Загрузка...


  • Монахиня Анна-Янка
  • Императрица Евпраксия-Адельхайда
  • Английская принцесса Гида Харальдовна
  • Дочери великого князя
  • Шведская принцесса Христина
  • Новгородка Любава Дмитриевна
  • Глава 5. Женщины из окружения Владимира Мономаха

    В 1113 г. после смерти Святополка Изяславича киевское великое княжение переходит к старшему сыну Всеволода Ярославича Владимиру, прозванному современниками Мономахом, поскольку его дедом являлся византийский император Константин IX Мономах. Это произошло вопреки правилам престолонаследия, установленным Ярославом Мудрым. После детей старшего Ярославича верховная власть должна была перейти к детям среднего, т. е. Святослава Ярославича, но поскольку тот сам грубо нарушил завет отца и изгнал великого князя Изяслава из Киева, то негласно было решено не отдавать престол его сыновьям. Киевляне просто пригласили к себе 60-летнего Владимира Мономаха, известного опытного государственного деятеля и талантливого полководца. Для своего времени он был выдающимся правителем. Стать таким ему во многом помогли окружавшие его яркие и разносторонне одаренные женщины. Как уже отмечалось, мать Владимира, византийская принцесса Мария, способствовала тому, что княжич получил очень хорошее образование, овладел греческим языком и стал знатоком византийской церковной литературы. Сестра Янка всячески стремилась поднять его авторитет в глазах киевлян. Жена, английская принцесса Гида, видимо, ознакомила его с английской исторической литературой и вместе с невесткой, шведской принцессой Христиной, способствовала расширению его кругозора. Этим неординарным женщинам и посвящена настоящая глава.

    Монахиня Анна-Янка

    Старшая дочь Всеволода Ярославича Анна-Янка, несомненно, была одной из наиболее популярных личностей в Киеве на рубеже XI и XII вв. Как уже отмечалось, она, по всей видимости, являлась дочерью византийской принцессы Марии и родилась не позднее 1066 г., но возможно и раньше. В это время Всеволод с семьей жил в Переяславле Южном, доставшемся ему по завещанию отца. Главной наставницей княжны, очевидно, была мать, хорошо знавшая греческую церковную литературу, всемирную историю, литургию, дворцовый этикет, рукоделие. Даже после смерти матери Анну-Янку, видимо, опекали женщины-гречанки из свиты Марии. Поэтому по своему образовательному уровню она во многом превосходила других знатных девушек.

    Н. Л. Пушкарева обнаружила в зарубежных источниках данные о том, что в ранней юности Анна-Янка была сосватана за византийского царевича Константина Дуку Старшего.[451] В качестве приданого ей, видимо, был дан городок Янче в Переяславском княжестве. Однако брак не состоялся, из-за того что враги царевича насильно постригли его в монахи. Печальная участь жениха настолько потрясла княжну, что она сама решила принять постриг.

    Близкие, вероятно, какое-то время пытались отговорить молодую девушку от необдуманного решения, поскольку для Всеволода, ставшего в 1078 г. великим князем, не составляло труда найти для дочери другого жениха, но Анна-Янка осталась непреклонной. Тогда отец специально для нее основал в Киеве монастырь и назвал его в честь своего патронального святого Андреевским. По этому поводу в древнейшей летописи сделана такая запись: «В лето 6594[452] Всеволод заложи церковь святаго Андрея, при Иване преподобном митрополите, створи у церкви тоя манастырь, в нем же пострижеся дщи его девою, именем Янька. Сия же Янка, совокупивши черноризицы многи, пребываше с ними по монастырьскому чину».[453]

    Характерно, что это сообщение есть только в Ипатьевской летописи. В Лаврентьевской оно отсутствует, при этом дата смерти Ярополка Изяславича – тот же 1086 г. обозначена на год раньше. Возможно, данный сбой произошел в летописи при переписке текстов с ветхих экземпляров.

    Несомненно, пострижение великокняжеской дочери удивило современников, поэтому в летописной записи подчеркнуто, что она была девой, т. е. молодой и незамужней. До этого женщины княжеского рода постригались в монахини только в пожилом возрасте, как, например, Рогнеда Рогволдовна или Ингигерд-Ирина. Постриженницами европейских монастырей были некоторые дочери Ярослава Мудрого, но из мира они опять же уходили в зрелом возрасте после замужества.

    Поэтому можно предположить, что Анна-Янка была первой княжной, ставшей монахиней в девичестве. По непонятной причине она не сама основала обитель, а поселилась в отцовом монастыре, который должен был стать мужским, судя по посвящению св. Андрею. Но при игуменстве княжны он превратился в женский и по летописному сообщению имел немало постриженниц. (Можно предположить, что в то время было мало монастырей и порядка разделения их на мужские и женские не существовало.)

    В. Н. Татищев полагал, что Анна-Янка создала при монастыре училище для девочек. В нем обучали грамоте, пению и шитью. Источник этих данных неизвестен, поэтому можно предположить, что историк сделал вывод по аналогии со сходными женскими монастырями, например Евфросиниевым в Полоцке. Однако Н. М. Карамзин полностью доверял сообщению Татищева.[454]


    Написана на стене Софийского собора. Начало XII в.


    Следует отметить, что у Всеволода Ярославича уже был один монастырь на Выдубицком холме, который он основал рядом со своим Красным двором еще при отце. Какому святому он был посвящен, неизвестно. Но в 1070 г. в нем был заложен храм в честь Михаила Архангела, и после этого он стал называться Михайловским. Правда, храм строился очень долго и был освящен только в 1088 г.[455]

    Наставником и помощником молодой игуменьи Анны-Янки, видимо, был киевский митрополит Иоанн, грек по национальности. В летописи ему дана самая хвалебная характеристика: «Бысть же Иоан си – муж хитр книгам и ученью, милостив убогим и вдовицам, ласков же всякому, к богатому и к убогому, смирен же умом и кроток, и молчалив, речист же книгам святым, утешая печальныя; и сякова не бысть така преже в Руси, ни по нем не будет такий».[456]

    По предположению исследователей, митрополит Иоанн написал несколько произведений о проблемах нравственности в русском обществе. Одно из них – «Церковное правило» – содержало перечень норм поведения не только монахов и священников, но и мирян: князей, бояр, купцов, простых людей. Оно свидетельствовало о живом интересе митрополита к повседневной жизни русских людей и его желании дать им наставления для улучшения нравственности.[457]

    На особую близость Анны-Янки к главе русской церкви и высшему духовенству указывает тот факт, что после кончины Иоанна в 1089 г. именно она отправлялась в Константинополь, чтобы выбрать там нового митрополита и привезти его в Киев.[458]

    Следует отметить, что в истории церкви это было уникальное событие: ни до Анны-Янки, ни после нее княжны-монахини и вообще женщины не ездили в Константинополь по столь важным делам. Данный факт говорит о том, что игуменья Андреевского монастыря имела в русской церкви очень большой авторитет. К тому же у нее могли быть связи с греческим духовенством через родственников матери. Можно предположить, что княжна-монахиня хорошо владела греческим языком и поэтому имела возможность легко общаться с греческим духовенством. Но это-то ее, видимо, и подвело.

    По сообщению Ипатьевской летописи (в Лаврентьевской текст в этом месте неисправен), Анна-Янка отправилась в Константинополь летом 1089 г. и вернулась только в следующем году.[459] Почти год провела она в Византии, где, возможно, встречалась с родственниками матери, посещала святые места, даже обитель, где жил ее бывший жених, закупала для своего монастыря книги и церковную утварь. Несомненно, она была принята высшим греческим духовенством и встречалась с кандидатами в новые киевские митрополиты. По неизвестной для нас причине Анна-Янка остановила свой выбор на довольно старом и болезненном иерархе, которого, как и умершего митрополита, звали Иоанном. Он плохо перенес путешествие по морю и прибыл в Киев совсем больным. Увидев его, киевляне в один голос стали говорить: «Се мертвец пришел». К тому же многим показалось, что новый митрополит плохо знает церковную литературу, не умеет говорить проповеди и даже «прост умом».[460]

    Думается, что причина всех его недостатков заключалась в плохом знании славянского языка. Княжна же с ним скорее всего общалась на греческом языке, поэтому по достоинству смогла оценить его ученость и всяческие познания.

    Отрицательная характеристика новому митрополиту, возможно, была дана и потому, что его выбрала женщина, княжеская дочь, т. е. по мнению духовенства, превысила свои полномочия и влезла не в свои дела.

    Второй Иоанн прожил на Руси совсем недолго и через год умер. Его место, видимо, занял переяславский епископ (или митрополит) Ефрем, поскольку каких-либо сведений о приезде митрополита из Константинополя в летописях нет. В итоге обе митрополии слились в одну, поскольку бывший правитель Переяславля княжил в Киеве.

    При жизни великого князя Всеволода Андреевский монастырь процветал. Анна-Янка, видимо, получала от отца большие средства и на строительство, и на содержание училища, и на монастырский обиход. Ее просветительская и благотворительная деятельность была настолько известна, что со временем обитель утратила первоначальное название и стала именоваться Яниевой (вплоть до Батыева нашествия), но потом она была разрушена и перестала существовать.


    Купчая запись на землю Бояна, которую покупает вдова князя Всеволода при 12 свидетелях


    Возможно, Всеволод Ярославич планировал быть похороненным в своем монастыре, но киевляне решили установить его гробницу в Софийском соборе рядом с мраморной ракой отца. Данный факт говорит не только о любви и уважении горожан к умершему князю, но и том, что он внес значительный вклад в строительство и украшение главного киевского собора. Сделать это он мог при жизни Марии, когда с ее помощью были приглашены греческие мастера, закончившие украшение внутренних помещений Софии.

    После смерти Всеволода в 1093 г. Анна-Янка осталась жить в своем монастыре. Ее помощницей стала младшая сестра Екатерина, правда в летописях указан только год ее смерти – 1108, а даты пострига нет. В Киеве осталась и вдова Всеволода Анна, которая в конце жизни также стала монахиней Яниева монастыря.[461]

    Следует отметить, что великая княгиня Анна пользовалась уважением киевлян, даже будучи вдовой. Поэтому, когда в 1097 г. между князьями возникла ссора и Святополк Изяславич был осажден в столице объединенными войсками Владимира Мономаха и черниговских князей, именно ее и митрополита Николая горожане попросили стать посредниками в переговорах между враждующими сторонами. В летописях целиком приводится речь, с которой великая княгиня обратилась к своему пасынку Владимиру Мономаху: «Моли ся, княже, тобе и братома твоима, не мозете погубити Русьские земли. Еще бо возмете рать межю собою, погании имуть радоватися и возмуть землю нашю, иже беша стяжали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбрьством, побарающе по Русьские земли, ины земли приискываху. А вы хочете погубити землю Русьскую».[462]

    Как видим, речь княгини глубоко патриотична. Она просит Владимира Мономаха заключить мир с великим князем Святополком Изяславичем и вместе ударить по половцам. В противном случае от княжеского междоусобия вся Русская земля может погибнуть.

    Летописец заметил, что Владимир Мономах почитал Анну как мать, поэтому ее справедливые слова он воспринял со слезами и пообещал выполнить просьбу. В итоге распри завершились миром – и киевляне, и столица не пострадали.

    Об особом уважении современников к вдове Всеволода Ярославича говорит тот факт, что ее смерть была четко зафиксирована на страницах летописи – 7 октября 1111 г., и указано, что похоронена она была в Андреевском монастыре.[463] (Таких точных указаний на дату смерти и место захоронения княгинь в летописях мало.) Вероятно, похоронами мачехи занималась Янка, она же обустроила ее могилу.

    Не меньшим почетом среди современников пользовалась и сама Анна-Янка. Ее кончина отмечена в летописи особой статьей: «Том же лете (1112. – Л. М.) преставися Янка, дщи Всеволожа, сестра Володимера, месяца ноября в 3 день; положена бысть у церкви святаго Андрея, юже бе создал отец ея; ту бо ся бе и постригла у церкви тоя, девою сущи».[464]

    Вполне вероятно, что даже после смерти игуменьи ее монастырь был процветающим и почитался всеми родственниками. Поэтому великий князь Ярополк Владимирович, приходившийся Анне-Янке племянником, завещал похоронить себя в ее монастыре, хотя мог построить свою церковь, как другие киевские правители. По поводу кончины Ярополка в летописи сделана такая запись: «Того же лета (1139. – Л. М.) преставися князь Ярополк, месяца февраля в 18 день, и положен бысть в Янцине манастыре у святаго Андрея».[465]

    Через несколько лет, в 1145 г. вдова Ярополка Елена, осетинка по национальности, решила, что гробница мужа находится не на достаточно почетном месте. Поэтому она велела перенести ее внутрь Андреевской церкви и установить рядом с могилой Янки.[466] Получалось, что и через 40 лет после смерти Анна-Янка не была забыта, и место ее захоронения считалось самым почетным в монастыре.

    К сожалению, археологам не удалось найти место, где был Андреевский монастырь. Утрачены и все захоронения, которые были в нем.

    Деятельность Анны-Янки по созданию монастыря и организации при нем училища для девочек произвела большое впечатление на современниц. Через некоторое время ее, возможно, примеру стали следовать молодые девушки в других русских городах: Полоцке, Суздале и других. Они вполне осознанно отказывались от брака, в юном возрасте отрекались от всех радостей мирской жизни и уходили в монастырь, чтобы заниматься чтением и перепиской книг, передавать свои знания окружающим и истово служить Богу.

    Историки считают Анну-Янку первой учительницей на Руси, поставившей перед собой цель дать разностороннее образование юным девушкам.

    Императрица Евпраксия-Адельхайда

    История замужества младшей дочери Всеволода Ярославича Евпраксии бурно обсуждалась чуть ли не во всех европейских королевских домах в конце XI в. и потом была освещена на страницах хроник. Судьба княжны интересовала многих историков, начиная с Н. М. Карамзина и заканчивая современными исследователями. Правда, на Руси Евпраксия почти не оставила никакого следа, поэтому в летописях о ней мало сведений. Для нас ее судьба интересна тем, что она наглядно показывает, какой силой духа обладали русские знатные молодые женщины, как они боролись за свою честь и отстаивали свое достоинство в чужих странах, вдали от родных и близких. В целом же история Евпраксии-Адельхайды вполне достойна пера Шекспира.

    Н. М. Карамзин не был уверен, что дочь Всеволода Ярославича Евпраксия являлась той второй женой германского императора Генриха IV Агнесой, которая бежала от него из-за унижений и издевательств.[467] При этом он достаточно подробно описал все, что произошло с Агнессой, взяв сведения из европейских хроник.[468]

    Современные исследователи окончательно доказали, что дочь Всеволода Ярославича Евпраксия и Агнеса или Адельхайда – одно лицо. Они детально исследовали европейские хроники и выявили обстоятельства женитьбы на ней императора Генриха IV.[469] Все это позволяет составить исторический портрет этой весьма незаурядной женщины.

    Из Хроники Титмара Мерзебургского становится известным, то Евпраксия была выдана замуж в Германию в очень юном возрасте, в 12 лет.[470] Точная дата ее свадьбы с маркграфом Саксонским Генрихом Штаденом неизвестна. Но можно предположить, что она была между 1082 и 1087 гг., поскольку Генрих стал маркграфом в 1082 г., а умер в 1087. Исследователи выяснили, что Генрих был родственником Оды, жены Святослава Ярославича, – его отец Удон был усыновлен Идой, матерью Оды.[471] Поэтому напрашивается вывод, что с помощью замужества дочери великий князь Всеволод хотел обрести в Европе влиятельных родственников. Ведь его соперником являлся старший сын умершего Изяслава Ярославича Ярополк, женатый на немецкой принцессе Кунигунде и состоящий через мать в близком родстве с польскими и венгерскими королями. Как известно, конфликт Всеволода с Ярополком произошел в 1085 г. Во время него сын Изяслава попытался получить помощь от поляков, но в ходе мирных переговоров удалось избежать кровопролитных боев.[472] В это время Евпраксия, возможно, уже стала женой Генриха и тот с помощью своих родственников смог изолировать слишком воинственного и агрессивного Ярополка. Без поддержки европейских правителей ему пришлось сесть за стол переговоров и вновь довольствоваться только Владимиром-Волынским, хотя как наследнику великого князя ему полагался Новгород.

    Вполне вероятно, что брак Евпраксии и Генриха устроила Ода, жившая в Европе после смерти мужа. Если предположить, что он состоялся в 1084 г. (в 1083 г. могли вестись переговоры о нем), то Евпраксия должна была родиться в 1072 г. Это вполне вероятно, поскольку первенец от второго брака Всеволода Ярославича Ростислав появился на свет в 1070 г. Как уже отмечалось, матерью Евпраксии была половецкая княжна, принявшая после крещения имя Анна. Всеволоду было очень выгодно породниться с половецкой знатью, поскольку его земли граничили со степью и подвергались нападениям кочевников.

    Евпраксия, видимо, родилась в год, когда отношения между братьями-Ярославичами были похожи на идиллию – все вместе они приняли участие в перезахоронении мощей князей-мучеников Бориса и Глеба в новый храм в Вышгороде. Однако уже в следующем году между Ярославичами начались распри, закончившиеся изгнанием Изяслава из Киева. Поначалу на жизни Евпраксии это вряд ли отразилось. Вместе с матерью и братом она продолжала жить в Переяславле Южном. Однако уже в 1077 г. после смерти Святослава и возвращения Изяслава на родину ее семья переехала в более безопасный и обжитой Чернигов. Еще через год произошли новые перемены – Изяслав погиб, а отец Евпраксии стал великим князем Киевским.[473] С этого времени юная княжна превратилась в завидную невесту даже для европейских правителей. Поэтому-то отец и начал искать для нее подходящего жениха, который мог принести выгоду и для него самого.

    Генриха Штадена могли заинтересовать юность и красота невесты, а также ее богатое приданое. В европейских хрониках отмечалось, что Евпраксия прибыла в Германию с большой пышностью: ее сопровождала не только большая свита, но и караван верблюдов, нагруженных драгоценными одеждами, самоцветами и прочим бесчисленным богатством.[474] Верблюдов, очевидно, прислали родственники матери невесты – половецкие ханы.

    Перед свадьбой Евпраксия, видимо, изучала язык и обычаи новой страны, а также приняла католичество. Ее новым именем стало Адельхайда, хотя немцы иногда звали ее Пракседой.

    Из-за юности княжна, видимо, так и не успела стать женой Генриха. Во всяком случае детей у них не было. В июне 1087 г. маркграф скончался. Возможно, вдова планировала вернуться на родину, поскольку в Саксонии ее ничто не удерживало, но тут оказалось, что в нее влюбился сам германский император Генрих IV. Некоторые исследователи считают, что Генрих был буквально одержим невероятной страстью к русской княжне. Свою яркую внешность Евпраксия могла унаследовать и от бабки Ингигерд, и от матери-половчанки (можно вспомнить, что в «Слове о полку Игореве» воспевалась красота половецких девушек).

    В европейских хрониках подробно описаны обстоятельства женитьбы Генриха и Евпраксии. В 1088 г., т. е. через год после смерти Генриха Штадена, произошло обручение княжны с императором. Осенью этого же года в качестве нареченной невесты она была отправлена в Кведлинбургский монастырь. Аббатисой его была сестра императора. Здесь Евпраксию обучили всем тонкостям придворного этикета и посвятили в тайны императорского двора. Будущая правительница Германии, несомненно, четко усвоила свои права и обязанности, и это очень помогло ей потом при разрешении семейного конфликта.

    Бракосочетание Генриха IV и Евпраксии, видимо, состоялось во второй половине 1089 г. Известно, что на Рождество молодую супругу короновали, и церемония состоялась в Кельне.[475]

    Обстоятельная подготовка к свадьбе и даже коронация жены говорили о том, что Генрих действовал не сгоряча, а достаточно взвешенно и обдуманно. Основательно готовилась к новой для себя роли и Евпраксия.

    Около 4 лет брак, судя по всему, был достаточно удачным. Однако отсутствие детей, вероятно, стало главной причиной раздоров между супругами. Молодая Евпраксия (которой было лишь 20 с небольшим лет) могла обвинять слишком старого Генриха (он начал править в 1056 г., за 14 лет до появления на свет княжны). Тот, напротив, полагал, что причина в супруге, поскольку от первого брака у него уже был взрослый сын. К тому же император, очевидно, очень ревновал красивую жену буквально ко всем молодым людям, включая собственного сына Конрада.

    В одной из хроник Н. М. Карамзин нашел такую запись: «Желая испытать целомудрие Агнесы (Евпраксии. – Л. М.), Генрих велел одному барону искать ее любви. Она не хотела слушать прелестника; наконец докуками его выведенная из терпения, назначила ему время и место для тайного свидания. Вместо барона явился сам император, ночью, в потемках, и вместо любовницы встретил дюжину слуг, одетых в женское платье, которые, исполняя приказ императрицы, высекли его без милосердия, как оскорбителя ее чести. В мнимом бароне узнав своего мужа, Агнесса сказала: «Для чего шел ты к законной супруге в виде прелюбодея?» Раздраженный Генрих, считая себя обманутым, казнил барона, а целомудренную Агнессу обругал с гнусной жестокостью: нагую показал молодым людям, велев им также раздеться.[476] (Некоторые исследователи полагают, что данный эпизод относился к первой жене императора.)

    Очень скоро конфликты между венеценосными супругами стали широко известны по всей Европе. Во многих хрониках были зафиксированы различные скандальные подробности их семейной жизни, которые буквально шокировали общественность.

    В одной из статей «Штаденских анналов» писалось следующее: «Конрад, сын Генриха от первого брака, восстал против своего отца по следующей причине. Король Генрих возненавидел королеву Адельхайду, свою жену, да так, что ненависть была еще сильнее, чем страсть, с которой он ее прежде любил. Он подверг ее заключению, и с его позволения многие совершали над ней насилие. Как говорят, он впал в такое безумие, что даже упомянутого сына убеждал войти к ней. Так как тот отказывался осквернить ложе отца, король, уговаривая его, принялся утверждать, будто он не его сын, а одного герцога, на которого названный Конрад был чрезвычайно похож лицом».[477]

    Эта запись в анналах убеждает, что ревность Генриха не знала границ. Оказывается, он подозревал в неверности даже первую супругу и не считал сына родным. Евпраксию же он стал подвергать неслыханным оскорблениям, как бы желая окончательно втоптать ее в грязь. Однако жестокость мужа и унижения не смогли сломить русскую княжну. Поскольку об отвратительном поведении императора многим стало известно, у Евпраксии нашлись сочувствующие и помощники. В одном из стихотворений XII в. подробно описывалось, как удалось спастись унижаемой императрице. Она отправила послание тосканской герцогине Матильде и попросила вызволить из заточения. Поскольку Евпраксия томилась в итальянском городе Вероне, Матильда отправила туда вооруженный отряд, и ее люди без всякого сопротивления со стороны слуг Генриха забрали несчастную пленницу. Вполне вероятно, что даже охрана сочувствовала Евпраксии.[478]

    В одной из европейских хроник сообщалось, что императрица сама смогла убежать к Матильде, поскольку слуги были на ее стороне.[479]

    Интересно отметить, что Евпраксия бросилась бежать не на родину, что выглядело бы естественным, а в соседнюю страну. Причина, возможно, заключалась в том, что княжна опасалась вновь оказаться в плену у Генриха, поскольку оставалась его законной супругой. На Руси после смерти отца никто бы не стал из-за нее обострять отношения с могущественным и влиятельным германским правителем. Для окончательного освобождения от власти мужа императрице необходимо было развестись с ним. Сделать это мог только римский папа.

    С помощью Матильды и тосканского герцога Евпраксия обратилась к Урбану II, который очень негативно относился к германскому императору и осуждал многие его поступки, в том числе и отношение к жене.

    В одной из итальянских хроник подробно рассказывалось, как Евпраксии-Адельхайде удалось развестись с Генрихом IV. Сначала в апреле 1094 г. в швабском городе Констанце по инициативе местного епископа был созван церковный собор, который рассмотрел жалобу императрицы на мужа. Она в подробностях и деталях рассказала обо всех унижениях и оскорблениях, которые испытала, и все присутствующие искренне посочувствовали ей. Затем в марте следующего года в г. Пьяченцо в Ломбардии папа Урбан II созвал синод епископов Италии, Бургундии, Франции и юга Германии. На нем вновь была заслушана жалоба Евпраксии на супруга. Все присутствующие сочли поведение императрицы оправданным и признали ее брак с Генрихом недействительным. Кроме того, они отлучили германского правителя от церкви «за безбожные и вовеки неслыханные дела, совершенные над собственной законной женой».[480]

    После этого Евпраксия на законном основании смогла вернуться на родину. Там она, видимо, нашла приют у матери, вдовы Всеволода Ярославича Анны. Хотя на престоле был Святополк Изяславич, они остались жить в Киеве. Там они поддерживали тесные связи с игуменьей Андреевского монастыря Анной-Янкой, занимались благотворительной деятельностью и пользовались большим уважением у киевлян. Только 6 декабря 1106 г. Евпраксия приняла постриг, хотя сделать это могла значительно раньше. Современники, видимо, следили за судьбой бывшей императрицы, поэтому четко зафиксировали это событие.[481] Хотя европейские хронисты полагали, что Евпраксия стала игуменьей какого-то монастыря сразу после возвращения на Русь, на самом деле она это не сделала. Постриг она приняла, очевидно, лишь тогда, когда узнала о кончине супруга (Генрих умер летом 1106 г.), поскольку перед Богом, возможно, считала себя его женой. Этот факт говорит о том, что она была исключительно верной, порядочной и целомудренной женщиной. Но германский император, обуреваемый ревностью, не смог оценить все ее достоинства.

    В летописях нет данных о том, в каком монастыре Евпраксия приняла постриг и какое имя приняла. Они лишь зафиксировали ее смерть под 10 июля 1109 г.[482] Бывшей императрице не было еще и 40 лет, но перенесенные в период краткого замужества невзгоды и переживания, очевидно, сильно подточили ее здоровье.

    Монахи Киево-Печерского монастыря очень уважали Евпраксию, поэтому разрешили матери и сестрам похоронить ее в своей обители. Гробницу ее установили около дверей главного Успенского собора и построили над ней часовеньку – «божонку». Характерно, что в поздних летописях уже нет записей о ее пострижении и смерти. История о многострадальной германской императрице, видимо, была забыта.

    Евпраксия-Адельхайда, судя по всему, ничем не прославилась на Руси. После пережитых потрясений она вела довольно замкнутый образ жизни. В Европе же ее поучительная история была хорошо известна. Для многих женщин, подвергавшихся со стороны мужей насилию и унижению, борьба императрицы за свободу, честь и доброе имя стала образцом для подражания.


    Псков. Собор Мирожского монастыря. «Благовещение». Богоматерь. Деталь. XII в.


    Для русских князей печальная история замужества юной дочери Всеволода Ярославича должна была показать, что к своим близким следует относиться более бережно и не превращать их в заложников собственных честолюбивых замыслов. С этого времени браки русских княжон с иностранными правителями стали заключаться не столь неосмотрительно. Девочек-подростков перестали отправлять в чужие земли, находящиеся далеко от границ Руси.

    Английская принцесса Гида Харальдовна

    В русских источниках практически нет никаких сведений о первой жене Владимира Мономаха. Однако Н. М. Карамзин, детально изучивший европейские хроники, обнаружил сведения о ней в сочинении датского хрониста Саксона Грамматика. В нем сообщалось, что дочь последнего англо-саксонского короля Англии Харальда вышла замуж за русского князя. Некоторые исследователи считали, что ее мужем был новгородский князь Владимир Ярославич. Но Карамзин, проанализировав все сведения о Гиде, сделал вывод, что она была женой Владимира Мономаха, поскольку Владимир Ярославич умер до того, как принцесса стала невестой.

    Саксон Грамматик сообщил, что отец Гиды погиб в 1066 г. в битве с Вильгельмом Завоевателем. После этого его дети, два сына и дочь, были вынуждены бежать из Англии. Приют они нашли у двоюродного дяди, датского короля Свена Эстридсона. Он имел обширные связи по всей Европе и считался союзником германского императора Генриха IV. Поэтому Свен тут же занялся поиском подходящих партий для сирот.[483]

    Современные исследователи выяснили, что матерью датского короля была бывшая жена новгородского князя Ильи Ярославича, Эстрид. После смерти мужа она вернулась в Европу, где вышла замуж за Ульва. Его сестра Гида являлась матерью английского короля Харальда, который назвал свою дочь также Гидой.[484] Получалось, что семья английской принцессы уже имела родственные связи с русскими князьями. Поэтому в браке Гиды и Владимира Мономаха ничего необычного не было.


    Ростово-Суздальская земля (по А. Н. Насонову)


    Саксон Грамматик полагал, что свадьба английской принцессы и русского князя состоялась в 1066 г. Но это кажется маловероятным, поскольку в этот год погиб Харальд и его семья оказалась в бедственном положении. К тому же в это время Владимиру Мономаху было только 13 лет, и у его отца, переяславского князя, не было особой необходимости женить сына на английской сироте.

    А. В. Назаренко высказал предположение, что Владимир и Гида поженились в 1074-1075 гг., и сделано это было для усиления позиций Всеволода Ярославича в борьбе за киевское великое княжение.[485]

    Однако при решении вопроса о браке следует учитывать не только политические цели, но и возраст жениха и невесты. К тому же, как выясняется, установление родственных связей англо-саксонских правителей с русскими князьями уже было традицией. Владимир Мономах был первенцем Всеволода Ярославича, поэтому являлся его главным помощником и наследником. Из сочиненного князем «Поучения к детям» известно, что с 13 лет он выполнял важные отцовы поручения.[486] Но по-настоящему взрослыми княжичи считались только после женитьбы. Традиционно брачным являлся в то время 16-летний возраст, хотя иногда при особых обстоятельствах женились и раньше. Владимир Мономах достиг 16-летия в 1069 г. Приблизительно в это же время, по мнению исследователей, он был выделен на самостоятельное княжение и отправлен в Ростово-Суздальское княжество.[487] Значит, к этому времени он уже мог быть женат и считался взрослым человеком.

    Поскольку год рождения Гиды неизвестен, то определить ее брачный возраст сложнее. Известно лишь, что ее отец женился в 1055 г. Значит, она могла появиться на свет не раньше следующего года.[488] Это означает, что в 1069 г. ей было лет 13, и по тем временам она уже считалась невестой.

    Теперь попробуем определить, какой город стал резиденцией молодого князя и его семейства. В то время столицей Ростово-Суздальской земли считался один из древнейших городов Ростов. Там было сильное местное боярство и, очевидно, уже существовала епископия.[489] Для молодого и амбициозного князя в этом городе было мало простора. Он должен был считаться и с местной знатью, и с епископом. Иная ситуация была в Суздале, окруженном обширными плодородными землями. Рядом с ним проходили сухопутные и речные торговые пути из восточных стран в центральные районы Руси. К тому же в небольшом городке некому было противодействовать начинаниям энергичного князя.


    Границы земель, пожалованных Пантелеймонову монастырю грамотой Изяслава Мстиславича


    Поэтому наиболее вероятно, что Владимир Мономах с Гидой поселились именно в Суздале. На это указывают данные о том, что именно этот князь построил в Суздале первый величественный каменный собор в честь Успения Богоматери (позднее он был переименован в Рождественский). Такие соборы строились в княжеских резиденциях, и делалось это по аналогии с возведенным Владимиром I в Киеве Десятинным (Успенским) собором. Археологи выяснили, что суздальский собор был из тонкого кирпича-плинфы, длиной приблизительно 25 м. Он был шестистолпным, трехнефным и трехабсидным, т. е. повторял пропорции Десятинной церкви.

    Хотя в источниках нет данных о времени постройки суздальского собора, ученые высказали мнение, что это произошло в самом начале XII в.[490] Но верна ли эта дата?

    Известно, что в это время Владимир Мономах заложил каменный Успенский собор в Смоленске, который стал его новым владением.[491] Значит, Суздальский храм был возведен раньше. Ведь строить два каменных храма, требующих много средств, князь вряд ли бы смог. Факты говорят о том, что в 1068-1069 гг. у Владимира Мономаха не было перспектив получить какие-либо иные земли, кроме ростово-суздальских. В Переяславле Южном отец женился вновь, и в 1070 г. у него появился еще один сын. На киевское великое княжение рассчитывать не приходилось, поскольку после Изяслава его должен был наследовать Святослав, потом – отец Владимира, за ним – сыновья Изяслава и т. д. В этих условиях Владимиру следовало обосновываться в Суздале надолго.


    Раскопки замка Владимира Мономаха в Любече (конец XI в.)


    Вторым фактом, свидетельствующим о том, что именно Суздаль стал первой резиденцией Владимира Мономаха, является наличие в этом городе Васильевского монастыря. Как уже отмечалось, крестильным именем Мономаха было Василий. В то время существовала устойчивая традиция у князей основывать в честь своих патрональных святых либо монастыри, либо закладывать храмы. Так, Ярослав Мудрый основал Георгиевский монастырь в Киеве, Изяслав Ярославич – Дмитриевский там же, Всеволод Ярославич – Андреевский, Святополк Изяславич – Михайловский, Ярополк Изяславич – храм Петра, Мстислав Владимирович – Федоровскую церковь и т. д. Естественно, что и Владимир должен был что-то построить в честь своего святого. Но ни в Киеве, ни в Переяславле Южном таких построек нет. Значит, напрашивается вывод, что он основал Васильевский монастырь в Суздале. Традиционная датировка этой обители – ХIII в., вряд ли верна. Несомненно, ее основателем был Владимир Мономах, поскольку других князей, достаточно долго правивших в этом городе и носящих имя Василий, не было (единственный Василий, сын Юрия Долгорукого, жил в Суздале только 3 года).

    В пользу предположения о том, что в конце 60-х гг. XI в. Суздаль был резиденцией Владимира Мономаха говорит и то, что в это время начинают осваиваться земли вокруг него. На высоком берегу Клязьмы князь основывает новый город, который называет в свою честь Владимиром. Еще одним новым городом становится Переславль-Залесский, названный в честь столицы отцова княжества. Характерно, что и местная речка получает южное название – Трубеж. Возможно, в это же время на Волге возникает город Кснятин, одноименный городу на р. Сула. Даже в названии местных рек можно найти перекличку с южными: Нерль – Мерла, Воря – Ворксла или Ворша и т. д. Тоскуя по родным местам, Владимир Мономах, возможно, хотел воссоздать в новых владениях кусочек Переяславского княжества.


    В Суздале, несомненно, был княжеский дворец Мономаха, видимо из дерева, поскольку археологи не нашли его фундамент, постройки были обнесены изгородью. Археологи обнаружили древнейшие земляные валы, которые относились к середине XI в. Они располагались только в излучине р. Каменки. Но на рубеже ХI-ХII вв. земляные валы охватывали уже все городище. Внутри них были деревянные конструкции для крепости. В город вели несколько проездных ворот.[492]

    Можно предположить, что семья Владимира Мономаха прожила в Суздале достаточно долго, поскольку здесь было безопасно, в отличие от южных городов, подвергавшихся нападениям степняков. К тому же между братьями Ярославичами постоянно вспыхивали междоусобицы, в которых Владимир принимал участие. Гида со все увеличивающимся семейством, очевидно, постоянно находилась в Ростово-Суздальской земле. В 1076 г. у нее родился сын Мстислав, за ним – Изяслав, потом – Роман, Святослав, Ярополк, Вячеслав и Глеб. В летописях не указаны годы их рождения, но известно, что они были сыновьями английской принцессы. Были у нее и дочери, вероятно две.


    Киев. Собор Софии. Пантелеймон. XI в.


    Перемены на великокняжеском престоле привели к тому, что в конце 1078 г. Владимир Мономах получил от отца, ставшего великим князем Киевским, богатое Черниговское княжество. Туда, очевидно, переехала Гида с детьми. В это время она наверняка часто бывала в Киеве в гостях у Всеволода Ярославича и обучила английскому языку своего свекра (как уже отмечалось, Всеволод знал пять языков).

    Для чего же киевскому князю понадобилось осваивать язык очень далекой страны? Думается, причина была в том, что он хотел прочесть привезенные Гидой книги.

    М. П. Алексеев, исследовавший «Поучение Владимира Мономаха», обнаружил в нем черты сходства с аналогичной англо-саксонской литературой. По его мнению, сочинение русского князя было очень похоже на поучение англо-саксонского короля Альфреда, а также на анонимное «Отцово поучение», относящееся к началу VIII в. Ознакомиться с этими произведениями средневековой английской литературы Владимир Мономах мог только в том случае, если они были привезены на Русь Гидой. В ее семье книги, видимо, считались большой ценностью, поэтому были взяты с собой при бегстве из Англии. К тому же поучения королей считались особо ценными, поскольку в них содержался завет потомкам.


    Любечский замок. Реконструкция Б. А. Рыбакова


    Чтобы прочесть книги своей жены, Владимиру Мономаху, как и его отцу, пришлось изучить ее язык.

    Некоторые исследователи предположили, что Гида принимала участие в редактировании «Начального свода» Никона и была инициатором включения в него легенды о призвании варягов. Дело в том, что данный сюжет в русских летописях имеет много параллелей с аналогичным в англосаксонских хрониках. Вот эти тексты.

    Лаврентьевская летопись

    Слова новгородских послов, обращенные к варягам: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет, да поидете княжити и володети нами».

    Англосаксонская хроника

    Обращение бриттов к пришлым князьям: «Землю обширную пространную и полную всяческого богатства передаем вашей власти».[493]


    Сходство в данных сюжетах дает право предположить, что во времена правления Всеволода Ярославича и Владимира Мономаха свод Никона и первую редакцию «Повести временных лет» Нестора с пропольской концепцией создания Древнерусского государства правили и дополняли. Под влиянием англосаксонских хроник в тексте появилась норманская теория о призвании варягов, якобы заложивших основу русской государственности. Данная концепция утверждала первенство тех потомков Рюрика, которые продолжали сохранять родственные связи с королевскими династиями скандинавского происхождения. Это в первую очередь относилось к сыновьям Владимира Мономаха от Гиды. Хотя им полагалось, согласно завещанию Ярослава Мудрого, править на киевском престоле после внуков Изяслава Ярославича и Святослава Ярославича, они не стали соблюдать порядок престолонаследия и назвались великими князьями сразу после отца.

    Исследователи выяснили еще одну интересную особенность древнейших русских летописей. Оказалось, что между ними и британскими хрониками ХII-ХIII вв. есть несомненное сходство.[494] Объяснить его можно либо тем, что оба памятника имели общие источники, либо тем, что «Повесть временных лет» была привезена в Европу внучками Гиды, когда они стали женами норвежского и датского королей. Второе предположение кажется более вероятным.

    Хотя можно предположить, что работа по переделке «Начального свода» началась при княжении Всеволода Ярославича, думается, окончательно новая редакция «Повести временных лет» появилась только после смерти Гертруды и ее сына Святополка Изяславича, т. е. после вокняжения Владимира Мономаха. В это время Гиды уже не было в живых, но ее книги в переводе мужа могли быть использованы Сильвестром, игуменом Выдубицкого монастыря, которого исследователи считают автором второй редакции «Повести временных лет».[495]

    Гида, судя по всему, имела очень большое влияние на сыновей, поскольку именно ей приходилось заниматься их воспитанием из-за частых военных походов Владимира Мономаха. Известно, что ее старший сын Мстислав имел не только крестильное имя Федор, но и носил третье имя – Харальд, в честь деда, английского короля. Возможно, Гида надеялась, что при удачном стечении обстоятельств он сможет унаследовать трон ее предков, поэтому и дала ему такое имя.

    Несомненно, с помощью обширных родственных связей матери Мстиславу удалось жениться на дочери шведского короля Инге Стейнкесона Христине (Кристине). Это существенно подняло престиж князя в глазах новгородцев, которые не захотели с ним расстаться даже тогда, когда великий князь Святополк Изяславич пытался прислать к ним другого правителя.

    Лотарингские эмали из Северо-Восточной Руси. 1 – пластина с композицией «Распятие»; 2 – пластина с композицией «Воскресение»; 3 – накладка с изображением жнеца


    Интересные сведения о Гиде обнаружил А. В. Назаренко в «Похвальном слове св. Пантелеймону» немецкого церковного деятеля первой трети XII в. Руперта. Из него выясняется, что Гида очень почитала св. Пантелеймона и делала щедрые вклады в посвященный ему монастырь в Кельне, поскольку считала, что этот святой спас ее сына Мстислава от неминуемой гибели. Во время охоты на медведя он получил тяжелейшую травму: зверь распорол ему живот, и все внутренности вывалились наружу. Когда князя привезли домой, мать с горячей молитвой обратилась к Пантелеймону, считавшемуся святым-врачевателем. В итоге во сне Мстислав увидел юношу, который пообещал его исцелить. Наутро этот юноша, очень похожий на св. Пантелеймона, уже наяву пришел к больному с целебными снадобьями и вылечил его. После этого чуда Гида пожертвовала в кельнский монастырь большую сумму денег и дала обет совершить паломническую поездку в Иерусалим. Назаренко предположил, что описываемые события произошли в 1099 г.[496] Однако в это время Гиды уже не было в живых. Это известно из того, что появившийся на свет в 1090 г. Юрий Долгорукий не был сыном принцессы. Его матерью являлась вторая жена Владимира Мономаха, происхождение которой точно не известно.[497]

    Поэтому точно датировать эпизод с исцелением Мстислава невозможно. Ясно лишь, что князь был достаточно взрослым, чтобы самостоятельно охотиться и вступать с медведем в схватку. При уточнении датировки следует обратить внимание на то, что именно второй сын Мстислава, Изяслав, родившийся в 1096 г., получил второе имя Пантелеймон, а не первый Всеволод (в крещении он стал Гавриилом). Значит, чудо с исцелением могло быть в промежутке между рождением Всеволода и Изяслава (правда, дата появления на свет первого неизвестна).

    В благодарность за помощь св. Пантелеймона Мстислав, видимо, основал около Новгорода монастырь в его честь. Позднее его сын Изяслав покровительствовал ему и в 1134 г. дал жалованную грамоту. На средства князя в обители был построен храм.[498]

    Известно, что на одной из фресок Софийского собора в Киеве было изображение св. Пантелеймона. Оно могло появиться в правление Всеволода Ярославича и было написано по просьбе Гиды.

    Следует отметить, что в Греции на Афоне до сих пор существует монастырь св. Пантелеймона. По преданию он был основан Владимиром I Святославичем. Но, может быть, в нем были спутаны два князя, и на самом деле обитель основал Владимир Мономах, имевший связи с византийским духовенством через родственников матери и выполнивший просьбу жены и сына?[499]

    Изяслав Мстиславич очень почитал своего небесного покровителя св. Пантелеймона. По его заказу был изготовлен золотой шлем с его изображением, а также княжеская печать. В 1146 г., став великим князем, он основал и в Киеве монастырь в его честь. Более того, в 1147 г. он повелел рукоположить (именно в день памяти этого святого, т. е. 27 июля) новым митрополитом своего ставленника Климента Смолятича.

    Традиция почитания св. Пантелеймона как исцелителя от всех болезней сохранилась до наших дней, хотя вряд ли кто-нибудь знает, что заложила ее английская принцесса Гида.

    Исследователи обнаружили, что не только сыновья, внуки, но и правнуки Гиды продолжали поддерживать связи с кельнским монастырем св. Пантелеймона. Выяснилось, что церковная утварь древнейших владимирских соборов, Успенского и Боголюбского, была изготовлена кельнскими мастерами. Владимирские ковчеги, датируемые 60-ми гг. XII в., оказались тождественны реликвариям из церкви св. Пантелеймона в Кельне того же времени.[500] Кроме того, выяснилось, что Андрей Боголюбский покупал у немецких мастеров украшения для своей одежды – наплечники с эмалевыми пластинками, на которых был изображен Христос.[501]

    Историки архитектуры обнаружили сходство в планировке княжеского замка в Боголюбове с замками на Эльбе времен императора Фридриха Барбароссы. Это позволило высказать предположение, что резиденцию Андрея Боголюбского отстраивали мастера из Нижней Лотарингии, Рейнской области и Вестфалии. С их помощью архитектура и искусство Владимиро-Суздальской Руси приобрели романские черты.[502]

    Таким образом, даже через много лет связи английской принцессы с немецкими землями продолжали сохраняться, оказывая влияние на развитие древнерусской культуры и искусства.

    Можно предположить, что Гида была достаточно сильной личностью и являлась полновластной хозяйкой в княжеском дворце. Поэтому ее знаменитый супруг, выдающийся государственный деятель и полководец Владимир Мономах, был вынужден написать в своем «Поучении детям»: «Жену свою любите, но не дайте им над собою власти».[503]

    В летописях не отмечена дата смерти Гиды, поскольку она, видимо, умерла не в Киеве. После смерти Всеволода Ярославича Владимир был вынужден уступить не только Киев Святополку Изяславичу, но и Чернигов сыновьям Святослава Ярославича. Его владением становится Переяславль Южный, постоянно подвергавшийся нападениям степняков. Частые переезды и нестабильное положение, возможно, подорвали здоровье английской принцессы. Можно предположить, что она скончалась в середине 90-х гг. XI в. После этого Владимир Мономах женился еще два раза. Вторая супруга родила Юрия Долгорукого и умерла 7 мая 1107 г., третья пережила мужа и скончалась в 1126 г. Даты их погребения в летописях зафиксированы.[504]

    Подводя итог жизни и деятельности английской принцессы Гиды Харальдовны, следует отметить, что она оставила заметный след в русской культуре не только в XI, но и в XII вв. Благодаря ей на Руси оказались западно-европейские письменные памятники: хроники, назидательно-нравоучительные сочинения, возможно даже, законодательные тексты. Под их влиянием в русских летописях появляется норманская теория возникновения государственности на Руси, преувеличивается роль первых варяжских князей.

    При деятельном участии Гиды в русский пантеон святых был включен св. Пантелеймон и начал развиваться культ его почитания, как целителя и врачевателя. С помощью принцессы были налажены прочные связи с кельнскими мастерами по производству церковной утвари и всевозможных украшений. Немецкие архитекторы и строители возводят во Владимиро-Суздальской Руси дворцовые ансамбли в романском стиле.

    Благодаря Гиде в ее семье разговорным языком стал английский. Его изучили не только дети, муж, но и свекр. Чтобы прочесть привезенные ею книги, старшего сына принцесса прочила в наследники английского престола, поэтому назвала его в честь отца Харальдом и женила на дочери шведского короля. С юных лет он самостоятельно и успешно правил в таком крупном торговом городе, как Новгород, имевшем связи со многими европейскими городами. Благодаря своим достоинствам и качествам полководца и государственного деятеля Мстислав получил от современников прозвище Великий. Ему удалось, минуя порядок престолонаследия, получить великокняжеский трон сразу после отца, а потом передать его брату Ярополку.

    В целом английская принцесса способствовала еще более интенсивному культурному обмену между европейскими странами, преимущественно западными, и Древнерусским государством, чем ранее.

    Дочери великого князя

    Точных сведений о том, сколько было дочерей у Гиды, нет. Можно лишь предположить, что старшая дочь Владимира Мономаха Мария была от нее. Год рождения княжны неизвестен, однако из данных летописей выясняется, что мужем Марии был византийский царевич Леон, сын императора Романа IV Диогена (1068-1071). Н. М. Карамзин нашел в византийских хрониках ряд сведений о Леоне. Оказывается, в кругах правящего императора Алексея Комнина (1081-1118) усиленно распространялись слухи о том, что царевич был самозванцем, а настоящий сын Романа Диогена погиб в сражениях с турками. Поэтому Леону пришлось бежать на Русь, где он получил поддержку у Владимира Мономаха.[505] В летописях первые сведения о Леоне относятся к 1094-1095 гг. Вместе с половцами он вступил на территорию Византии и начал войну со своим обидчиком Алексеем Комниным. Однако воинское счастье оказалось не на его стороне. По приказу императора Леон был схвачен и ослеплен.[506] После этого он, видимо, вновь вернулся на Русь. Владимир Мономах снова принял его с радушием и вскоре женил на своей старшей дочери Марии. Для содержания молодых был выделен переяславский городок Воин. Этот вывод можно сделать на основе найденного при раскопках в этом городе нагрудного серебряного креста, принадлежащего Леону. Украшением его являлся круглый медальон с изображением в рост св. Георгия в хитоне и с крестом в руке. На обороте была надпись на греческом языке: «Господи, помоги рабу твоему Леону» (в переводе на русский язык).[507]

    В браке Марии и Леона родился сын Василий, который позднее получил прозвище Маринич или Маричич.

    Владимир Мономах активно поддерживал зятя, видимо, считая, что тот имеет права и на византийский престол, и на определенные земельные владения. Поэтому став киевским великим князем, он начал собирать для Леона войско. В летописях отмечено, что поход на Византию состоялся летом 1116 г. На этот раз он принес удачу царевичу, поскольку за его спиной стоял могучий тесть. Император Алексей Комнин выделил царевичу несколько городов по Дунаю. Однако когда тот начал обживаться в новых владениях, его подстерегли наемные убийцы, подосланные императором, и лишили жизни.[508]

    Когда Владимир Мономах узнал о несчастье, он тут же отправил на Дунай войска под началом Ивана Войтишича, чтобы тот посадил свои гарнизоны в городах Леона. Однако Алексей Комнин его опередил. Ничего не смог сделать и сын Владимира Всеволод, отправленный с дополнительными полками. Он дошел только до Днестра, за которым уже стояли войска императора.[509]


    Золотой амулет-змеевик Владимира Мономаха, найденный на р. Белоусе, где князь часто охотился


    В итоге план Владимира Мономаха по укреплению своих позиций в Византии (он, видимо, полагал, что имеет на это право, как сын принцессы) с помощью брака дочери и изгнанного с родины византийского царевича Леона провалился. Сын Марии стал воспитываться при дворе деда. Он не получил собственного княжения и был вынужден служить Мономашичам. В 1136 г. во время одной из междоусобных битв с черниговскими князьями Ольговичами был убит.[510]


    Паникадило-хорос XII в. Киев


    Мария в конце жизни занималась благотворительностью и церковным строительством. Видимо, она жила в Киеве, поэтому летописец четко зафиксировал ее смерть: «Toe же зимы (1146 г. – Л. М.) преставися благоверная княгини Марица, дщи Володимеря, месяца того же (января. – Л. М.) в 20, в неделю; а в понедельник вложена бысть в гроб в своей церкви, в ней же и пострижеся».[511]


    Паникадило-хорос XII в. Киев


    Эта запись свидетельствует о том, что современники уважали княгиню и в столице она была известной личностью. К сожалению, нам неизвестно, какую именно церковь построила Мария Владимировна.

    В целом ее жизнь вряд ли протекала счастливо. Брак с Леоном был заключен по политическим соображениям отца. Слепой муж, видимо, все время стремился на родину, чтобы занять там высокое положение, но без посторонней помощи он это сделать не мог, поэтому тяготился тем положением, в котором находился. Когда же мечта Леона сбылась и он стал владельцем значительных территорий на важных торговых путях, его подло убили. Сын Марии Василий, который при удачном стечении обстоятельств имел право даже претендовать на византийскую корону, был вынужден служить двоюродным братьям и, сражаясь за их интересы, погиб.

    Вполне вероятно, что Мария тяжело перенесла двойную потерю и в конце жизни решила посвятить себя служению Богу. За это современники называли ее благоверной.

    Несчастливо сложилась судьба и второй дочери Владимира Мономаха Евфимии. Кто был ее матерью, неизвестно. В Ипатьевской летописи лишь сообщено, что в 1112 г. она была выдана замуж за венгерского короля.[512] Н. М. Карамзин обнаружил в европейских хрониках дополнительные сведения об этом браке. Оказывается, венгерский король Коломан находился уже в престарелом возрасте, поэтому стал подозревать молодую и красивую жену в неверности. Когда та забеременела, он публично объявил, что будущий ребенок не от него, и развелся с Евфимией. Королева была вынуждена вернуться на родину, где родила сына Бориса.[513]

    Вполне вероятно, что подозрения старого короля были беспочвенными, поскольку русские княжны всегда отличались высокой нравственностью и целомудрием. Скорее всего, Коломана кто-то настроил против Евфимии, боясь, что именно ее сын наследует венгерский престол. Во всяком случае, Борис был воспитан матерью в твердой уверенности, что он является истинным сыном Коломана. Возмужав, он начал борьбу за венгерский престол и даже смог получить помощь от польского короля Болеслава III Кривоусого и дяди Ярополка Владимировича. За него, как потом выяснилось, были и венгерские бояре. Однако во время решающего сражения с соперником Белой Слепым Борис струсил и бежал с поля боя. После этого он был вынужден скитаться по Европе в поисках новых союзников. При помощи родственников ему удалось жениться на византийской принцессе, состоящей в родстве с императором Мануилом. От нее у него родился сын, названный в честь деда Коломаном. После этого Борис продолжил свои скитания и в результате оказался при дворе французского короля Людовика VII. Ему удалось склонить его к борьбе с новым венгерским королем Гезой. Но она оказалась неудачной. Боясь выдачи сопернику, Борис бежал в Византию, где вновь начал сражаться с Гезой, но был убит подосланным наемником в 1156 г. Его сын Коломан вырос при императорском дворе, стал видным полководцем и получил в управление Киликию.[514]

    Евфимия прожила короткую жизнь. Она умерла 4 апреля 1139 г. (по данным Ипатьевской летописи) или в 1138 г. (по данным Лаврентьевской летописи).[515] Похоронена она была около церкви св. Спаса на Берестове, где, видимо, жила после возвращения на родину. Своих земельных владений и доходов, очевидно, не имела, поэтому строительной деятельностью не занималась.

    Значительно удачнее сложилась жизнь у младшей дочери Владимира Мономаха Агафьи. В 1116 г. она вышла замуж за гродненского князя Всеволода Давыдовича.[516] Он был верным союзником и Владимира Мономаха, и его сына Мстислава Великого. С последним в 1132 г. он ходил в поход на Литву.[517] Агафья родила трех сыновей, Бориса, Глеба и Мстислава, а также двух дочерей. В 1141 г. Всеволод Давыдович умер. Дальнейшая судьба его сыновей неизвестна. Дочери же были выданы замуж, причем брак устраивал великий князь Киевский Всеволод Ольгович, поскольку невесты, очевидно, являлись сиротами. Свадьбу сыграли в один и тот же день 1144 г. Одна княжна стала женой туровского князя Георгия Ярославича, другая – Владимира Давыдовича, сына черниговского князя.[518]

    Как видим, в середине XII в. возникло сразу несколько ветвей князей-Рюриковичей, которые уже стали родниться друг с другом.

    Шведская принцесса Христина

    В русских летописях почти нет никаких сведений о первой жене Мстислава Великого Христине. Зафиксирована лишь ее смерть – 18 января 1121 г.[519] Причина невнимания к ней могла быть в том, что она почти не бывала в Киеве и так и не успела стать великой княгиней Киевской – Мстислав получил престол только в 1125 г.

    Даже Н. М. Карамзин, проштудировавший европейские хроники, не знал ни имени княгини, ни ее происхождения. Современные исследователи, исходя из анализа скандинавских источников, выяснили, что первая жена Мстислава Великого была шведской принцессой, дочерью короля Инга Стейнкельсона Христиной (или Кристиной).[520] Но каких-либо других сведений о ней они не нашли.

    Не известно, когда родилась Христина и когда вышла замуж за Мстислава Владимировича. Можно лишь предположить, что она не была намного младше жениха, поскольку ее второй сын Изяслав родился, по данным В. Н. Татищева, в 1096 г.[521] До этого принцесса родила Всеволода, поэтому ее брак с Мстиславом мог быть заключен приблизительно в 1093-1094 гг. В это время жениху было лет 17, невесте – либо чуть меньше, либо столько же.

    Можно предположить, что вопрос о женитьбе Мстислава, в то время новгородского князя, и шведской принцессы решался при жизни его деда великого князя Киевского Всеволода Ярославича. Ведь после его смерти Новгород должен был перейти в управление к сыну нового великого князя. Исходя из этих данных, следует уточнить дату женитьбы Мстислава[522] на Христине – она должна была состояться не позднее апреля 1093 г., т. е. до смерти Всеволода Ярославича. В противном случае шведскому королю было бы выгоднее отдать дочь за сына нового великого князя.


    Заставка Юрьевского Евангелия начала XII в.


    Доказательством того, что брак между Мстиславом и Христиной был заключен до смерти Всеволода, может являться следующее. Как известно, в 1093 г. Мстислав покинул Новгород и отправился на княжение в Ростово-Суздальскую землю. Однако уже в 1096 г. новгородцы вновь призвали его к себе, дерзко заявив Святополку Изяславичу, что не желают видеть у себя ни великого князя, ни его сына.[523] Значит, они были заинтересованы в том, чтобы в их городе правил именно Мстислав. Причина особой любви к этому князю скорее всего заключалась в том, что он был женат на шведской принцессе и это давало новгородским купцам большие преимущества в торговле со скандинавскими странами: и свободный проезд на их территорию, и выход в Балтийское море, и т. д. Знать обо всех этих выгодах новгородцы могли только в том случае, если еще до отъезда в Ростово-Суздальскую землю Мстислав какое-то время был женат на Христине и правил в Новгороде.


    Новгородская земля (по А. Н. Насонову и Б. А. Рыбакову)


    Новгородская земля (по А. Н. Насонову и Б. А. Рыбакову)


    Таким образом, есть все основания считать, что брак новгородского князя с шведской принцессой был заключен до 1093 г., но и не раньше 1090 г., поскольку слишком юный Мстислав вряд ли мог править самостоятельно и показать свои достоинства новгородцам.

    Вопрос о месте проживания в Новгороде Мстислава и Христины, вызывает споры среди исследователей. Некоторые полагали, что они жили на Городище за городом, поскольку там Мстислав построил в 1103 г. каменную Благовещенскую церковь.[524] Но на Городище скорее всего была загородная резиденция, в городе же со времен Ярослава Мудрого княжеский дворец располагался на Торговой стороне на берегу Волхова. Это место до сих пор носит название Ярославово Дворище. Даже в ХVI в., как уже отмечалось, московские цари считали его своим владением и устраивали на нем хоромы во время посещения Новгорода.[525]

    Доказательством того, что резиденция Мстислава и Христины располагалась на Ярославом Дворище, является строительство на этом месте в 1113 г. церкви в честь св. Николая. По этому поводу в Новгородских летописях сделана такая запись: «В лето 6621 (1113. – Л. М.) князь великий Мстислав Владимирович, внук великого князя Владимира, нареченный во святом крещении Георгий, заложил церковь каменну в Великом Новгороде святаго Николы чудотворца, на княжи дворе».[526] Хотя в этой записи довольно много ошибок (в 1113 г. Мстислав не был великим князем; не являлся внуком Владимира, а был внуком Всеволода; в крещении носил имя Федора), важно то, что в ней прямо указано, что церковь была на княжеском дворе.

    Более короткая запись, но без ошибок есть и в Ипатьевской летописи: «В се же лето (1113. – Л. М.) Мстислав заложи церковь камяну святаго Николы на княже дворе, у Торговище Новегороде».[527] Здесь прямо указано, что двор Мстислава располагался около «Торговища», т. е. рынка.


    План Новгорода (по Б. А. Колчину)


    Историки архитектуры исследовали Николо-Дворищенский собор, сохранившийся до наших дней, и выяснили, что по своим пропорциям он походил на Новгородскую Софию, но был более стройным и изящным. Его строительным материалом являлся не дикий камень, а тонкая плинфа, уложенная с одним утопленным рядом, замазанным розовой известкой. В этом отношении он походил на аналогичные полосатые византийские постройки. Поэтому можно предположить, что в его строительстве принимали участие греческие мастера, с которыми поддерживал тесные связи Владимир Мономах. Но фундамент собора, сложенный из тесаных камней, говорит о наличии среди строителей местных мастеров. Храм был пятиглавым, что подчеркивало его первенство среди прочих церквей. Украшением служили полукруглые арки, обрамлявшие окна зубчатый пояс и аналогичный вокруг куполов. Внутри была красивая фресковая роспись, фрагменты которой дошли до наших дней.[528]

    Можно предположить, что строительством большого каменного собора в своей резиденции Мстислав хотел отметить восшествие на великокняжеский престол отца в Киеве. Если в архитектуре этой постройки ничего примечательного не было, в сравнении с такими же храмами, то относительно его посвящения Николаю Мирликийскому следует задуматься. Дело в том, что в Х-ХI вв. князья возводили храмы и монастыри в честь патрональных святых либо своих, либо жен, либо сыновей. Но среди родственников Мстислава Владимировича никто не носил крестильного имени Николай (следует отметить, что Николаем был только Святослав Ярославич, но почитать его могли только черниговские князья). Более того, до новгородского собора никаких данных в это время о других постройках на Руси в честь св. Николая нет. Возможно, он считался католическим святым и был неизвестен русским верующим.

    Некоторые исследователи связали строительство Никольского храма с чудесным появлением в Новгородской земле иконы Николая Чудотворца. Однако даже в Новгородских летописях, содержащих много ошибок, последовательность событий иная: сначала был построен собор, а потом на Липне появилась чудотворная икона, которую привезли в Новгород и поместили в уже готовом храме.[529]

    Поскольку посвящение Никольского собора нельзя связать ни с самим Мстиславом (Федором), ни с его сыновьями, носившими крестильные имена: Гавриил, Пантелеймон, Михаил, Дмитрий, то напрашивается предположение, что свое название он получил по просьбе Христины. Возможно, именно этого святого она особо почитала, как ее свекровь Гида – св. Пантелеймона. Как уже отмечалось, данный собор строился как придворный и в нем полагалось молиться княжеской семье. Археологи обнаружили, что прежде в нем были очень просторные хоры, как бы представлявшие собой второй этаж. На них можно было по специальному переходу попасть прямо из княжеского дворца, расположенного рядом.[530] Несомненно, эти хоры были сделаны для Христины и ее многочисленных детей.

    До замужества Христина была католичкой. Возможно, она сохраняла приверженность своей вере и на Руси, это предположение возникает из факта появления в Новгороде в 1106 г. монаха-отшельника Антония, прозванного Римлянином. Хотя он, несомненно, был католиком (отсюда и прозвище), местные власти позволили ему основать на берегу Волхова монастырь. В 1115 г. в нем началось строительство большого каменного собора в честь Рождества Богородицы.[531]

    Историки архитектуры обнаружили большое сходство монастырского храма с княжеским Никольским и сделали вывод, что обе постройки возводили одни и те же мастера. Это дает право предположить, что Антонию в его деятельности помогали Мстислав и Христина, но в большей степени последняя, поскольку князь занимался в это время постройкой нового каменного кремля вокруг Детинца.[532]

    Русские книжники, заинтересовавшиеся историей католического монаха, основавшего в Новгороде крупный монастырь (его постройки существуют до сих пор), сочинили «Повесть об Антонии Римлянине». В ней они попытались объяснить, на какие средства был построен Антонием большой каменный собор, и поэтому придумали легенду о бочке с несметными сокровищами, приплывшей вслед за монахом.[533] Конечно, на самом деле этого быть не могло, и вероятнее всего, Антонию покровительствовала Христина. Она, возможно, осталась католичкой, поскольку никаких данных о ее новом крестильном имени нет. (Даже относительно Гиды есть версия, что ее звали Анной.)

    Искусствоведы полагают, что легенда о богатстве Антония возникла потому, что итальянец привез с собой ряд красивых вещей, изготовленных европейскими мастерами. К его предметам относят книжные оклады с лиможскими эмалями и серебряную ложечку, которые хранятся в новгородских музеях.[534]

    Вполне вероятно, что Антоний показал свои роскошно оформленные книги Мстиславу и Христине, и им захотелось иметь аналогичные. Известно, что в 1117 г. по княжескому заказу сын попа Лазаря Алекса переписал Евангелие четким уставом. Потом княжеский тиун Наслав отвез рукопись в Константинополь. Там для нее изготовили красивый оклад. После этого, уже в Киеве, местные ремесленники украсили его драгоценными камнями и превратили в шедевр русского ювелирного искусства. На нем были золотые и серебряные пластины с узорами и чеканкой, финифть и ограненные драгоценные камни.[535]

    Исследователи считают, что в Новгороде при дворе Мстислава и Христины существовали артели строителей, выполнявшие княжеские заказы по возведению храмов и оборонительных укреплений (одновременно с новгородским был построен кремль в Ладоге). Кроме того, под их покровительством работали живописцы, занимавшиеся росписями храмов, написанием икон и украшением миниатюрами рукописей. При их участии в 1109 г. началась роспись Софийского собора в Новгороде. Хотя официально считается, что этим делом руководил епископ Никита, но он в этом же году умер, поэтому не мог довести важное дело до конца.[536] К тому же оно было дорогостоящим и по средствам лишь князю. Искусствоведы определили, что фрески Новгородской Софии имели большое сходство с фресками Николо-Дворищенского собора, а также с миниатюрами Мстиславова Евангелия. Это позволило предположить, что все работы выполняли одни и те же мастера, преимущественно выходцы из Византии.[537] Естественно, что пригласить их мог Мстислав, имевший через отца связи с империей.

    Было замечено также, что некоторые росписи новгородского Софийского собора, относящиеся к XII в., выполнялись под влиянием фресок Киевской Софии. Поэтому сюжеты в Мартирьевской паперти носили светский характер. На одной из них даже был изображен сам князь Мстислав Владимирович с дружиной.[538] (В Софии киевской, как известно, были и портреты членов семьи Ярослава Мудрого, и изображение ипподрома, скоморохов, охотников.)


    Суздальский змеевик


    Широкомасштабная строительная деятельность, украшение храмов, заказ дорогостоящих изделий, покровительство церкви свидетельствовали о том, что Мстислав и Христина имели большие доходы. Основную их часть составляли, видимо, налоги, которые платили новгородцы своим правителям. Но можно предположить, что князь с супругой занимались торговлей. На это указывает наличие в городе Харальдовой пристани, к которой, очевидно, приставали княжеские суда. Была на Волхове и Альфредова пристань, принадлежавшая кому-то из родственников либо Гиды, либо Христины.


    Надписи на лицевой и оборотной стороне змеевика


    Несомненно, женитьба Мстислава на Христине позволила новгородцам существенно активизировать свои торговые связи со Скандинавией. Это приносило им большие доходы, поэтому они всячески стремились к тому, чтобы в Новгороде правила именно эта княжеская чета.

    Для новгородцев княгиня была хорошо известной личностью. Когда у нее была украдена рабыня, посадник тут же начал расследование и поиск виновного. Об этом эпизоде наглядно повествует одна из берестяных грамот, обнаруженная археологами при раскопках.[539]

    О пристрастиях невестки к католической вере, видимо, хорошо знал Владимир Мономах. Он обратился к киевскому митрополиту Никифору с просьбой разъяснить ему различие между двумя верами. Послание Никифора дошло до нас и свидетельствует о том, что в княжеских семьях еще не было четкого водораздела между православными и католиками и мало кто понимал разницу между этими верованиями.[540] В это время перед женами-иностранками, очевидно, не всегда ставили обязательное условие переходить в православие. Особые вольности в этом плане, видимо, были в Новгороде, торговавшем со всем миром.

    B 1117 г. Мстислав по указанию отца был переведен в Белгород, поближе к Киеву. Возможно, престарелый Владимир Мономах хотел, чтобы сын жил рядом и в случае его кончины смог занять великокняжеский престол. К тому же ему нужна была мощная поддержка для борьбы с половцами. Христина вряд ли поехала с мужем, поскольку в Белгороде не было обустроенной княжеской резиденции. Она осталась с детьми в Новгороде, где на престол взошел ее старший сын Всеволод. При участии матери он продолжил строительную деятельность и в 1119 г. основал около города монастырь в честь св. Георгия, второго небесного покровителя отца (Гарольд соответствует русскому имени Георгий). В нем тут же был заложен большой каменный собор, по архитектурному убранству похожий на Николо-Дворищенский. Таким образом княгиня, видимо, хотела обезопасить супруга от возможных несчастий.

    Интересно отметить, что в строительной технике Георгиевского собора оказались соединенными византийские и местные черты. Он был построен из темной плинфы и плитняка различных цветов (белого, желтого и красного), соединенного розовой известкой. В итоге стены представляли собой разноцветную мозаику, как в то время в Новгородской Софии. Барабан украшали круглые арочки в византийском стиле. Окна были довольно большие, со стеклами. Кровля была сделана из свинца. Покрытие главок – шлемовидное.[541]

    Необходимо заметить, что монастырь и собор были освящены в честь католического патронального святого Мстислава, а не в честь православного Федора Стратилата. Значит, это было сделано по указанию Христины, остававшейся, вероятно, католичкой.

    Как уже отмечалось, Христина была плодовитой матерью. Она родила либо трех, либо четырех сыновей: Всеволода, Изяслава, Святополка и, видимо, Ростислава и четырех дочерей. Характерно, что старшие княжны получили шведские имена и были выданы замуж за европейских монархов, очевидно еще при жизни матери. Ингеборг стала женой датского короля Кнута II Лаварда. Ее старший сын получил в честь деда имя Вольдемар и потом стал датским королем Вольдемаром I. С этого времени данное имя было популярно в датской династии (к примеру, Вольдемаром звали жениха царевны Ирины Михайловны, прибывшего в Русское государство в 1644 г.). Под влиянием матери Вольдемар женился на русской княжне Софье, дочери Владимира Всеволодовича, внука Мстислава Великого. Это событие произошло в 1141 г. В Дании Ингеборг оставила настолько заметный след, что аббат Эбельхольтский Вильгельм даже составил «Генеалогию королевы Ингеборги», в которой назвал ее отца «могущественнейшим королем русов».[542]

    Вторая дочь Христины Малфред вышла замуж за норвежского короля Сигурда Магнусона. Когда тот умер, она стала женой датского короля Эрика II Эмуна, брата Кнута Лаварда. Характерно, что Эрик и Кнут были внуками Свена Эстридсена, у которого жила Гида после гибели отца.[543]

    Третья дочь Христины Ирина-Добродея стала женой византийского императора Андроника Комнина, и данное событие было зафиксировано в Ипатьевской летописи под 1122 г.[544] Правда, в то время он был лишь претендентом на трон. К власти он смог прийти только в 1183 г. и правил до 1185.

    Четвертая дочь Христины стала женой владимиро-волынского князя Ярослава Святополчича, сына великого князя Киевского Святополка Изяславича. Первой женой этого князя была дочь венгерского короля, но она рано умерла. По законам старшинства Ярослав Святополчич имел права на киевский великокняжеский престол и, вероятно, сказал жене, что будет на него претендовать после смерти Владимира Мономаха. Однако та знала, что верховным правителем собирается стать ее отец, Мстислав Владимирович, и сообщила ему о планах мужа. Можно предположить, что переезд Мстислава в 1117 г. в Белгород был связан с конфликтом в семье дочери: возмущенный Ярослав Святополчич обрушил гнев на жену и в 1118 г. изгнал ее из Владимира-Волынского. Естественно, что это разгневало родителей и деда княгини. Владимир Мономах пошел войной на обидчика и изгнал его из Владимиро-Волынского княжества. В 1123 г. Ярослав был схвачен Мстиславом, но потом освободился, бежал в Польшу и там умер. С этого времени Владимиро-Волынское княжество стало наследственным владением Мономашичей. Последняя дочь Христины Рогнеда осталась незамужней и жила в своем селе около Смоленска.[545]

    Среди современников Христина пользовалась большим уважением. Об этом свидетельствует обнаруженная археологами ее личная печать. На ней была изображена женщина в короне и с нимбом. На обороте надпись на греческом языке: «Святая Христина». Исследователи высказали мнение, что печать была изготовлена греческими мастерами по заказу Владимира Мономаха. Это был его подарок для невестки.[546]



    Деревянная точеная посуда XII-XIII вв. из раскопок в Новгороде


    Кроме того, на фресках новгородской церкви Спасо-Нередицы искусствоведы обнаружили изображение св. Христины и высказали предположение, что оно являлось портретом княгини. Так праправнук Христины Ярослав Владимирович отдал ей дань уважения. Данное изображение может свидетельствовать о том, что в Новгороде шведская принцесса была местночтимой святой.[547] Этой чести она удостоилась, судя по всему, за активное участие в строительной деятельности мужа, покровительство церкви и помощь новгородцам в налаживании торговых контактов с северными странами.

    Подводя итог жизни и деятельности шведской принцессы, ставшей женой новгородского князя Мстислава Владимировича, следует отметить, что она многое сделала для того, чтобы международные и династические связи Древнерусского государства продолжали расширяться. С ее помощью положение Мстислава в Новгороде настолько укрепилось, что горожане не соглашались заменить его никем другим. При его правлении была достигнута полная гармония между местным духовенством, купечеством и княжеской властью. Получая большие доходы, князь вместе с женой смог заняться большой строительной деятельностью, результатом которой стало возведение каменных стен вокруг новгородского детинца и Ладоги, нескольких каменных соборов и основание двух прославившихся в будущем монастырей.

    Новгородцы по заслугам оценили деятельность Христины и, очевидно, провозгласили ее своей святой. С ее помощью они смогли занять ведущее положение на европейских рынках: их суда беспрепятственно плавали по Балтийскому морю, никто не осмеливался их грабить или чинить какие-либо препятствия. Но после смерти Христины и переезда Мстислава в Киев ситуация постепенно стала меняться в худшую сторону. Уже в 1142 г. по приказу шведского короля начались нападения и грабеж богатых новгородских судов. Военные и торговые конфликты стали повсеместным явлением. Сначала шведы, а потом финны и немцы начали теснить новгородских купцов с европейских рынков.[548] В это время многие несомненно вспомнили благоприятную ситуацию, которая была при Христине, сохранявшей со шведскими родственниками теплые отношения и ходатайствовавшей перед ними за своих русских подданных.

    В целом же можно отметить, что Мстислав был прозван Великим, во многом благодаря своей первой жене, шведской принцессе.

    Новгородка Любава Дмитриевна

    Вскоре после смерти Христины Мстислав Владимирович женился вновь. В 1122 г. его женой стала не княжна, а дочь новгородского посадника Дмитрия Завидова Любава.[549] Следует отметить, что ее имя названо только в трудах В. Н. Татищева и Н. М. Карамзина, в летописях его нет.[550]

    Женитьба князя на новгородке, видимо, была связана с тем, что он имел с Новгородом тесные хозяйственные связи и порывать их не хотел. К тому же у самого Мстислава, готовящегося стать великим князем Киевским, вряд ли было время заниматься княжеским хозяйством, оно обычно находилось в ведении княгини.

    На момент замужества Любава Дмитриевна уже была сиротой: ее отец умер в 1118 г., но в Новгороде у нее, вероятно, было много родственников.

    В 1125 г. Мстислав Владимирович, вопреки сложившейся традиции престолонаследия, смог стать после отца великим князем. Триумф мужа разделила и Любава Дмитриевна. Она оказалась плодовитой матерью и за сравнительно непродолжительный брак родила троих детей: двух дочерей, Марию и Евфросинию, и сына Владимира. Он появился на свет уже после смерти отца.

    Следует отметить, что в летописях нет данных о том, чем занималась Любава Дмитриевна во время брака. Сведения о ней появляются только в период вдовства, когда она смогла очень удачно выдать замуж дочерей. Евфросиния стала женой венгерского короля Гезы II, Мария – черниговского князя Всеволода Ольговича.

    Вполне вероятно, что Любава Дмитриевна и ее дочь Мария были очень энергичными женщинами, поэтому они помогли Всеволоду Ольговичу в 1139 г. получить киевское великое княжение. В Ипатьевской летописи это событие значится под 1140 г.[551] вопреки всем законам престолонаследия.

    Можно предположить, что брак Марии с черниговским князем был заключен по инициативе великого князя Киевского Ярополка Владимировича в последний год его жизни (1138 или 1139), когда он установил мирные отношения с Ольговичами. Поэтому уже на следующий год Мария родила сына Ярослава.[552]

    Поначалу Всеволод Ольгович, заняв киевский престол хотел отобрать у сыновей Владимира Мономаха и сыновей Мстислава Великого их княжества, но потом понял, что с родственниками следует жить в мире. К этому решению он скорее всего пришел под влиянием тещи и жены. В 1141 г. Изяслав Мстиславич даже обратился с просьбой к мачехе и сестре выпросить у Всеволода Ольговича новгородское княжение для младшего брата Святополка. Княгини его поручение выполнили, поскольку великий князь к их желаниям. Прислушивался интересно отметить, что во время конфликтов Мстиславичей с черниговскими князьями Всеволод Ольгович часто выступал на стороне первых – своих шуринов, а не кровных родственников.[553]

    Используя связи Всеволода Мстиславича, выдавшего замуж в Польшу в 1136 г. дочь Верхуславу, великий князь смог отдать свою дочь от первого брака Звениславу за польского короля Болеслава IV Кудрявого. Вторым его зятем стал чешский князь Володислав.[554] Характерно, что уже после смерти Всеволода Ольговича оба его зятя стали оказывать помощь Изяславу Мстиславичу в борьбе с дядей Юрием Долгоруким за великое киевское княжение. Делали они это, очевидно, по просьбе Марии Мстиславны, заинтересованной в вокняжении в Киеве брата.

    Как уже отмечалось, в 1144 г. Всеволод Ольгович выдал замуж двух осиротевших внучек Владимира Мономаха за своего двоюродного брата Владимира Давыдовича и турово-пинского князя Ярослава Юрьевича.[555]

    Общая схема русских княжеств XII в. (по И. А. Голубцову). Границы обобщены


    Несмотря на близость к Мстиславичам, Всеволод Ольгович оставил великокняжеский престол брату Игорю Ольговичу. Но киевляне не захотели ему служить и подняли против него восстание. Их гнев был так велик, что они решили убить Игоря. Спасти его попытался сын Любавы Дмитриевны Владимир Мстиславич. Он хотел отвести Игоря на двор матери и там его укрыть. Но киевляне выломали ворота, вытащили Игоря на улицу и там убили. В древнейших летописях описание этих событий настолько подробное, что его мог сделать только очевидец происходящего. Возможно, это был кто-то из окружения Владимира, поскольку именно его действия описаны особенно детально.[556] Но наиболее вероятно, что летописец составлялся по указанию Любавы, мечтавшей о престоле для сына.

    Из летописных записей можно сделать вывод, что после смерти Мстислава Великого Любава Дмитриевна продолжала жить в Киеве и в 1147 г. и зорко следила за всем, что происходило в столице. Вполне вероятно, что именно она попросила сына отвести Игоря Ольговича на ее двор, надеясь таким образом его спасти. Однако ей это сделать не удалось.

    Даже после смерти Всеволода Ольговича в 1148-1147 гг. отношения между Мстиславичами и Ольговичами продолжали укрепляться. Этому, вероятно, способствовали Любава Дмитриевна и ее дочь Мария. В итоге в 1148 г. Ростислав Мстиславич женил сына Романа на дочери Святослава Ольговича.[557]

    Княгини, судя по всему, все еще продолжали жить в Киеве и следили за складывающейся в городе ситуацией. Для них наиболее выгодным было, чтобы великокняжеский престол получил кто-либо из их ближайших родственников – Мстиславичей или Ольговичей. Поэтому именно они скорее всего настраивали киевлян против Юрия Долгорукого, сына Владимира Мономаха, который считал, что по законам старшинства править должен именно он. Как известно, его борьба с Изяславом Мстиславичем шла с переменным успехом, пока племянник не привлек на свою сторону другого дядю, Вячеслава Владимировича. После смерти Изяслава его примеру хотел последовать Ростислав Мстиславич, но Вячеслав внезапно умер, и престол пришлось уступить Юрию Долгорукому.[558] Возможно, новый великий князь знал, что Любава Дмитриевна настраивала киевлян против него, поэтому княгине пришлось переехать к сыну Владимиру Мстиславичу во Владимир-Волынский. В 1150 г. тот женился на дочери хорватского князя Белуша. Сосватал его венгерский король Геза, женатый на его сестре.[559]

    Следует отметить, что в летописях подробно рассказано о родственных отношениях между венгерским королем и братьями Мстиславичами. Поэтому опять же напрашивается предположение, что записи делались человеком из окружения Любавы Дмитриевны.

    В 1156 г., используя дружеские отношения с зятем, венгерским королем, Любава Дмитриевна решила навестить дочь. В Ипатьевской летописи по этому поводу записано: «Тогда же и Володимир Мстиславич пусти мать свою Мьстиславлю в Угры, ко королеви, зятиви своему; король же вда много имения тещи своей».[560] Такое радушие свидетельствовало о том, что у дочери княгини были очень хорошие отношения с мужем. Их брак оказался удачным.

    Вернувшись в следующем году во Владимир-Волынский, Любава Дмитриевна оказалась в центре междоусобицы, возникшей между ее сыном и племянником Мстиславом Изяславичем. В чем была причина конфликта между ними, неизвестно, но Владимиру пришлось бежать, а его мать и жена оказались во власти агрессивного Мстислава Изяславича. Он не только захватил Владимир-Волынский, но и разграбил княжескую казну, в том числе и подарки венгерского короля; княгинь же на возах отправил к Луцку.[561]

    Избавиться от плена Любава Дмитриевна с невесткой смогли только в следующем году, когда из Венгрии вернулся Владимир Мстиславич и попросил помощь у Юрия Долгорукого.[562]

    После вокняжения в Киеве пасынка Ростислава Мстиславича в 1158 г. Любава Дмитриевна, видимо, вернулась в столицу на свой двор. Она надеялась, что после смерти Ростислава престол достанется ее сыну, и вновь стала привлекать киевлян на свою сторону. С сыном она поддерживала постоянную связь, чтобы вовремя предупредить его о важных переменах. Однако осторожный Владимир Мстиславич решил, что для него выгоднее поддержать притязания племянника Мстислава Изяславича на великокняжеский престол и за это получить от него прибавку к своим владениям. Поэтому, узнав от матери о смерти Ростислава в 1169 г., он тут же отправил весть Мстиславу. Сам же с женой и детьми отправился в Киев. По дороге в Вышгороде он встретился с матерью, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию.[563] Возможно, Любава Дмитриевна посоветовала ему самому начать борьбу за престол и поискать союзников в этом деле, а не довольствоваться небольшим прибавлением к своим владениям. При этом она пообещала снова зорко следить за ситуацией в Киеве. Владимир по ее совету попытался склонить на свою сторону степняков и отправился к ним на переговоры. Но его миссия не имела успеха. Пришлось ему с женой и детьми бежать во Владимир-на-Клязьме к Андрею Боголюбскому. Когда о его происках стало известно Мстиславу Изяславичу, он отправился к Любаве Дмитриевне и заявил ей: «Иди в Городок, а оттуда камо тебе годно; не могу с тобою жити одином месте, зане сын твой ловит головы моея всегда». Княгиня не стала с ним спорить и отправилась к внуку в Чернигов.[564]

    Высылка Любавы Дмитриевны из Киева свидетельствовала о том, что Мстислав Изяславич боялся ее влияния на киевлян, опасался козней с ее стороны, поскольку видел в ней сильного политического противника.

    Серебряный сосуд XII в. работа мастера Константина. Заказчик – новгородский боярин Петрила


    В летописях нет сведений о том, как княгине удалось создать сильную коалицию князей против своего главного недруга Мстислава Изяславича. Вероятно, она лично отправилась к наиболее могущественному князю Андрею Боголюбскому и рассказала ему о том, как ее сын был изгнан из своего Владимиро-Волынского княжества, как она с невесткой оказалась в плену, как было разграблено все ее имущество, включая подарки зятя, и как в довершение всего на старости лет ее выгнали из собственного княжеского двора в Киеве. Несомненно, рассказ Любавы Дмитриевны возмутил Андрея Боголюбского. Было ясно, что обидчика следует наказать. В итоге в 1169 г. одиннадцать князей во главе с Мстиславом Андреевичем отправились к Киеву. В их составе были и внуки княгини. Мстислав Изяславич с позором был изгнан из столицы. Но на престол Андрей Боголюбский посадил не Владимира Мстиславича, а своего брата Глеба Юрьевича. Сыну Любавы Дмитриевны пришлось довольствоваться Дорогобужем.[565]

    Нам неизвестно, дожила ли Любава Дмитриевна до главной цели своей жизни – триумфа своего горячо любимого сына. В 1174 г. ему все же удалось на несколько месяцев стать великим князем Киевским. После этого он тяжело заболел и умер.[566]

    По-разному сложились судьбы дочерей Любавы Дмитриевны. После смерти в 1161 г. мужа, короля Гезы II, положение Евфросинии Мстиславны ухудшилось. Между ее сыновьями разгорелась борьба за престол. Мать поддержала старшего, как более законного наследника, но победил младший, став королем Белой III. Евфросинии пришлось покинуть Венгрию и отправиться с паломнической поездкой в Иерусалим. После возвращения на родину она вскоре умерла.[567]

    Мария Мстиславна, рано овдовев, основала в Киеве в конце 40-х гг. XII в. Кириллов монастырь. В нем она построила каменный храм. На графити Софийского собора в Киеве зафиксирован факт покупки княгиней для монастыря «земли Бояновой». За нее она заплатила 700 собольих гривен. В 1179 г. Мария умерла, завещав похоронить себя в своем монастыре. В 1194 г. здесь же был похоронен ее сын Святослав Всеволодович,[568] успешно правивший в Киеве с 1176 г. до кончины.

    В храме дочери могла обрести покой и Любава Дмитриевна, но более вероятно, что она захотела быть похороненной рядом с мужем в Федоровской церкви.

    Необходимо отметить, что уже после кончины Марии Мстиславны ее родственник, племянник Рюрик Ростиславич, заказал роспись Кирилловского храма. Они сохранились до наших дней. В 1198 г. в память об умерших сыновьях и великих женщинах своего рода внук Любавы Дмитриевны новгородский князь Ярослав Владимирович построил церковь Спаса-Нередицы, в которой на фресках были изображены не только св. Ирина и Христина, но и еще 10 женщин, в том числе Анастасия и Евфросиния. Исследователи предположили, что Анастасия – это крестильное имя Любавы, а Евфросинией, возможно, звали мать, великую княжну, или жену-осетинку Ярослава Владимировича.[569] Если это предположение верно, то можно считать, что на фресках Нередицы представлены портреты сразу нескольких знаменитых женщин XII в. Хотя о жене Владимира Мстиславича, венгерской княжне, известно не так уж много, из скупых летописных заметок становится ясно, что она мужественно переносила все невзгоды, обрушившиеся на супруга, растила детей, хранила по возможности домашний очаг, никогда не предавалась унынию и не помышляла об отъезде на родину или об уходе в монастырь для обретения покоя.


    Подводя итог жизни и деятельности Любавы Дмитриевны, следует отметить, что она стала активной продолжательницей Гертруды, боровшейся за права мужа и сыновей на киевский великий престол. Фактически именно она становится главной героиней междоусобной борьбы князей в 40-60-е гг. XII в. Хотя ее имя в летописях отсутствует, сама она многократно упоминается и как вдова Мстислава Великого, и как мать Владимира Мстиславича. Можно предположить, что благодаря ее энергичной деятельности в качестве тонкого и умного политика великокняжеский престол достался сначала брату ее мужа Ярополку, не имевшему наследника, потом ее зятю Всеволоду Ольговичу, за ним – пасынку Изяславу Мстиславичу, второму пасынку Ростиславу Мстиславичу и в конце концов даже ее родному сыну Владимиру. Не смогли надолго удержаться у власти ни Юрий Долгорукий, ни главный враг княгини Мстислав Изяславич.

    Данных о церковном строительстве Любавы Дмитриевны нет, она, видимо, была занята торговлей и хозяйственной деятельностью. Посещая дочь в Венгрии, возможно, отвезла туда много различных товаров. В ответ зять одарил ее всевозможными ценностями. Их было так много, что летописец зафиксировал данный факт.

    Анализируя летописные статьи о Любаве Дмитриевне, можно заметить, что их писал не только современник, но и очевидец всего происходящего. Поэтому можно предположить, что в это время летописные записи велись по заказу княгини. С их помощью она, очевидно, хотела доказать законность притязаний на великокняжеский престол своих ближайших родственников и, в первую очередь, сына. Ведь каждый из ее ставленников брал власть, минуя порядок престолонаследия. Потом эти записи попали в общерусский свод.

    Большие выгоды, полученные Мстиславом Великим от брака со знатной новгородкой, были очевидны для современников. Поэтому Юрий Долгорукий, желая укрепить позиции сына Мстислава в Новгороде, всячески содействовал его женитьбе на дочери знатного и богатого новгородского боярина Петра Михайловича. Из недавно найденных берестяных грамот известно, что невесту звали Анастасией, а ее мать – Марией или Мореной. Свадьба состоялась в 1155 г., и для нее, по мнению исследователей, была написана икона «Знамение» и изготовлена местным мастером Костой серебряная чаша, ныне являющая одну из главных новгородских реликвий.[570] Правда, Мстиславу не удалось закрепиться в Новгороде – в 1158 г. он бы изгнан, а в 1162 г. вместе с матерью, византийской царевной, и братьями Василием и Всеволодом отправился в Византию. Там он получил в управление Аксалинскую область.[571] Анастасия, вероятно, разделила судьбу мужа, но их сын Ярослав, прозванный Красным, вернулся на родину и княжил в разных городах по указанию дяди, Всеволода Большое Гнездо. Несколько позднее примеру родственников последовал Мстислав Ростиславович, внук Юрия Долгорукого. Его женой стала дочь знатного новгородца Якуна Мирославича.[572]

    Все это говорит о том, что с середины XII в. князья все чаще женились на местных девушках, чтобы с помощью их родственников укрепить свое положение и расширить земельные владения.







     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх