ГЛАВА IX. 1643 — 1644

Герцог Энгиенский. — Принц Анри Конде. — Шарлотта Монморанси. — Балет и Анри IV. — Последняя любовь Беарнца. — Король, переодетый в почтальона. — Гассион. — Лаферте-Сенсктер. — Дон Франческа Мело. — Битва при Рокруа.

Все эти великие перемены совершились в течение пяти дней. На шестой узнали о победе при Рокруа, предсказанной Луи XIII на смертном одре.

Да позволено нам будет сказать несколько слов о молодом победителе, который будет играть столь важную роль во всех общественных и частных делах времен регентства.

Герцог Энгиенский, который вскоре будет известен как великий Конде, был сыном Анри Бурбона, принца Конде, которого называли просто принцем. Этот принц был лицом довольно маловажным и известен более тем, что во время регентства Анны Австрийской пять или шесть раз продавал, по обстоятельствам, свою подчиненность. Его упрекали в двух недостатках: во-первых, в излишней скупости, во-вторых, в недостатке храбрости. На эти два обвинения он отвечал, что маркиз Ростан был еще скупее, а герцог Ван-дом еще трусливее — лучшего оправдания он не находил. Принц был обвиняем, кроме того, в пороке, довольно общем для эпохи — после десяти лет супружества с прекрасной Шарлоттой Монморанси он не имел еще детей, однако, к счастью для Франции, был посажен в Венсенский замок. Мы знаем уже, что жена его последовала за ним и что во время этого заточения родились герцогиня Лонгвиль и герцог Энгиенский.

Шарлотта Монморанси была в пятнадцать лет так хороша собой, что Анри IV влюбился в нее до безумия, и даже думали, что она стала причиной войны, которую король перед тем как его убили намеревался начать во Фландрии. Бассомпьер был также влюблен в нее страстно. В своих записках он, между прочим, говорит: «На всем свете не было такой красоты, такой очаровательной грации и такого совершенства, какими обладала девица Шарлотта Монморанси». Бассомпьер даже хотел на ней жениться, но Анри IV просил его отказаться от этого брака. Бедный король, которому было 55 лет, был влюблен, как юноша. И вот каким образом пробудилась в нем эта страсть.

Это случилось в начале 1609 года. Королева Мария Медичи вознамерилась устроить у себя домашний балет, участвовать в котором пригласила красивейших особ двора, и, следовательно, в их числе находилась принцесса Монморанси, которой тогда было около четырнадцати лет. Однако, по случаю этого балета король и королева сильно поссорились, так как Анри IV хотел, чтобы в нем участвовала г-жа де Море, но королева этому воспротивилась. С другой стороны, королева хотела, чтобы в балете танцевала г-жа Вердеронн, а король решительно на это не соглашался.

Каждый имел на то свои причины, однако Мария Медичи, упрямая и настойчивая в своих желаниях, настояла на своем. Побежденный капризами своей супруги, Анри IV вздумал отомстить ей тем, что решил не присутствовать на репетициях этого противного балета. Тем не менее репетиции шли своим порядком, и так как на репетицию надобно было проходить мимо кабинета короля, то он велел крепко запирать двери, чтобы даже не видеть актеров несчастного праздника.

В один прекрасный день, когда забыли принять указанную предосторожность, король услышал шум в коридоре и верный своему мщению с поспешностью подошел к дверям, чтобы затворить их. На беду влюбчивого беарнца, по коридору в это время проходила м-ль Монморанси. Анри IV остолбенел от такого совершенства и, забыв данную клятву, подобно тому как он забывал множество других клятв, гораздо более важных, не запер дверей, но после некоторой нерешительности побежал вослед за хорошенькой принцессой и явился на репетицию. Между тем, хорошенькие актрисы, повторявшие свои роли в балетных костюмах, заняли свои места. Они были одеты нимфами и танцевали, держа в руках позолоченные стрелы. В то время как Анри IV показался в дверях, принцесса Монморанси, случайно, первой вышла к нему навстречу и подняла свою стрелу таким грациозным движением, что король был поражен в самое сердце.

С того времени дверь кабинета Анри IV не запиралась и его величество, которому теперь было все равно, будет г-жа Море участвовать в балете или нет, дозволил королеве делать все, что она хочет. Тогда-то Анри IV упросил Бассомпьера отказаться от супружества с прекрасной Шарлоттой и вознамерился выдать ее за принца, на которого мог бы впоследствии рассчитывать.

Принц, разумеется, с радостью согласился на такую женитьбу, поскольку имел тогда не более 10 000 ливров дохода. Коннетабль Монморанси, который счел великой честью породниться с принцем крови, назначил в приданое своей дочери 100 000 экю, а король, со своей стороны, подарил молодым имения, некогда конфискованные у герцога Монморанси. Таким образом земли Шантильи, Монморанси, Экуан и Валери перешли во владение дома Конде. Король думал, что принц не будет ревнивым мужем, а вышло наоборот — он держал красавицу-жену взаперти и так смотрел за ней, что влюбленному беарнцу не было возможности даже увидеть ее. Однажды, впрочем, убежденная письмом короля и соглашаясь на неоднократные просьбы она показалась ему вечером в окне с распущенными волосами между двумя факелами. Шарлотта была так прекрасна в своем неглиже, что Анри IV от удовольствия сделалось дурно, а она воскликнула:

— Господи! Неужели бедный король совсем сошел с ума!

Но это еще не псе. Король хотел иметь ее портрет и поручил Фердинанду, одному из лучших художников, сделать его. Бассомпьер, сделавшись наперсником короля с того времени как перестал быть соперником, ждал, пока художник окончит работу, и как только портрет был готов, понес его королю со всей поспешностью, так что из опасения, как бы краски не стерлись за недостатком лака, портрет натерли свежим коровьим маслом. Портрет весьма неплохо переда-па л оригинал, и Анри IV при получении его от радости наделал много глупостей, не свойственных ни летам его, пи положению.

Но неожиданное несчастье постигло запоздалую любовь короля. Однажды ему сказали, что принц, сделавшись еще ревнивее, увез жену в замок Мюре, расположенный близ Суассона. Король пришел в отчаяние и стал еще более энергично преследовать принцессу, всячески стараясь увидеться с ней наедине. Однажды он узнал, что де Треньи, сосед принца Конде по замку Мюре, пригласил принца и принцессу на обед. Анри тотчас переоделся почтальоном, залепил один глаз пластырем и поскакал на лошади на ту дорогу, по которой они должны были ехать, успев вовремя. Хотя принц не обратил внимания на почтальона, прекрасная Шарлотта тотчас узнала короля.

Однако принц узнал об этой новой выходке монарха и усилил присмотр за женой. Тогда принцесса, побуждаемая своими родственниками, а в особенности отцом, коннетаблем, решилась подписать прошение о разводе. Узнав об этом и не желая возвращать приданое, принц уехал с женой в Брюссель. Но и здесь супруги не избежали преследования — маркиз Кевр, посланник в Нидерландах, получил приказание похитить прекрасную Шарлотту; уведомленный вовремя, принц отправился в Милан.

В это время, собираясь в поход, Анри IV был убит, и принц возвратился в Париж, однако Мария Медичи, устав от его беспрестанных интриг, в одно прекрасное утро велела Теминю арестовать его и отправить в Венсенн. Он находился в заточении три года и, к общему удивлению, принцесса добровольно последовала за своим мужем в тюрьму. Мы уже говорили, что во время заточения у принцессы родились дочь и сын, который получил титул герцога Энгиенского.

Этот молодой человек, был столь же храбр и неустрашим, сколь отец его труслив, и хотя а битве при Рокруа ему было не более 22 лет, он уже пользовался большим уважением в войске.

Под его начальством служили Гассион, Лаферте-Сенсктер, л’Опиталь, д’Эспенан и Сиро де Вито. Гассион, который был впоследствии маршалом Франции, умер холостым, говоря, что жизнь человеческая не стоит того, чтобы передавать ее другому. Это был один из храбрейших офицеров, и Ришелье называл его не иначе как «Война». Генерал дон Франческо Мелло дал ему более поэтическое имя — «Лев Франции».

Лаферте-Сенектер был внуком того самого Франсуа Сенектера, который защищал Мец в то время как Карл IV его осаждал, и которому герцог де Гиз, запертый вместе с ним в Меце, посвятил следующий куплет:


Да, Сенектер в войне бывал.

Он в Мец со шпагою въезжал,

Но шпагу он не обнажал.


Маршал л’Опиталь был тем самым дю Галлье, братом Витри, который убил маршала д’Анкра и о котором Лозьер, младший брат Теминя, открыто говорил: «Не поручат ли и мне убить кого-нибудь изменнически, чтобы попасть в маршалы Франции подобно Витри?» д’Эспенан и Сиро были храбрыми воинами, неоднократно доказавшими свое мужество.

Неприятельская армия под командой дона Франческо Мелло, в подчинении которого были генерал Бек и граф Фуэнте, состояла из 28 000 человек. Под командой герцога Энгиенского было 15 000 пехоты и 7000 конницы.

За два дня до сражения герцог вместе с известием о смерти короля получил приказание не начинать никакого решительного дела. Но молодой генерал мало думал, об этом приказании, так как Франческо Мелло объявил, что возьмет Рокруа в три дня, а через неделю явится под стенами Парижа. Герцог Энгиенский поспешил преградить ему путь.

Рокруа лежит в долине, окруженной лесом и болотом, куда нельзя вступить иначе, как через длинные и затруднительные проходы, исключая движение со стороны Шампани, где надо было бы пройти четверть лье лесом и пустошами. Эта долина, пересеченная ручьем, может вместить две армии до 30 000 каждая, но надо было добраться до долины.

А Франческо Мелло занял в ней выгодную позицию и имел в своих руках все проходы, к ней ведущие.

Накануне собрался военный совет. Маршал л’Опиталь, которого назначили ментором молодого генерала, вместе с Лаферте-Сенектером и д’Эспенаном был того мнения, что нужно ограничиться введением в крепость подкрепления, но Гассион и Сиро высказались за принуждение неприятеля снять осаду, с чем согласился и герцог. Решено было взять силой главный проход, который ведет в долину.

18 мая герцог Энгиенский выстроил войска в две линии, взял на себя командование первой, вторую поручил маршалу л’Опиталю, Гассиона сделал начальником авангарда, Сиро — резерва.

На рассвете французская армия появилась на входе в дефиле, который Гассион нашел плохо оберегаемым неприятелем. Дон Франческо не ожидал такого смелого наступления, и дефиле после незначительного сопротивления было взято. Французы вошли в долину, где герцог Энгиенский тотчас расположил их к битве на холме, примкнув правое крыло к лесу, а левое к болоту. Против французской армии также на небольшом возвышении, стояла испанская армия; армии были разделены небольшой лощиной, которая была опасной для той армии, которая решится на нападение.

Увидев французскую армию, дон Франческо послал генералу Беку, командовавшему шеститысячным корпусом, стоявшим в одном переходе от лагеря, приказание — не теряя времени идти к нему на помощь.

Главнокомандующий испанскими войсками выстроил свою армию в том же порядке, что и французы. Сам принял командование правым крылом, левое предоставил герцогу Альбукерку, а старику-генералу Фуэнте поручил начальство над старой испанской пехотой, чья храбрость и мужество были известны по всей Европе. Эта пехотная дивизия составляла резерв испанской армии; граф Фуэнте, восьмидесятилетний подагрик, не мог уже сидеть на лошади и его носили на носилках.

В шесть часов вечера французы окончили свои перестроения, и тотчас началась сильная канонада, которая очень вредила французам, ибо неприятельская артиллерия превосходила числом орудий и занимала лучшую позицию. Тогда герцог Энгиенский приказал идти в атаку, но в это время неожиданное обстоятельство заставило герцога обратить внимание в другую сторону.

Лаферте-Сенектер, командовавший левым крылом под началом маршала л’Опиталя, видя, что сражение начинается, хотел воспользоваться отлучкой последнего — л’Опиталь был вызван к герцогу за приказаниями, — чтобы приобрести одному славу освободителя Рокруа, перед которым он находился. Итак, вместо того, чтобы ожидать распоряжений, он со своей кавалерией и пятью батальонами пехоты перешел болото и подступил к городу, открыв неприятелю левое крыло, так что испанцы получили возможность окружить остальную часть французской армии. Франческо Мелло как искусный генерал немедленно воспользовался ошибкой противника — он двинул вперед всю свою линию, чтобы отрезать Лаферте-Сенектера и его кавалерию от прочей армии, но герцог Энгиенский в одну минуту все увидел и, заметив ошибку Лаферте-Сенектера, тотчас остановил свои колонны.

Лаферте-Сенектер получил приказание возвратиться на свое место, которое он столь безрассудно оставил. Лаферте заслуживал строгого наказания за самовольство, но поскольку большой беды не случилось, он отделался лишь строгим выговором и, признав ошибку, поклялся поправить ее на другой день, хотя бы это стоило ему жизни.

Весь оставшийся день обе армии простояли в принятой ими позиции, чтобы на следующий день быть готовыми к сражению. Каждый спал с оружием в руках, а на следующее утро герцог Энгиенский, который, без сомнения, лег поздно, спал таким крепким сном, что его с трудом разбудили.

Плутарх рассказывает подобное об Александре Македонском. Победители при Арбеллах и Рокруа были почти в одних летах, а в таком раннем возрасте сон, после некоторой усталости, есть первая потребность.

Проснувшись, герцог тотчас сел на коня. Перемены в позициях не было, он узнал лишь, что дон Франческо ночью поставил засаду из 1000 человек мушкетеров в лесу, простиравшемся до разделявшей армии лощины. Герцог понял, что мушкетеры поставлены в лесу для того, чтобы во время сражения ударить во фланг французам, и приказал идти на них; испанцы в одну минуту разбежались, оставив в руках французов множество пленных и оружия. Тогда герцог приказал Гассиону пройти через лес с пехотой правого крыла, а сам с кавалерией, разгоряченной первой победой, хотел атаковать с фронта тех, на которых Гассион должен был напасть с фланга.

Герцог Альбукерк, командовавший левым крылом, не зная, что мушкетеры в лесу потерпели поражение, спокойно ожидал, когда они начнут атаку. Каково же было его удивление, когда он увидел, что французская кавалерия, предводительствуемая самим герцогом Энгиенским, идет на него в стройном порядке. Одновременно герцог Альбукерк увидел и фланговую атаку Гассиона; отрядив немедленно восемь эскадронов против Гассиона, он с остальными войсками твердо ожидал принца. Но двойное нападение было произведено так энергично, что пехота его была разбита кавалерией герцога Энгиенского, а кавалерия отражена пехотой Гассиона. Герцог Альбукерк употребил псе средства чтобы собрать своих воинов, но испанцы обратились в бегство, преследуемые кавалерией и поражаемые пулями пехоты.

На правом крыле победа французов была решительной, но не то было на левом, где испанцы на рапных сражались с французами. Маршал л’Опиталь повел свою кавалерию галопом, так что в самый момент нападения на неприятеля лошади были измучены и ряды расстроены, поэтому дону Франческо стоило сделать только один шаг вперед, чтобы заставить французов отступить. Испанская кавалерия, ободренная успехом, бросилась на пехоту Лаферте-Сепектера и произвела в ее рядах большой беспорядок. Мелло воспользовался этим и в свою очередь, под личным своим командованием, атаковал ее с такой силой, что Лаферте, пораженный двумя пулями, был взят в плен со всей своей артиллерией. В то же время маршал л‘Опиталь, собравший снова свою кавалерию, был ранен пулей, которая раздробила ему руку. Видя во всем неудачи и не зная о победе герцога Энгиенского, офицеры французской армии стали смотреть на сражение как па потерянное и предложили Сиро де Вито начать отступление. Однако Сиро отвечал:

— Вы ошибаетесь, господа, сражение не проиграно — неприятель не имел еще дела с Сиро и его товарищами! — И вместо того, чтобы бить отбой, он скомандовал «Вперед!» и бросился со своим резервом на неприятеля. Мелло, считая себя уже победителем, вдруг увидел, к крайнему своему удивлению, живую стену. Одновременно герцог Энгиенский, узнав, что левое его крыло почти разбито, поспешил со своей кавалерией на помощь и с криками «Франция! Франция!» напал на Мелло с тыла.

Испанский полководец, теснимый с двух сторон, сделался жертвой собственной победы. Будучи атакован с фронта генералом Сиро, принцем, ударившим как молния, и с фланга Гассионом, который, видя, что левое крыло испанцев разбито совершенно, двинулся, чтобы разбить и правое, Мелло был вынужден не только кинуть взятых в плен французов и их артиллерию, но и оставить в руках неприятеля часть своей артиллерии. Войско испанцев бросилось в бегство, и сам дон Франческо Мелло, наконец, последовал за ними.

У испанцев оставался резерв, эта старая и страшная пехота, которая раздвигалась, чтобы дать действовать артиллерии, и потом опять смыкалась перед ней. В этом резерве было 6000 человек и 18 орудий. Надо было разбить этот резерв прежде, нежели Альбукерк устроит правое крыло, а Мелло левое, и особенно, прежде чем подойдет генерал Бек со своим корпусом. Поэтому принц, вместо того чтобы преследовать беглецов, соединил все свои силы против пехоты резерва, которая, стоя неподвижно и угрюмо, как живой редут, не принимала еще никакого участия в сражении.

Гассион с частью кавалерии был послан, чтобы воспрепятствовать Беку прийти на поле сражения, а принц со всем своим остальным войском, идя в первой линии со шпагой в руке, бросился на испанскую пехоту. Генерал Фуэнте, дав принцу подойти к себе на расстояние пятидесяти шагов, вдруг дал команду расступиться, 18 орудий дали залп и произвели страшное опустошение во французских рядах, которые в беспорядке отступали. По команде принца, при виде его хладнокровия, атакующая колонна опять выстроилась и вторично бросилась в атаку, но была отражена тем же залпом из орудий. Три раза французы бросались на испанскую пехоту и на третий раз завязался рукопашный бой. Тогда предоставленная себе, лишенная поддержки артиллерии, атакуемая со всех сторон, сомкнутая до сих пор масса начала рассыпаться и вскоре, сбитая с позиции, она рассеялась, оставив на поле битвы 2000 убитыми, в том числе старого генерала Фуэнте, который, весь покрытый ранами, упал со своих носилок.

В это время возвратился Гассион — генерал Бек не дождался его и отступил с остальным войском. Он подскакал во главе своей кавалерии к принцу Энгиенскому и спросил, нет ли еще какого дела. Однако, оставалось только сосчитать убитых и собрать пленных. Принц обнял Гассиона, который так хорошо ему содействовал, и обещал ему маршальский жезл.

Число убитых испанцев достигало 9000, в плен было взято около 7000; кроме того, французы завладели 24 пушками и 30 знаменами.

Сам дон Франческо Мелло был взят в плен, но ему удалось убежать. Убегая, он оставил в руках преследователей свой маршальский жезл, который был принесен герцогу Энгиенскому в то время, как он, сидя на лошади и держа в руках шляпу, смотрел на труп старого графа Фуэнте, покрытый одиннадцатью ранами.

После некоторого размышления герцог сказал:

— Если бы я не победил, я бы желал умереть такой же благородной смертью, как тот, кого я вижу перед собой мертвым!

На другой день герцог Энгиенский вступил в Рокруа.

Слух о неожиданном успехе герцога Энгиенского скоро распространился по Парижу. Победа, предсказанная за пять дней на смертном одре королем и выигранная в тот самый день, когда Луи XIII опустили в могилу, казалась парижанам даром Промысла Божьего. Поэтому Франция, встречая зарю нового царствования, гордилась и радовалась этой победе. Королева, страдания которой были всем известны и которой все желали счастья в будущем, была приветствуема восклицаниями народа повсюду, где бы ни показывалась, и Гонди — этот вечно ничем не довольный человек — подойдя к ней, сказал:

— В это время неприлично ни одному благородному человеку быть не в ладах с двором.

Но принцы с неудовольствием смотрели на то высокое положение, которое занял Мазарини при королеве-регентше.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх