Глава 1

ТАЙНИНКА

О себе, довоенном, очень кратко… Я москвич, родился в 1922 году. Детство и юность прошли в поселке Тайнинка, что близ Мытищ. Там в начале 1920-х годов организовался кооперативный поселок с созвучным эпохе названием «Пролетарий». То были деревянные двух-и одноэтажные дома, естественно, без водопровода и канализации, вначале, как смутно помню, и без электричества. Наш дом, деревянный, двухквартирный, стоял в конце улицы, поименованной Октябрьским проспектом. Мы занимали половину домика — трехкомнатную квартиру.

При доме был участок земли, что-то около шести соток, половиной владели мы. Так что у нас был огород, две вишни, яблоня и груша, был сарай и навес для дров. За водой ходили на колодец метров за двести. Так что ведер с водой и в детстве и в юности мне пришлось перетаскать достаточно, равно как перепилить и переколоть дров и перекопать земли под грядки. Детские годы… чем они запомнились больше всего? Еще до школы, а значит, лет с пяти? Прежде всего, конечно, играми и игрушками: детство "есть детство! Во мне кипело предпринимательство в части: «Чем себя занять?» Хотелось что-нибудь придумывать, изобретать, сооружать, мастерить, играть. Насколько я помню, любимой игрушкой, нет, скорее игрой, был металлический «конструктор». Он в те далекие годы именовался, по-моему, «Мекано».

В красивой коробке был набор металлических «дырчатых» пластинок, колесиков, болтиков, гаек и альбом с рисунками моделей и «спецификацией» — чего и сколько надо взять из коробки и использовать при сборке той или иной конструкции.

Но сборка моделей тележек, грузовиков, подъемных кранов по готовым рецептам меня почему-то не очень привлекала. Конструировал больше сам. Но для этого приходилось «модернизировать» некоторые детали — изгибать их или укорачивать. Скажу прямо: подобная инициатива далеко не всегда находила положительную поддержку у отца и матери: «Не бережешь дорогую вещь!» Но тем не менее желание что-то изобретать меня влекло с раннего детства. Что-то я обязательно мастерил.

В какой-то мере этому способствовало то, что мой отец, окончивший три курса Высшего технического училища (теперь знаменитой Бауманки), помимо этого был прекрасным столяром-краснодеревщиком, попутно мог быть и слесарем, и стекольщиком, и маляром… Одним словом, был мастером на все руки. С кого же другого было пример брать? А мама… У нее было очень плохо-с глазами, и на ней были все заботы по домашнему хозяйству. Кстати, я был поздним ребенком, отцу в то время было уже далеко за пятьдесят, маме за сорок…

По отцовской линии мои предки — обрусевшие поляки. Со стороны мамы моя бабушка Анастасия Константиновна — русская, а дед — финн Густав Густав-сон…

…1934 год. Мне двенадцать лет. Был ли тогда в нашей стране, да, пожалуй, не только в нашей, кто-то равнодушным к челюскинской эпопее, героизму наших летчиков Ляпидевского, Леваневского, Молокова, Каманина, Слепнева, Водопьянова, Доронина?..

Конечно, и мы, ребята, не могли пройти мимо этого события, мы тоже стали «челюскинцами» и «героями летчиками». При «самораспределении» семерки героев-летчиков, кто кем будет, я стал Каманиным, сосед Сережа Семковский — Ляпидевским, а живущий через дорогу Толька Уваров — Молоковым.

А сколько было восторга, когда на железнодорожной насыпи мы провожали взглядами курьерский поезд, мчавшийся в Москву со спасенными челюскинцами, и до хрипоты спорили, кто кого узнал в промелькнувших окнах вагонов. Каждый видел, конечно, своего героя.

1937 год. Чкалов, Байдуков, Беляков — их перелёт через Северный полюс, полет Расковой, Гризодубовой, Осипенко… Разве перечислишь все героические свершения тех лет, которые не могли не будоражить ребячье сознание и не закладываться глубоко в тайники мозговых извилин.

Не обошел и меня интерес к авиации. Наше поколение прекрасно помнит, сколько эмоций вызывали проводившиеся в Тушине Дни авиации. Еще с 1935 года 18 августа в Тушино, в Щукино на берега Москвы-реки ехали на трамваях, автобусах, поездах тысячи москвичей, да и не только москвичей, смотреть парад авиационной техники, полеты планеристов, прыжки парашютистов.

Для многих из нас это был, пожалуй, самый впечатляющий праздник тех лет. После показательных полетов с сумасшедшими скоростями (350 километров в час!) новейших в те годы самолетов — истребителей, спортивной авиации — ждали финала. Праздник традиционно заканчивался демонстрацией налета наших бомбардировщиков на железнодорожный узел «противника», макет которого сооружался в поле, вдалеке от зрителей. Взрывы «бомб», клубы черного дыма над развалинами фанерных строений казались совсем натуральными. «Боевые» действия наших летчиков вызывали в толпах зрителей бурю восторга. Иных бомбежек мы тогда представить себе не могли…

Вслед за этим в небе появлялись четырехмоторные АНТ-6, с которых сыпались вниз парашютисты. Воздушный десант!


До шестого класса я учился в Тайнинке, а потом в московской школе имени Радищева, что находилась на улице Радио против известного института ЦАГИ. Школу опекал сам нарком просвещения А.С. Бубнов.

Я не собираюсь описывать годы учебы, мы занимались, наверное, так же, как и в других школах. Но нельзя не вспомнить, что в школе были прекрасно оборудованные кабинеты физики, химии, географии, биологии, учебные слесарные и столярные мастерские, прекрасный физкультурный и еще два зала — Ленинский и самый большой конференц-зал — Сталинский.

Хорошо помню до сих пор наших замечательных преподавателей, в основном мужчин. Была в те годы и военная подготовка, ее вел военрук Палькевич. В школе были группы «самозащиты», в звеньях противовоздушной и противохимической обороны, связистов и санитаров «бойцами» были учащиеся старших классов. По учебному сигналу «Тревога!» все бойцы собирались в подвале школы, разбирали положенное имущество и обмундирование. Я был бойцом звена ПВО и ПВХО — противовоздушной и противохимической обороны, моим имуществом был противоипритный костюм — здоровый желтый комбинезон с капюшоном из толстой, чем-то пропитанной ткани, сапоги и, конечно, противогаз. Облачение во всю эту амуницию в кратчайшее время было одной из главных задач. Не важно, что при этом у кого-то «нос» противогазовой маски после команды «Газы!» оказывался где-то возле уха, важно, что маска надевалась в счи-таные секунды.

Свидетельством наших достижений тех лет служит сохранившаяся у меня копия приказа. Вот она:

НАРОДНОГО КОМИССАРА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР ПРИКАЗ № 349 от 27 февраля 1939 года

На проведенных, согласно Постановления Президиума Совета Осоавиахима СССР и РСФСР, а также моих указаний учениях-соревнованиях ПВО школа № 336 им. Радищева Красногвардейского района г. Москвы заняла первое место по СССР среди учебных заведений. Группа самозащиты школы отлично справилась с выполнением своих обязанностей во время учений.

ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ

1. Директору школы № 336 г. Москвы т. ДАВЫДОВУ Федору Васильевичу и военному руководителю школы т. ПАЛЬКЕВИЧУ Дмитрию Александровичу за отличную подготовку коллектива школы к ПВО и хорошее проведение учений-соревнований по противовоздушной обороне.

2. Ученикам школы КОМАРОВОЙ Раисе, ХОРИКОВУ Владимиру, ЗВЕРЯКОВУ Спартаку, АЛФЕРЬЕВУ Александру, СТЕРЛИН Владимиру, ОРЛИЦКОМУ Игорю, БАБУШКИНУ Владлену, ИВАНОВСКОМУ Олегу, РОГОВУ Аркадию и ЛОБАЧЕВУ Александру за отличную работу в качестве бойцов группы самозащиты, отличную работу на школьных учениях ПВО в сочетании с хорошими показателями по учебе…

Народный комиссар просвещения РСФСР ТЮРКИН

Это был первый в моей жизни официальный документ, в котором я прочитал свою фамилию. Помню, сразу стало почему-то жарко, жарче, чем было в проти-воипритном костюме. Нарком — и мою фамилию упомянул!

Да, это был 9-й классу до окончания школы оставалось чуть меньше полутора лет.

Знаменита наша Радищевка была и тем, что в полуподвальном этаже находилась ЦАМЛ — Центральная авиамодельная лаборатория. Ну мог ли я спокойно проходить мимо двери с такой табличкой? Конечно нет! И поэтому еще в 7-м классе я и несколько наших ребят и девчат записались в авиамодельный кружок. Помню, как только мы переступили заветный порог, то очутились (по крайней мере, по моим впечатлениям) в другом мире. Основным признаком этого мира был исклю-чительнейший, ароматнейший запах лака — эмалита!

О, счастье! Да неужели теперь я смогу мастерить модели, познавать тонкости авиамодельных конструкций, делать расчеты, чертежи? Быть конструктором.

Помню, с какой завистью заглядывали мы в соседнюю комнату, откуда изредка слышался громкий треск вместе с запахом то ли эфира, то ли бензина. Там корифей тех лет в моделизме Сергей Малик осваивал первые микролитражные моторчики для моделей. Этому мы могли лишь завидовать. Моторчиков-то было всего два или три, и куплены они были в Америке у фирмы «Броун джюниор».

Занятия в ЦАМЛе дали мне очень много, но, к великому сожалению, те первые робкие шаги в модельном самолетостроении не получили дальнейшего развития. Авиаконструктором я не стал, хотя в те годы этого очень хотел.

Но в жизни были не только школа и занятия в ЦАМЛе. Нет, конечно. Я очень любил гимнастику — брусья, турник, кольца.

В 1939 году я все же решил поступить в аэроклуб. Толчком к этому послужило то, что в километре от дома, в поле за Яузой, вдруг стали садиться, взлетать, летать над поселком, таскать планеры, порой даже сбрасывать парашютистов в то время еще не легендарные У-2.

С первых же вечерних занятий по теории я почувствовал, сколь желанным было прикосновение к настоящей авиации. Учебные плакаты на стенах, мотор М-11 с разрезами во всех важных частях его устройства, детали самолетов, настоящий парашют… А уж что говорить об аэродроме, куда нас как-то отвезли в кузове полуторки. Постоять рядом с настоящим У-2, потрогать необычный, пестро раскрашенный аппарат, словно с птичьими крыльями — махолет Черановского…

Все это было безумно интересно! Но впереди был 10-й класс, выпускные экзамены, аттестат…

Вспоминая школьные годы, наших преподавателей, честно говоря, я не могу похвалиться тем, что был круглым и даже не совсем круглым отличником. Нет. Бывали у меня и троечку и четверочки, и пятерочки. Последних — негусто. Не буду хвалиться и тем, что моими любимейшими предметами были физика и математика.

Мне кажется, что только у особенно одаренных вундеркиндов есть любимые предметы. Как мне кажется, в школе есть любимые или нелюбимые педагоги. А отсюда и соответствующий предмет.

Пролетело полгода. Июнь. Год 1940-й.

Экзамены. Всегда, всю жизнь, и в школе, и в вузе, и в годы молодые, и в годы зрелые, это слово или событие не воспринимается спокойно. Да что говорить, вот мне уже за восемьдесят, и то порой приснится то ли школа, то ли институт и обязательно экзамен и обязательно «завал» на нем. Просыпаешься от этого кошмара весь в поту. И, только опомнившись, вслух или про себя скажешь: «Фу, черт! Хорошо, что во сне!» Не верю я в. то, что есть люди, у которых сие событие не вызывает каких-то особых эмоций. Равно как и то, что есть люди, которые в бою не боятся смерти и не испытывают страха. Нет таких. Прошел я всю войну, от начала до конца. Нет. Только одни могут страх преодолеть, а другие нет. Только в этом разница.

Но сдал все предметы благополучно. Не на пятерки, но вполне прилично. Врезался в память только день последнего экзамена. Собственно, не весь день, а его половина. Я ехал на электричке из Москвы в родную Тайнинку. В вагоне все было почему-то розовое, и за окном поезда несущиеся куда-то назад деревья тоже розовые, и все пассажиры в вагоне — розовые и все улыбались и все, мне казалось, смотрели только на меня. Я ликовал. Мне казалось, что большее счастье вряд ли когда еще придется пережить! Последний экзамен сдан! Окончена школа!

Теперь мужскому роду предписывалось знакомство, с учреждением, именуемым военкоматом. Был такой и в нашем районе, в поселке Леонидовка, что близ Мытищ.

Первое знакомство состояло из прохождения двух комиссий: мандатной и медицинской и получения маленького беленького документика, именуемого приписным свидетельством. Этот документ свидетельствовал о том, что некий гражданин с очень знакомой мне фамилией, именем и отчеством подлежит призыву в Красную армию, точнее, в морпогранохрану, и обязан в октябре 1940 года по специальной повестке прибыть в военкомат для отправки по месту службы.

Это сразу и однозначно снимало неопределенность послеэкзаменационного периода. Пугало ли это? Нет, насколько помнится. Впереди три месяца свободы, а потом? Потом служба в армии. А что это такое? Страшно или нет? А кто из нас знал это? Интересно? Конечно, потому что это новое, совершенно новое, и совсем не похожее на ту жизнь, которой жил все свои восемнадцать лет. Знакомые сверстники в армии еще не служили.

Пока предстоящее изменение в жизни воспринималось лишь как неизбежное расставание с родительским кровом, понимая под этим мать, отца, бабушку, и, пожалуй, еще более щемящее — с любимой девушкой Верочкой Меньшиковой.

«Предлагаю 3 октября 1940 года прибыть к 22 часам в райвоенкомат с вещами для отправки по месту службы в рядах Красной армии». Не дословно. Не помн. о тех слов, что были в той повестке, которую я получил в последних числах сентября. Перечислялось там, если мне не изменяет память, то, что надо было взять с собой и что острижен я должен быть наголо, под машинку.

«Под машинку…» 3 октября это требование, пожалуй, было наиболее неприятным. Волосы у меня были густые, пышные и чудесно вились. «Как у молодого Пушкина», — любила говаривать мать. Да, в тот день шевелюра моя темными комками ложилась на простынку, услужливо заправленную за воротник, в нашей поселковой парикмахерской. Рядом была Верочка. У нее из глаз катились слезы…

Потом поехал в Москву. Невольно потянуло на улицу Радио, еще раз заглянуть в школу, нашу Радищевку, поглазеть на медленно вертящийся трехлопастной ветряк на высокой башне за забором ЦАГИ. Пошел к набережной Яузы, взглянуть на Лефортово. На лыжах там нормы на ГТО сдавали…

Эх, знать бы тогда, что я шел мимо энкавэдэшной «шарашки», где в то самое время работал «зэк» Сергей Королев, с которым судьба сведет меня через семь лет…

Тот день и вечер пролетели как во сне. Очевидно, нервы были в таком состоянии, что мозг запечатлевать всего не имел возможности.

Помню только, что весь вечер рядом были отец, мать, бабушка и Верочка. Трое еще как-то держались, стараясь не подавать виду, а бабушка частенько, махнув рукой на нас, подносила к глазам краешек фартука, отворачивалась в угол к двум старинным иконам в золоченых окладах. Там всегда горела маленькая рубиновая лампадка, в которую она раз в неделю наливала из бутылочки специальное «деревянное» масло.

— Боже, спаси и сохрани раба твоего!.. — слышалось из угла. — Ну, ничего, родной внучок мой, это хорошо, что ты в армию идешь в день своего андела, в день именин твоих. Твой андел-хранитель (она так и говорила «андел») будет тебя хранить, а я молиться буду…

«Ангел-хранитель будет тебя хранить…» Сколько раз я вспоминал эти бабушкины слова!

Сборы в дорогу не заняли много времени. Собственно, и собирать-то было почти нечего. Старенький костюм, сшитый матерью из какой-то крашеной фланели, пара белья, зубная щетка, коробочка с порошком, мыло, полотенце, школьный аттестат, ручка-самописка, что-то из еды — вот, пожалуй, и все мое имущество. Бритву не брал, еще брить было нечего.

Часов около одиннадцати вечера пошли на платформу. Мама, отец, Верочка. Последние поцелуи… Слезы… Электричка тронулась..







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх