Глава 7

КАЗАКИ

В то утро попутка мчала меня в сторону от Ефремова. Ехать до штаба 7-го кавалерийского корпуса пришлось километров тридцать. Поскольку корпус еще не воевал, продолжал формироваться, найти штаб и Особый отдел удалось довольно быстро. Подполковника Соломатина на месте не оказалось, его заместитель, майор Синицын, посмотрев мои документы и ни минуты не задумываясь, произнес:

— В 11-ю имени Морозова дивизию. Там как раз нужен оперуполномоченный в полк. Согласны?

Что я мог ответить? Для меня было одинаково непонятно и ново — дивизия, полк ли кавалерийский.

— Согласен. А как туда попасть?

— Ну, Это мы сейчас организуем. Петров!

В дверь вошел пожилой сержант, вскинул руку к черной каракулевой кубанке, шпоры на сапогах звонко звякнули. Кубанка… шпоры… Черт возьми, а я-то в пилоточ-ке, в кирзачах, какие тут шпоры?

— Петров, комендант из 11-й Морозовской с утра был, узнай, уехал или нет. Если тут, подседлай лошадь лейтенанту. Ему в дивизию надо.

— Есть узнать и подседлать!

Опять звякнули шпоры. Я понял, что уж очень тому сержанту было приятно продемонстрировать свое кавалерийское превосходство передо мной, пехотой. Ему-то что пограничник, что пехота. «Подседлай лошадь лейтенанту». Это, стало быть, мне? А я ведь никогда в жизни на лошади не скакал…

— Простите, товарищ майор, а далеко до дивизий? ~

— Да нет, почти рядом, двадцать три километра. «Двадцать три километра!» — мелькнуло в голове, и это «почти рядом». Вот, оказывается, как у кавалеристов-то.

Лошадь. А как на нее садиться? Видел, конечно, в кино, как это делается, но вот с какого боку и за что держаться, когда туда, наверх, в седло полезешь? Видел, по бокам стремена болтаются. Какая же это опора? Не подножка, не педаль. А управлять-то как? За эти ремешки, что там, на шее у нее, дергать или как? Эх, вот меня дернула нелегкая — в кавалерию, в казаки. Тоже мне казак московский, вернее, тайнинский, только не из станицы, а со станции.

Через полчаса моим философствованиям пришел конец. И комендант из дивизии нашелся, и лошадь подседлали.

— Здравия желаю, — приветствовал меня нашедшийся, — разрешите спросить, вы раньше верхом ездили?

— Нет, не приходилось, — промямлил я, — только на велосипеде.

— А-а, этого вполне достаточно, — рассмеялся он. — Так, начнем подготовку. — Он подошел к небольшой гнедой лошадке, похлопал ее по шее. — Стоять, милая, стоять. Подойдите сюда, пожалуйста, дайте вашу руку. Нет-нет, не сюда, к седлу, вот сюда. Надо стремена под вас подогнать. Это вот так делается, смотрите.

— Понятно. На велосипеде мы седла тоже так регулировали.

— Ну вот, видите, я же вам сказал, что вашего вело-опыта достаточно. А садились вы на велосипед с какой ноги? С левой?

— С левой.

— Ну, совсем хорошо. На коня полагается тоже с левой, а руками держаться надо вот так: за гриву и за седло, за заднюю луку. Ну-ка, давайте-ка!

Мне ничего другого не оставалось. Забрался с грехом пополам. Лошадку, правда, мой первый кавалерийский инструктор при этом держал под уздцы сам.

— Да, плоховато, шинелька-fo у вас без разреза сзади, в седле неудобно будет, ну да ничего, до полка доберетесь, там казачки все сделают. Ну, Господи, благослови, поехали. — И он ловко, как-то незаметно оказался в седле своего красивого рослого серого коня.

Тронулись. Лошадка моя бодро зашагала за серым. «Черт подери, — мелькнуло в голове, — и качает, и сидеть высоко. Вот так средство передвижения! Под ноги ей не посмотришь, не видать ног-то. Куда она ступает? Не споткнулась бы. А перед глазами что? Шея. Тонкая такая. Сбоку-то казалась надежнее, шире…»

Выехали, вернее, вышагали за околицу. Понемножку я стал осваиваться, даже рискнул выпрямиться в седле и, как мне казалось, гордо поглядывать по сторонам и не заглядывать вперед на дорогу. Очень я боялся, что вдруг лошадь без моего управления куда-то не туда заедет, на камень или в канаву…

Догнав группу пехотинцев, шедших обочиной, Я, честно говоря, не утерпел, выпрямился, выпятил грудь колесом. Дескать, эх вы, пехота, смотрите, как мы, казаки, ездим! Но в ту минуту, как на грех, комендант, ехавший впереди, тронул своего серого рысью. И вот тут-то началось! Моя лошаденка, несшая на своей спине такого бравого казака, как я, увидев, что серый пошел рысью, безо всякой инициативы и принуждения с моей стороны, решилась на такой же аллюр.

Ее спина, а следовательно, и седло, в котором я за минуту до этого так гордо, как мне казалось, восседал, стало совершенно беспорядочно, с моей точки зрения, то подниматься, то опускаться. Меня трясло так, что зубы стучали и все внутренности, безусловно, отрывались от своих мест. За что-то я пытался судорожно ухватиться, это оказалось мое же седло, но ведь и оно тряслось вместе с лошадиной спиной!

Оглянувшийся в этот момент комендант не мог удержаться от хохота и, остановив своего серого, поджидал, пока я до него дотрясусь.

Да, ему-то было смешно, а мне каково? Поравнявшись с его серым, моя лошаденка остановилась, конечно, без моей воли, покосила на меня карим глазом и спокойно помахивала хвостом. Как же я ненавидел ее в ту минуту! Здесь же на месте я получил второй инструктаж, как и что надо делать, как «облегчаться», когда лошадь побежит рысью. При этом подчеркивалось не мое желание, а именно лошадиная инициатива: «когда она побежит рысью».

Комендант оказался человеком гуманным и, к счастью, этим аллюром не злоупотреблял. У меня, правда, после очередной пробежки мелькнула мысль слезть все-таки с этого вида транспорта, но я просто не знал, как это сделать, да и стыдно было. Но так или иначе, эти двадцать три километра кончились. Слезть с лошади мне все-таки удалось, но, оказавшись на твердой земле, я не почувствовал себя лучше. Некоторые части тела, которым досталось больше, чем другим, ощущались мною весьма своеобразно…

В большой, крепкой избе, около которой мы остановились, меня встретил заместитель начальника Особого отдела дивизии Антон Максимович Братенков, с той первой минуты ставший для меня добрым душевным товарищем и наставником.

О предстоящей работе он подробно и увлеченно рассказал мне в тот же вечер, и не только о делах полковых, но и о дивизии, ее истории, о начдиве Первой конной в Гражданскую войну — Морозове. Мы сидели в теплой комнате и беседовали уже более часа. Антон Максимович расспрашивал меня о службе в пограничных войсках, о курсах в штабе фронта.

Братенков был старше меня примерно вдвое. Чему он меня в основном наставлял? Тому, что я должен быть примером для офицеров полка, грамотным, внимательным…

Начальником Особого отдела дивизии был человек совсем иного склада, имел те отрицательные черты, которые приписывают всем особистам. Но с ним я общался мало, он в основном находился в штабе дивизии, у начальства — у командира, у замполита, у прокурора. Когда на формировании, на отдыхе проводились сборы оперативного состава дивизии, наш начальник там, конечно, выступал, произносил речи, лозунги… А в практической повседневной работе я контактировал с Братенковым, который всегда, как говорится, был на месте. К нему всегда можно было приехать, посоветоваться. После войны он ушел в отставку, жил в Москве, мы с ним'дружески общались.

…В сенях стукнула дверь, и в комнату вошел офицер в кубанке и бурке, накинутой на плечи. Смуглый, с открытым приветливым лицом. Лихо козырнув Братенко-ву, подошел ко мне:

— Юрченко. Будем знакомы.

— Ну, вот и кстати, — сказал Братенков, — познакомься, этот товарищ приехал тебя сменить. Можешь собираться.

— Правда? Вот здорово-то, вот здорово! Добро пожаловать. Очень рад, очень!

Поговорив еще с полчаса, мы с Юрченко выехали верхом (опять верхом!) в деревню Долгие Лиски, где располагался полк. Теперь мой полк — 250-й Кубано-Черно-морский казачий кавалерийский…

Дорога в пять километров, после освоенных двадцати трех, показалась уже не столь страшной. На окраине деревни подъехали к большой хате.

— Ну вот и прибыли. Здесь и будете обитать.

Нас встретил пожилой казак, худощавый, среднего роста, с простым открытым лицом.

— Знакомьтесь, — Юрченко кивнул на казака, — мой ординарец и коновод Горбунов Николай Григорьевич. Очень рекомендую подружиться»

Тот внимательно посмотрел на меня. Взгляд его я оценил как заданный самому себе вопрос: «И что это за мальчишка к нам приехал?»

— Николай, а это новый начальник, смена моя. Ты уж люби и жалуй, будь добр. А теперь сообрази нам что-нибудь перекусить…

Как только Горбунов вышел из комнаты, Юрченко вполголоса проговорил:

— Познакомитесь поближе, узнаете его. Он только с виду хмурый.

— Товарищ начальник, — обратился Горбунов к Юрченко, быстро накрыв на стол, — а наш гость, да нет, я не то говорю — начальник, одет-то не так, не по-казачьи. А вам сегодня к командиру полка надо. Полагается представить товарища. Не в таком же виде…

— Ладно, дядя Коля, мы первым делом перекусим, а потом что-нибудь сообразим.

«Сообразил» Юрченко то, что через полчаса на мне был его мундир, брюки, на голове кубанка, на ногах хромовые сапоги.

— Это напрокат. А завтра дядя Коля организует и получишь все свое довольствие. Ну как, теперь ничего?

В моем письме родителям есть такие слова:


«Добрый день, мои дорогие старички. Ну, первым делом поздравляю моего дорогого папку с днем рождения. Ведь тебе уже 62 годика! Старичок мой родной, крепко-крепко целую тебя. Вы, конечно, спросите обо мне. Это ясно. Ну что же, напишу, что можно. Ничего общего с той частью, где я был все время, я теперь не имею. Теперь я казак. — Осваиваю лошадку, шашку и т. д. Если бы вы сейчас посмотрели на меня, то не узнали бы. Черная бурка, кубанка, френч, на сапогах шпоры, шашка на боку. В общем, только усов не хватает до полной формы…»


Господи, каким же я был тогда мальчишкой!

Так началась моя служба в кавалерии, в казачьем Ку-бано-Черноморском 250-м полку 11-й имени Морозова дивизии. Юридически я находился на службе в Особом отделе дивизии, а к полку был прикомандирован, ко^ мандовать мной здесь не могли, но фактически — фактически я, конечно, был таким же офицером, как и мои товарищи в штабе, в эскадронах, батареях полка. Что, из другого теста я был леплен, что ли? Так я всегда считал.

Оружие мое, кстати говоря, составлял пистолет «ТТ». Впоследствии я обзавелся трофейным «парабеллумом». Это был прекрасный пистолет. Умел я стрелять из автомата, из противотанкового ружья, из пушки-сорокапятки.

Командир полка майор Шаповалов в тот вечер не скажу что произвел какое-то впечатление, ничего особенного в его внешности не было, в краткой беседе ничего для себя интересного я не отметил.

Через пару дней, введя меня в курс дела, Юрченко уехал, а я остался, так сказать, «молодым специалистом». За плечами — полтора месяца курсов и второпях перечисленные уезжающим Юрченко обязанности…

Верховую езду я не только должен, обязан был освоить в совершенстве, как год назад я освоил винтовку. Кроме служебных обязанностей в этом была, конечно, и личная необходимость. Не мог же я, начав службу в кавалерии, считать весь лошадиный род своим ненавистным врагом.

Вечерами, а они в ноябре длинные, мы с Горбуновым, которого с его согласия я стал звать просто дядей Колей, выезжали за околицу села. Тренировался я с упорством. Но надо сказать, что поначалу было ох как нелегко! По наследству от Юрченко мне достался рослый, крепкий серый конь с кличкой, заставлявшей задуматься: Разбой. Так вот этот Разбой, помимо прочего, отличался весьма крупной и жесткой рысью. А это, прямо скажем, дополнительные трудности. Но успокаивал я себя, потирая определенные места, известным суворовским: «Тяжело в учении — легко в бою…»

Казаки в четырех эскадронах, двух артиллерийских батареях и одной минометной, специальных взводах и подразделениях учились боевому искусству, пока теоретически, и я потихоньку стал присматриваться к тем людям, вместе с которыми в недалеком будущем придется воевать.

Однажды вечером, после наших «манежных» занятий, устроив Разбоя и Тумбу, а Тумбой звали лошадку дяди Коли, в сарае и задав им овса — а я, помимо всего прочего, должен был не только уметь сидеть в седле, но и ухаживать за своей «материальной частью», — придя домой и с аппетитом поужинав, разговорились с дядей Колей.

— Так ты из Оренбурга? Наша дивизия там и формировалась?

— Там. Поэтому я и попал в наш полк. Здесь много моих земляков. Даже если бы военкомат не направил, сам бы попросился.

— А почему именно в эту дивизию? Ну, можно понять кубанцев, донских казаков — у них казачество в крови испокон веку, а в Оренбурге-то какие казаки?

— Ну, во-первых, Урал недалеко. А вы слышали об уральских казаках?

Да кроме всего Прочего, было интересно послужить в такой дивизии, в таком полку, как наш 250-й. Вот что рассказал в тот вечер дядя Коля. — 250-й полк был сформирован впервые в середине 1919 года в Вышнем Волочке. Именовался он тогда 61-м кавполком и вошел в состав 11-й кавалерийской дивизии, которой командовал начдив Морозов. Боевое крещение полк получил осенью 1919 года в боях против Шкуро под Воронежем и Касторной. Полку довелось освобождать Валуйки, Горловку, Таганрог, Ростов, Майкоп. Весной 1920 года полк совершил тысячекилометровый переход на польский фронт и участвовал в освобождении Бердичева, Новоград-Волынского, Ровно, Дубно…

Такова вкратце была история полка, в котором довелось мне служить. Не все то, что рассказал дядя Коля в тот вечер, я привел на этой страничке. Многое из той истории я узнал позже, после войны, побывав в Луцке, где музей хранил боевые знамена нашего полка, знамена, пробитые осколками и пулями в годы Великой Отечественной.

А получилось так потому, что после окончания Отечественной войны наша дивизия из-под Праги была передислоцирована в Ровно, там вскоре была переформирована в мотомеханизированную, а затем и в ракетную. Знамена нашего полка по наследству были переданы в одно из подразделений этой дивизии. Мне довелось быть гостем в Луцке на открытии этого музея и еще раз коснуться знамени нашего полка.

Что-то сейчас там, в Луцке, в Ровно, в Дубно? Сохранились ли все те боевые, реликвии прошедших лет?..

* * *

Каково было положение на Воронежском фронте в те дни? В конце 1942 года обстановка способствовала переходу Красной армии в наступление прежде всего на южном крыле советско-германского фронта. Помимо прочего план наступления предусматривал разгром крупной стратегической группировки, оборонявшейся в верховьях Дона, западнее и южнее Воронежа. Это наступление вошло в историю Великой Отечественной войны под названием Острогожско-Россошанской операции. Ее цель состояла в освобождении важной железной дороги Воронеж — Миллерово, которая на участке Лиски — Кантемировка и Лиски — Валуйки еще находилась в руках врага.

Операция предусматривала нанесение трех ударов по сходящимся направлениям. С севера наносить удар должна была армия под командованием генерала К.С. Москаленко. Ей навстречу из района Новой Калитвы — танковая армия генерала П.С. Рыбалко. Они должны были сойтись в районе Алексеевки и, завершив окружение большой группировки противника, устроить «Сталинград на Дону».

Обеспечение действий танковой армии генерала Рыбалко было возложено на наш 7-й кавалерийский корпус, которым командовал генерал-майор СВ. Соколов.







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх