Колычев предложил Бонапарту от имени своего государя принять титул короля с правом наследственной короны, «дабы искоренить революционные начала, вооружившие против Франции всю Европу». Этим поощрялись все честолюбивые замыслы первого консула. Русский царь, соглашаясь признать за Францией ее естественные границы, т. е. Альпы и Рейн, в то же время взял на себя роль защитника законной монархии в Италии и Германии и требовал, чтобы вопрос о вознаграждении, обещанном немецким князьям за отнятые у них земли, был разрешен при его посредничестве. В доказательство своего возрастающего восторженного настроения по отношению к Бонапарту Павел I резко потребовал от Людовика XVIII и его маленького двора, состоявшего из эмигрантов, чтобы они оставили Митаву. Он велел повесить в своем дворце портреты первого консула и публично пил за его здоровье.

А так как у обоих властелинов был один и тот же непримиримый враг, то естественно напрашивалась мысль о более тесном сближении между ними ради совместной борьбы с этим врагом, чтобы окончательно сокрушить индийскую державу Англии — главный источник ее богатства и мощи. Так возник тот великий план, первая мысль о котором, без сомнения, принадлежала Бонапарту, а средства к исполнению были изучены и предложены царем. Но трагическая смерть Павла в ночь с 23 на 24 марта 1801 года разом оборвала все начатые переговоры. Новый царь Александр I написал Георгу III примирительное письмо, велел выпустить из портов задержанные английские суда и освободить пленных матросов. Таков был конец первой попытки соглашения между Францией и Россией[22].

Бомбардировка Копенгагена (2 апреля 1801 г.). Таким образом, лига нейтральных государств начала распадаться. Чтобы нанести ей последний удар, новый английский министр Аддингтон обратился к Дании с высокомерной нотой, в которой требовал немедленного открытия датских портов для английских кораблей. Наследный принц датский ответил, что сумеет отразить силу силой. Нельсон с радостью отплыл громить датский флот. Нельсон был подчинен старому адмиралу Паркеру, который смертельно боялся темных ночей и льдов Балтийского моря. Фактически всем руководил Нельсон. Он прошел через Зунд, держась вблизи не укрепленного шведского побережья, и появился перед Копенгагеном. Датчапе, которые по недостатку средств не могли построить себе новый военный флот взамен погибшего, установили свои плавучие батареи на непригодных к строю судах. Порт был хорошо защищен фортом Трех Корон, и доступ в него был возможен лишь с южной стороны через Королевский проход. Нельсон выпросил у Паркера двенадцать судов, вошел в этот проход почти борт о борт с плавучими батареями и, как всегда, бешено атаковал неприятеля. Два его корабля, Ресселъ и Беллопа, сели на мель, а 70 орудий форта Трех Корон и 800 датских пушек осыпали англичан картечью. Паркер уже велел поднять на мачте своего корабля сигнал о прекращении битвы. «Прекратить бой! — воскликнул Нельсон, — будь я проклят, если я подчинюсь приказу!» и, приставив подзорную трубку к своему слепому глазу, сказал своему помощнику: «Уверяю вас, я не вижу никакого сигнала», и приказал продолжать бой во-всю. Вскоре плавучие батареи датчан были приведены почти в полную негодность. Одной из них приходилось выдерживать натиск четырех английских кораблей; ее командир, потерявший из 600 своих артиллеристов 500, покинул ее лишь тогда, когда она была охвачена пламенем, и перешел на другую продолжать бой. Но и огонь датских батарей грозил большой опасностью английской эскадре. Нельсон снова нашел смелый выход из тяжелого положения: под гром пушек он составил обращение «к братьям англичан, храбрым датчанам»: «Если пальба из города будет продолжаться, адмирал окажется вынужденным предать огню захваченные им суда и даже не будет иметь возможности спасти жизнь храбрецов, которые так доблестно их защищали. Храбрые датчане — наши братья и не должны бы никогда поступать с нами как враги». Наследный принц велел прекратить огонь. Нельсон, которому и без того пришлось бы прекратить сражение, удовольствовался тем, что потребовал приостановки военных действий на четырнадцать недель, что было для него равносильно фактическому выходу Дании из лиги нейтральных держав; датское правительство, только что узнавшее об умерщвлении Павла, поспешило заключить перемирие.

Окончание египетской экспедиции; Клебер. Победы при Маренго и Гогенлиндене, равно как последовавшие за ними заключение Люневильского мира и распадение антибританской коалиции, расположили английское правительство к миру. Не менее умиротворяющее действие произвели и на первого консула смерть императора Павла и распадение лиги нейтральных держав. Но мир мог быть заключен не раньше окончательного разрешения египетского вопроса. Все дело было в том, удержатся ли французы там или они будут вынуждены очистить Египет. Покидая Египет, Бонапарт передал командование достойнейшему из своих помощников — Клеберу. Последний пользовался величайшим престижем среди солдат: его высокий рост, открытое, выразительное лицо, ласковый голос, приобретавший в пылу сражения мощь громового раската, его истинно республиканская простота и превосходный послужной список — стяжали ему заслуженную популярность. Он умел привлекать к себе феллахов. «Скажите народу, — писал он улемам в своей первой прокламации, — что Французская республика, вверяя мне управление Египтом, особенно поручила мне заботиться о благоденствии египетского народа. Из всех полномочий главнокомандующего это всего ближе моему сердцу». Он интересовался ходом работ Египетского института и вел переговоры с командирами английских крейсеров, испрашивая у них свободный пропуск для ученых. Особенно он ненавидел лесть во всех ее видах. Для иллюминации, устраиваемой по поводу одного национального праздника, ему представили проект вензеля с такой надписью из огненных букв: «Клебер — наш общий отец»; на это он сказал: «Мое имя нигде не должно фигурировать; лучше написать что-нибудь вроде «Отечество заботится о нас».

Эль-Аришское соглашение. Несмотря на свою кажущуюся уверенность, Клебер чувствовал себя в Египте пленником. Он был убежден, что и самые победы ослабляют его, так как зоркая бдительность' английских крейсеров лишала его возможности получать пополнения для его армии морским путем. Поэтому он стремился к миру, ясно понимая, что с сильной армией в руках добьется более выгодных условий, чем тогда, когда от нее ничего не останется. Не таков был взгляд Даву, с большой силой доказывавшего необходимость отстоять Египет во что бы то ни стало. Но Клебер был подвержен припадкам уныния, и такой припадок был вызван в его обычно столь твердой душе отъездом Бонапарта. В конце концов он послал Дезэ и Пуссиельга к английскому коммодору Сиднею Смиту договориться об условиях эвакуации. В Эль-Арише было заключено соглашение, в силу которого Египет должен был быть очищен французами и возвращен оттоманским властям, а французское войско перевезено на почетных условиях во Францию на английских судах (24 января 1800 г.). Клебер уже эвакуировал Каир и собирался честно выполнить все условия договора; но адмирал Кейт отказался ратифицировать соглашение, подписанное его помощником в Эль-Арише, под тем предлогом, что последний присвоил себе не принадлежащие ему права. Он потребовал, чтобы французы сдались ему в качестве военнопленных. «Солдаты, — писал Клебер в прокламации, которая заслуженно приобрела славу, — на такую наглость можно отвечать только победами; готовьтесь к бою».

Гелиополис; убийство Клебера. 70 000 турок и египтян наступали вверх по дельте под начальством великого везира Юсуфа. Клебер, располагавший всего 12 000 человек, дал им сражение при Гелиополисе, и они были отброшены в полном замешательстве к Бельбеису. Каир восстал; Клебер вступил в него победителем после десятидневной сечи на улицах. Его мягкость в отношении побежденных окончательно покорила ему все сердца. Рыцарственный Мурадбей, самый грозный из мамелюкских вождей, обязался отныне служить Франции; Клебер отдал ему в управление весь Верхний Египет, и с тех пор у Франции не было более верного союзника, чем Мурад. Клебер волей-неволей должен был признать оккупацию Египта окончательной. Он принял ряд превосходных мер для упрочения здесь французского владычества; он опирался на мамелюков, формировал полки из сирийцев, коптов и кордофанских черных рабов, следил за аккуратным поступлением всех налогов и поощрял всякое полезное предприятие. Это был самый блестящий период французской оккупации. Но он оказался непродолжительным. Клебер пал в своем каирском дворце под кинжалом фанатика-мусульманина, некоего Сулеймана, в тот самый день, когда Дезэ был убит в сражении при Марепго (14 июня). Оба они умерли молодыми, и их слава не была ничем запятнана. С их смертью Бонапарт освободился от двух соперников, которые могли бы стать неудобными для него.

Мену; Александрийский договор. По смерти Клебера командование перешло к Мену. Солдаты предпочли бы более молодого, более пылкого и более даровитого Рейнье; но за Мену было старшинство в чине. Он считался хорошим администратором; в действительности это был болтун, сварливый человек, любитель канцелярской переписки. Он поставил вверх дном всю администрацию Бонапарта и Клебера, навязав феллахам французские лесоохранительные законы, таможни и сборы на городских заставах. Он перешел в ислам, был женат на египтянке и подписывался Абдалла-Мену, но это не мешало ему бесцеремонно нарушать исконные туземные обычаи и даже вмешиваться в вопросы национального костюма. Его печатные и рукописные приказы составляют три толстых фолианта! Между тем французам грозила большая опасность: готовилась высадка 20 000 англичан под начальством Аберкромби, из Сирии шло 40 000 турок и в Красное море вошли суда с 10 000 сипаев. Французам грозило быть раздавленными этими тремя армиями. Следовало сосредоточить все наличные силы и поодиночке разбить каждую из трех наступающих армий; а Мену вместо того раздробил свои силы. Оставив Беллиара в Каире, он двинулся с 8000 человек навстречу Аберкромби, только что высадившемуся в Абукире. Недалеко отсюда, у Канона, произошло ожесточенное сражение. Аберкромби был убит, но Мену принужден был отступить (21 марта). Возобнови он сражение при поддержке Беллиара, он несомненно одержал бы верх; но он предпочел засесть в Александрии. А Беллиар, осажденный в Каире 45 тысячами англичан и турок и имея в своем распоряжении только гарнизон в 6000–8000 человек, истощенный усталостью, недостатком продовольствия и чумой, принужден был капитулировать на условиях Эль-Аришского соглашения. Мену после мужественной обороны сдал Александрию на тех же условиях (30 августа 1801 г.). Египет был потерян. Войско было перевезено во Францию на английских судах; знамена, оружие и багаж были ему оставлены, т. е. оно добилось тех почетных условий, в которых англичане несправедливо отказали Клеберу.

Эвакуация Египта. Бонапарт тщетно пытался подать помощь своим египетским соратникам. Бдительный надзор английских крейсеров обрек на неудачу попытки Гантома выйти в море из Бреста и Тулона и попытку Брюи отплыть из Рошфора. Победа, одержанная контр-адмиралом Линуа при Алже-зирасе, не принесла никакой пользы. Фантастический египетский поход, как и предсказывали все дальновидные наблюдатели, окончился почти полным истреблением неизменно победоносной армии. Но память о французской оккупации не изгладилась; эти воспоминания способствовали возрождению Египта в эпоху Мехмеда-Али и упрочению навсегда престижа французского имени на берегах Нила.

Общие переговоры. С Англией уже были начаты серьезные переговоры о мире. Бонапарт отбил у нее всех ее бывших союзников. Португалия, под угрозой испанского нашествия, которое готовилась поддержать французская армия под командой Леклерка и Бернадотта, скрепя сердце заключила Бадахосский договор (6 июня 1801 г.). Португальские порты закрылись для англичан. Договор, заключенный в С.-Ильдефонсе с испанским королем, вернул Франции ее владения в Луизиане, уступленные в 1763 году. Морфонтенским договором (1 октября) Соединенные Штаты Америки признали права нейтральных держав. Новый русский царь Александр, несмотря на то, что был окружен советниками, симпатизировавшими Англии, подписал Парижский договор (10 октября), по которому, согласно видам Павла I, ему предоставлялось посредничество в разрешении итальянского и германского вопросов и в деле восстановления добрых отношений между первым консулом и султаном. Таким образом, все континентальные державы заключили договоры с Францией.

Первый Булонский лагерь. Англия чувствовала себя изолированной и изнемогала под тяжестью колоссального долга в двенадцать миллиардов. Притом ей грозило прямое нападение на ее собственную территорию. Дело в том, что Бонапарт готовил множество мелких судов и транспортных кораблей, чтобы перекинуть за Ла-Манш армию Булоиского лагеря. Одного благоприятного тумана, одного попутного ветра было бы довольно, чтобы высадка удалась. Две атаки стремительного Нельсона на флотилию ореховых скорлуп потерпели полную неудачу. Континентальные державы отвергали золото, которое им предлагали англичане для возобновления войны. Общественное мнение Англии настойчиво требовало мира. Ожесточенный противник Франции Вильям Питт должен был покинуть министерство из-за ирландских дел, а его преемник Аддингтон не был в такой степени связан прошлым и мог сделать большие уступки. Прелиминарный мир был подписан в Лондоне французским уполномоченным Отто и лордом Гауксбери (1 октября 1801 г.). В Амьене собрался конгресс, где лорд Корнуэльс в течение пяти месяцев обсуждал условия окончательного мира с Жозефом Бонапартом, которого поддерживал своими советами Талейран.

Амьенский мирный договор. Амьенский мирный договор (27 марта 1802 г.) был заключен между Францией, Испанией и Батавской республикой, с одной стороны, и Англией — с другой. Англия отказалась от всех своих завоеваний, кроме Цейлона и Тринидада. Капштадт был признан порто-франко. Эвакуация Египта французами была санкционирована, и он возвращен Оттоманской Порте. Ионические острова были обращены в «Республику семи островов» под общим суверенитетом Порты и России. Англия обязалась вернуть Мальту и Гоццо иерусалимским рыцарям иоаннитам. Наконец, она обязалась отнюдь не вмешиваться во внутренние дела Батавии, Германии, Гельвеции и итальянских республик. В общем это было равносильно установлению принципа, что отныне Англии нет никакого дела до того, что происходит в Европе. Король Георг III отказался от лилий в своем гербе и от титула французского короля, который его предшественники продолжали носить со времени Столетней войны. Таким образом, Франция, казалось, смирила свою соперницу, как и всех остальных своих врагов.

Эти два договора — Люневильский и Амьенский — были встречены единодушной радостью. Все с уверенностью смотрели на будущее. Казалось, что для всего человечества начинается новая эра согласия и благоденствия. Казалось, что Бонапарт, подобно Генриху IV, окончательно «повенчал Францию и мир». Он сделался героем мира, как раньше был героем войны. Все сердца устремлялись к нему, невольно и наивно подкупленные его блестящими заслугами и очарованные тем обаянием, которое исходит от гения. Счастливая эпоха, но — увы! — она не имела будущего! Умри Бонапарт в это время, его слава осталась бы не омраченной и не было бы пятен на солнце!


III. Расторжение Амьенского мирного договора

Ненадежность Амьенского мирного договора. Амьенский мир оказался лишь кратким перемирием. Заключая договор, обе стороны действовали неискренно. Мир мог состояться только потому, что обе они избегали затрагивать щекотливые вопросы. Пользуясь продолжительностью переговоров, Бонапарт снова серьезно нарушил независимость Голландии, Швейцарии и Пьемонта. Английский министр Аддингтон, сильно желавший мира, добровольно закрывал глаза, чтобы ничего не видеть. Бонапарт заставил его волей-неволей склониться пред совершившимся фактом. С своей стороны, Англия во что бы то ни стало решила сохранить за собой Мальту и Александрию, Горею, Капскую землю и французские города в Индии, т. е. все, что она обязалась возвратить. Несмотря на кажущуюся молчаливую уступчивость, она, однако, вовсе не была склонна отречься от всякого влияния на континенте, а с другой стороны, Бонапарт был твердо намерен вернуть Франции ее законную долю во владычестве над морем и колониями. Он хвалился тем, что запер храм Януса, а сам прилагал все усилия, чтобы снова открыть его. Притязания обоих противников были непримиримы; только война могла решить спор. Предстояла новая схватка в том трагическом единоборстве, которое началось в 1688 и окончательно прекратилось только в 1815 году.

Колониальные компенсации; Леклерк в Сан-Доминго. После неудачной попытки завоевать Египет Бонапарт стал обдумывать план приобретения новых колоний на Западе. Еще до этого он добился от Испании через посредство посланного им в Мадрид Бертье (1 октября 1800 г.) уступки Луизианы; взамен этой прекрасной американской колонии Бонапарт обещал создать из Тосканы королевство и отдать его зятю Карла IV. В основе задуманной Бонапартом комбинации лежала мысль об упрочении французского владычества на Сан-Доминго. Он надеялся отбить у Соединенных Штатов торговлю богатого бассейна Миссисипи и предоставить Франции возможность наживаться на всех торговых сношениях с быстро растущей Америкой. Для этого он должен был избегать войны с Соединенными Штатами и заключил с Ними Морфонтенский договор (30 сентября 1800 г.). Ему нужен был также мир с Англией, и это явилось одной из причин, приведших к заключению Амьенского мира. Наконец, было необходимо подавить попытки туземцев добиться независимости. Негр Туссэн-Лувертюр, покорив под свое железное иго враждебные друг другу группы населения — белых (как плантаторов, так и «маленьких» людей), мулатов и негров, — устроил нечто вроде республики и присвоил себе диктаторскую власть. Благодаря его твердости в стране водворился порядок, и снова стало воцаряться прежнее благоденствие. Но он хотел дать Сан-Доминго конституцию, которая должна была почти совершенно освободить его от суверенитета Франции. Бонапарт отказался признать эту конституцию и тотчас после ратификации лондонского прелиминарного мира стал организовывать большую колониальную экспедицию, руководство которой поручил своему шурину, генералу Леклерку. 35 000 человек, высадившиеся в Сан-Доминго, сначала успешно подавили сопротивление туземцев. Через два месяца (март — апрель 1802 г.) во всей колонии был восстановлен порядок. Туссэн-Лувертюр был взят в плен и умер пленником во Франции, в крепости Жу. Однако две трети экспедиционного корпуса погибли от желтой лихорадки. Генерал Леклерк и пятнадцать генералов также пали жертвой этого ужасного бича. Негры, которым угрожало восстановление рабства, поднялись под начальством бывших помощников Туссэн-Лувертюра. Остатки французской армии были вынуждены отплыть назад во Францию. Остров остался в руках негров, и верховную власть там захватил жестокий Дес-салин. Таким образом, эта колониальная экспедиция кончилась полной неудачей (1801–1803). Замыслам первого консула относительно Луизианы не было суждено осуществиться, и он продал (30 апреля 1803 г.) эту прекрасную французскую колонию Соединенным Штатам за 80 миллионов.

Посольство Себастиани на Восток. Между тем Бонапарт не переставал думать и о Востоке; он еще не отчаялся снова овладеть Египтом. В сентябре 1802 года он послал в Левант Себастиани в качестве торгового агента. Этот своеобразный «агент» должен был отправиться из Триполи в Египет и Сирию, тщательно изучить состояние портов и запасы арсеналов, посетить главных каирских шейхов и уверить их в благожелательстве Франции, предложить посредничество Бонапарта в споре между пашой и беями и снять планы укреплений Яффы, Иерусалима и Сен-Жан д' Акра. Эта миссия недолго оставалась тайной. Бонапарт опубликовал донесение Себастиани в Монитере 30 января 1803 года. Оно заключало в себе ответ на все упомянутые вопросы, а также точные сведения об английских и турецких силах в Леванте, и кончалось следующим угрожающим миру заявлением: «В настоящее время достаточно 6000 французов, чтобы снова завоевать Египет». Для всякого было ясно, что Бонапарт намерен возобновить экспедицию при первом удобном случае.

Декан в Индии и на Иль-де-Франсе. Владычеству англичан в Индии снова грозила опасность. Правда, со смертью Павла I грандиозный план сухопутного вторжения в Индию сам собою рухнул, но ничего не стоило в каждую данную минуту вызвать там восстание. Тотчас после битвы при Гогенлиндене генерал Декан обратился к первому консулу с просьбой командировать его в Индию; он хвастал, что превосходит всех французов в ненависти к англичанам. Декан покинул Францию всего месяц спустя после подписания Амьенского мира; это доказывает, что первый консул не был намерен долго соблюдать его. Официально ему было поручено принять от английских комиссаров те пять французских городов, которые в силу Амьенского договора должны были быть возвращены Франции; секретная же инструкция предписывала ему склонить к союзу всех местных властителей, настроенных враждебно против англичан. Отплыв из Бреста с 1800 человек на шести судах (1803), он только показался перед Пондишери, где командир английского крейсерского отряда едва не захватил его в плен со всей его маленькой эскадрой. Но ему удалось добраться до Иль-де-Франса, который он и привел в оборонительное состояние на случай нападения со стороны англичан. В продолжение восьми лет (1803–1811) он непрерывно высылал на каперство все новые суда, причинявшие большой ущерб британской торговле.

Он утверждал, что, имей он в своем распоряжении несколько миллионов франков и несколько тысяч человек, он без труда низверг бы владычество англичан в Индии; но для достижения этой цели была нужна еще поддержка сильного военного флота.

Новые захваты французов:

1) В Голландии. Напротив, на континенте воля Бонапарта не знала преград, а вопрос о законности его действий нимало не смущал его. На всех границах Франции Директория организовала республики наподобие французской. Теперь Франция быстрыми шагами приближалась к монархическому устройству. Бонапарт хотел преобразовать в монархическом духе шаткую организацию из этих буферных государств. Наиболее послушным из них была Батавская республика. После штатгальтерской реакции в 1787 году побежденные патриоты образовали «французскую» партию, готовую слепо следовать всякому внушению со стороны Франции. Этим объясняются легкие успехи Дюмурье в 1793 и Пишегрю в 1795 годах. В Голландии последовательно сменили друг друга: Генеральные штаты, представлявшие собою копию французского Учредительного собрания, Конвент, подобный французскому, и Директория по образцу французской же. Эта Директория привела к монархии, предварительно пройдя через Консульство, в котором Шиммельпенинк сыграл, так сказать, роль Бонапарта. Новая конституция умалила власть собраний, ослабила влияние народа и страшно усилила исполнительную власть, сосредоточенную в руках регентства. Президентом последнего был Шиммельпенинк.

2) В Италии; лионская консульта; присоединение Пьемонта. 25 января 1802 года на лионской консулъте, где собрались виднейшие деятели Ломбардии, Бонапарт сумел добиться своего избрания в президенты Цизальпинской республики. В Генуе под его влиянием был избран президентом Лигурийской республики Жером Дураццо, одна из его креатур. Он организовал в Пьемонте, правда, временное управление, которое, однако, вскоре должно было сделаться постоянным: Пьемонт был разделен на шесть департаментов, устроенных наподобие французских (21 сентября 1802 г.). Чтобы удовлетворить русского царя, сардинскому королю было обещано вознаграждение. Но дело затянулось. Сначала Бонапарт предложил в обмен Парму и Пьяченцу, но потом раздумал и отдал их одному испанскому инфанту. Впоследствии он предложил сардинскому королю только Сиенну, Орбителло и пенсию в 500 000 ливров. Требования русского царя в пользу Карла-Эммануила удивляли Бонапарта. «Казалось бы, — сказал он однажды, — это дело должно интересовать императора Александра ровно столько же, сколько меня, первого консула, интересуют персидские дела».

Остров Эльба в целом ряде петиций, разумеется вовсе не добровольных, ходатайствовал о своем присоединении к Французской республике. Бонапарт поспешил узаконить это новое присоединение. Наконец, ввиду неизбежного возобновления войны с Англией, Гувион-Сен-Сир был послан для занятия Отранта, Тарента и Бриндизи. Это было прямым нарушением прав одного из итальянских государств, состоявших под покровительством России.

3) Посредничество в швейцарских делах. В Швейцарии продолжалась борьба между аристократами и демократами. Французские представители не только не старались умиротворять эти раздоры, но еще разжигали их, опираясь на то влияние, какое давало им присутствие французской оккупационной армии. Под предлогом восстановления порядка, нарушенного соперничеством двух ландамманов, Дольдера и Мюллинена, Бонапарт навязал Швейцарии свое посредничество. При содействии федералистской партии он присвоил себе под титулом посредника верховную роль в центральном управлении, предоставив влияние в кантонах швейцарским патриотам. Тем не менее он позволил избрать президента Гельветической конфедерации; но это был послушный ставленник Франции. «Европой признано, — сказал он швейцарским делегатам, — что Италия, Голландия и Швейцария стоят под властью Франции… Я никогда не потерплю в Швейцарии иного влияния, кроме своего, хотя бы это мне стоило 100 000 человек». Таков был его неизменный прием: выставлять в виде последнего аргумента острие своего меча.

4) Имперский протокол и секуляризация. Вслед за Швейцарией наступила очередь Германии. По Люневильскому договору князьям, лишенным своих владений, должно было быть выдано вознаграждение при совместном посредничестве Франции и России. Главная роль в разрешении этой сложной задачи естественно выпадала на долю Франции. Дело было улажено в Париже: немецкие князья самых знатных родов высиживали в приемных первого, консула или заискивали перед Талейраном, лаская его собачку и умышленно забывая на его письменном столе табакерки, наполненные золотом, чтобы тем придать больше веса своим ходатайствам. Напротив, к представителю России Моркову никто не обращался; его влияние было сведено к нулю. Здесь разыгрался печальный фарс: бессильные жалобы обездоленных светских и духовных князей сливались с ликующими голосами наиболее могущественных, которым удалось еще увеличить свои владения. Немецкие историки говорят «с краской на — лице» об этих днях унижения, ознаменованных столь постыдным торгом. Проект секуляризации, предложенный Францией, был обращен решением имперской депутации, собравшейся 25 февраля 1803 года, в имперский рецесс (протокол), принятый сеймом 24 марта, и, наконец, санкционирован императором Францем II 27 апреля 1803 года.

Уже в основной перекройке территории намечалась та форма, которую Бонапарт намерен был придать Германии. Уцелело только одно большое церковное княжество, именно Регенсбургское архиепископство, где был водворен Дальберг, архиепископ майнцский, в котором Бонапарт угадал своего клеврета. Из вольных городов только шесть сохранили автономию: Бремен, Гамбург, Любек, Франкфурт-на-Майне, Аугс-бург и Нюрнберг. Утрата самостоятельности целым рядом церковных княжеств и вольных городов лишила Австрию всей ее клиентелы, беззаветно преданной ей в течение стольких веков. Напротив, Пруссия увеличилась и окрепла: она потеряла 127 000 подданных на левом берегу Рейна, но взамен приобрела 500 000 в Вестфалии и Тюрингии со сплошной территорией и более удобными границами. Баденский, гессенский, дармштадтский, вюртембергский и баварский дома, находившиеся в родственных связях с русским царем, также приобрели обширные владения. Этими уступками Бонапарт старался угодить императору Александру; в то же время он хотел вознаградить всех этих государей за верность союзу с Францией. Всего более в выигрыше осталась Бавария. Взамен Юлиха, Цвейбрюкена, Рейнского Пфальца и других раскиданных в разных местах земель она получила епископства верхнего Майна, церковные земли и вольные города на баварском Дунае, благодаря чему ее владения образовали одну сплошную территорию и народонаселение увеличилось на 300 000 человек. Первенствовавшие на севере Гогенцоллерны и на юге Виттельсбахи могли теперь надеяться на осуществление своих самых смелых надежд. Еще в 1789 году Мирабо сказал: «Отдельные немецкие государства различаются между собою не больше, чем французские провинции». Рецесс 1803 года внес огромные упрощения: достаточно вспомнить, что в XVIII веке в так называемой «священной Римской империи германской нации» было от 1800 до 1900 автономных государств, а в Германском союзе 1815 года из них уцелело только 39. Этой коренной ломкой территории старой империи Бонапарт несокрушимо упрочил идею германского единства. Ошибкой с его стороны было то, что позднее он испугался этой идеи и стал бороться против нее. Сурово бичуя Германию, Наполеон пробудил в немцах сознание единства их отечества. Европа в конце концов уступила бы Франции рейнскую границу, а протест Англии остался бы одиноким и бесплодным, если бы не продолжались беспрерывные вызовы и нашествия Наполеона.

В итоге Бонапарт беспрестанно нарушал мир. Франция постепенно накладывала руку на все соседние государства. Под давлением Годоя, которого Бонапарт сумел терроризировать, слабый Карл IV подчинил политику Испании политике первого консула. Судьба Германии властно решалась в Париже постановлениями французских министров. Голландия, Швейцария и Италия стали в полную, лишь слегка замаскированную, зависимость от Франции. Немецкий публицист Гентц так формулировал это положение дел: «Франция больше не имеет границ, потому что все прилегающие к ней государства фактически, если еще и не юридически, составляют уже ее достояние или должны стать ее собственностью при первом удобном случае». Английский посланник лорд Витворт протестовал против действий Бонапарта, ссылаясь на договоры. «Очевидно, — отвечал ему Бонапарт, — вы хотите говорить о Пьемонте и Швейцарии. Это пустяки! Это надо было предвидеть во время переговоров». Возможность новой войны радовала Бонапарта. Война была для него личной потребностью, и он считал себя «призванным воевать почти беспрерывно».

Нарушение Англией Амьенского мирного договора. Англичане не меньше Наполеона жаждали сокрушить соперника, ставшего более опасным, чем когда-либо. Они также не постеснялись нарушить Амьенский мирный договор: Аддингтон очень ловко поставил вопрос об эвакуации Мальты в зависимость от принятия на себя европейскими державами той гарантии, которая требовалась от них по договору; он знал, что некоторые державы, и в том числе Россия, собирались отказать в этой гарантии. Под этим предлогом эвакуация бесконечно откладывалась, между тем как Бонапарт однажды в обычном припадке раздражения воскликнул, что «предпочел бы видеть англичан в Сент-Антуанском предместье, чем на Мальте». Англичане продолжали занимать Александрию, и Себастиани в одном из своих донесений обвинял генерала Стюарта в попытке организовать покушение на его жизнь. Вместо того чтобы вернуть Декану французские города в Индии, английские комиссары взяли в плен генерал-адъютанта Бино, которому было поручено восстановить в Пондишери французское владычество, вместе с его отрядом в 1600 человек (сентябрь 1803 г.). Кроме того, Англия дала приют у себя французским эмигрантам и их вождю графу д'Артуа, всем уцелевшим деятелям вандейского восстания и шуанской войны, а также заведомым заговорщикам, вроде Жоржа Кадудаля. Их заговоры устраивались на английские деньги, и английские суда перевозили их во Францию. Англия поддерживала контрреволюцию всеми своими средствами. Питт неизменно ставил реставрацию Бурбонов условием мира. Восстановить во Франции традиционную монархию, наделенную лишь более либеральными учреждениями, и сократить французскую территорию до прежних ее пределов, лишив ее всех завоеваний, сделанных республикой, — таково было желание всякого английского патриота. Однако экономическая политика первого консула сделала войну неизбежной. Он старался развить французскую промышленность и потому отказывался заключить какой-либо торговый договор с Англией. Он принял суровые меры, почти совершенно закрывшие продуктам британской промышленности доступ в порты Франции и ее союзников. Он явно начинал континентальную блокаду, насколько это было возможно при существовании того неискреннего мира, каким формально регулировались отношения обоих государств. Такое нарушение интересов британской торговли было непростительным преступлением в глазах этого купеческого народа. Война становилась неизбежной в ближайшем будущем.

Агитация печати. Она началась кампанией английской печати, возбудившей сильнейший гнев в первом консуле. Этот человек, перед которым, по выражению Фонтана, замолкла вселенная, с возрастающим раздражение смотрел на свободную английскую печать, изо дня в день изобличавшую его захваты и комментировавшую вызовы, которые он бросал Европе. Ему прислали из Англии брошюру, кончавшуюся следующими словами: «умерщвлять не значит убивать». Бонапарт отвечал резкой бранью и прямыми угрозами против английского народа и его правительства. В ноте, составленной Талейраном для французского посла в Лондоне Отто, Бонапарт велел написать, что если Англии удастся привлечь новых союзников, то это приведет лишь к тому, что «заставит французов покорить Европу… Ему только тридцать три года… До сих пор ему приходилось разрушать только второстепенные государства. Как знать, много ли времени потребуется ему, чтобы совершенно изменить физиономию Европы и восстановить Западную империю?» (23 октября 1802 г.).

Расторжение Амьенского мирного договора (май 1803 г.). Разрыв становился неизбежным. Георг III в своем послании к палате общин (8 марта 1803 г.) заявлял, что Франция угрожает безопасности Англии и что он «рассчитывает на содействие своей верной палаты, дабы приняты были все возможные меры к защите чести и интересов английского народа». Как только это послание стало известно в Париже, первый консул в присутствии всех послов обратился к лорду Витворту с крайне резким запросом: «Итак, вы, очевидно, решили объявить нам войну?» — «Нет, мы очень дорожим благами мира». — «Вы уже раз заставили нас вести войну в продолжение десяти лет. Теперь вы хотите вести ее еще пятнадцать лет; вы меня принуждаете к этому!» Затем, обернувшись к прочим послам, он сказал: «Англичане желают войны; но если они первые обнажат меч, я последним вложу его в ножны. Англия не уважает договоров; ну, что же! завесим их черным покрывалом!..» Английский посол покинул Париж 12 мая 1803 года. Апглия тотчас открыла враждебные действия морским разбоем, по образцу всех больших войн, какие она вела в XVIII веке. 1200 французских и голландских торговых кораблей, мирно продолжавших свои рейсы под эгидой договоров, без объявления войны были взяты в плен и обращены в призы, доставившие Англии свыше 200 миллионов франков. В ответ на это Бонапарт велел арестовать всех английских подданных, находившихся на территории Французской республики> и запретил покупать или продавать какие-либо английские товары (май 1803 г.). Мортье с войском занял Ганновер; громадная армия для действий против Англии, насчитывавшая около 120 000 человек, была расположена шестью большими укрепленными лагерями на протяжении от Голландии до Бреста. В соседних с Булонью портах шли приготовления к новому вторжению в Англию. Снова начиналась ожесточенная борьба. Но первый консул ловко воспользовался ненавистью к Англии, чтобы объявить себя императором. Действительно, новая война началась уже при Империи.



Примечания:



1

Конституция III года Республики (принята 22 августа 1795 г.) соответствовала политическим интересам торгово-спекулятивных элементов буржуазии, захвативших власть после контрреволюционного антиякобинского переворота 9 термидора II года (27 июля 1794 г.). Конституция III года отменяла всеобщее избирательное право, устанавливала имущественный ценз для выборщиков; законодательная власть вручалась Совету пятисот и Совету старейшин, исполнительная — Директории в составе пяти человек.



2

Члены представительных учреждений Директории не имели никакого основания претендовать на звание демократических депутатов и рассчитывать на поддержку рабочих парижских предместий, по отношению к которым они проводили политику террора и грабежа. — Прим. ред.



16

Приказ Павла Суворову о возвращении армии из итальянского похода в Россию был вызван политикой Австрии, пытавшейся переложить все тяготы войны на русские плечи, а также рядом нелойяльных действий английского правительства. Немалую роль в фактическом прекращении войны России с Францией сыграло и то, что в перевороте 18 брюмера Павел усмотрел окончательное удушение революции во Франции. Суворов ушел в Россию непобежденным. — Прим. ред.



17

В битве при Обергаузене пал Латур-д'Овернь. Будучи в 1792 году капитаном, он не эмигрировал, отказавшись, однако, принимать возможные повышения по службе. В 1800 году он снова вступил на службу, чтобы заменить в рядах армии последнего сына своего друга Ле-Бригана, и пожелал служить простым гренадером. Первый консул осыпал необычайными почестями первого гренадера Франции.



18

Мемуары Тьебо (т. 1) ясно обнаруживают вероломство Сюше и Сульта по отношению к Массена. Сульт, человек весьма деятельный и очень настойчивый, но алчный и завистливый, оклеветал Массена перед Бонапартом, который любил принижать людей, из ряда вон выдающихся. Впрочем, нельзя отрицать, что Массена был неумолим в делах службы. Марбо рассказывает, что он разжаловал в простые солдаты полковника Саклё только за то, что тот однажды, в день вылазки, немного опоздал. Марбо начал свою боевую карьеру в Генуе, где потерял отца.



19

Во французском тексте Лависса в Рамбо по ошибке говорится о несуществовавшем Hochkriegsrat» В Вене такого не было. — Прим. ред.



20

«Это был Баярд армии, искусный воин без страха и упрека», — сказал о Дезэ Сегюр. Однажды он велел перенести в свою квартиру и держал здесь до выздоровления заболевшего заразной болезнью солдата, которого майнцский госпиталь отказался принять. «Я буду побеждать врага, пока буду любим солдатами», — говорил Дезэ. Его мавзолей, воздвигнутый близ Страсбурга, где он жил в первые годы революции, до 1870 года охранялся отставным французским солдатом.



21

На одной карикатуре того времени изображена Французская республика в виде большого гриба, вокруг которого толпится множество мелких грибов: это — братские республики, как уже существующие, так и те, образование которых представлялось вероятным. Трое государей в испуге смотрят на этот выводок республиканских грибов. Прусский король: «Господи, сколько их! Это ужасно». Царь: «Недурно бы их съесть». Австрийский император: «Не тронь, кум: они ядовиты».



22

См. гл. IV, «Франко-русский союз».







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх