ГЛАВА X. 1643 — 1644

Положение Анны Австрийской. — Возвращение из ссылки. — Выходка г-жи де Шеврез. — Принцесса Конде. — Великодушие кардинала Мазарини. — Г-жа д'Отфор. — Неудовольствие возрастает. — Герцог де Бофор. — Партия Важных. — Два письма. — Ссора между герцогиней де Монбазон и принцессой Конде. — Удовлетворение. — Немилость к г-же де Шеврез. — Заговор против Мазарини. — Арест герцога де Бофора. — Бегство г-жи де Шеврез. — Г-жа д'Отфор и королева. — Конец интриг Важных.

Хотя королева Анна Австрийская наследовала власть естественным порядком вещей, она находилась в несколько ложном положении как всякий угнетенный, угнетение которого вдруг прекращается, уступая место почти неограниченной власти. Те, кто страдал из-за нее, а их было много, полагали, что если они разделяли ее угнетение, то имеют теперь право разделить ее власть. Но вознаграждение требовательных друзей должно было произвести большое замешательство в политике, которая не вдруг изменяется с лицами. Правительственная машина, заведенная кардиналом Ришелье, действовала при Луи XIII так же, как и при жизни кардинала, и при Анне Австрийской должна была, хотя бы поначалу, идти так же.

По обыкновению, все достигшие власти с помощью какой-нибудь партии, должны прежде всего рассориться с этой партией — так велики бывают их требования. Доказательством тому служат Октавиан, Анри IV и Луи-Филипп. Вот почему неблагодарность составляет королевскую добродетель.

Впрочем, положение Анны Австрийской не было совсем таково, как положение этих великих основателей династий: Октавиан основал империю, Анри IV заменил угасший род, а Луи-Филипп отстранил династию, которая устарела, истощилась, но продолжала существовать. Анна Австрийская просто наследовала власть, не сделав, собственно, никакого усилия, чтобы достигнуть того, чем она была, и никто ей в этом не содействовал. Следовательно, она должна была просто вознаградить своих приверженцев за личную к ней привязанность.

Изгнанная Ришелье, г-жа д'Отфор была вызвана из ссылки и снова получила звание статс-дамы королевы. Маркиза Сенессей, жившая подобно г-же д’Отфор в изгнании, возвратилась ко двору и снова заняла свое почетное место. Лапорт, сидевший за королеву в тюрьме и освобожденный по ее просьбе в тот самый день, когда де Шавиньи известил короля о ее беременности, но остававшийся изгнанником в Сомюре, был призван в Париж и сделан первым камердинером юного короля. Наконец, г-жа де Шеврез, которую декларацией Луи XIII не велено было пускать в королевство во все время ведения войны и даже после заключения мира, получила извещение, что запрещения сняты и она может возвратиться во Францию.

Только маркиз Шатонеф был обижен. Десять лет он содержался арестантом в Ангулеме за участие в заговоре королевы и герцога Орлеанского, но вместо того, чтобы с торжеством возвратиться ко двору, как все ожидали, он лишь получил позволение удалиться в один из своих загородных домов, какой он выберет по своему желанию. Люди непроницательные дивились этому полувозвращению, но знавшие более тотчас вспомнили, что маркиз Шатонеф был председателем комиссии, которая осудила герцога Монморанси на смерть, и что Монморанси был шурином принцу и дядей герцогу Энгиенскому. Следовательно, в то время как принц уступал свои права королеве, а герцог Энгиенский спас Францию при Рокруа, нельзя было поставить их лицом к лицу с человеком, который способствовал отсечению на эшафоте головы их родственника.

Великие несправедливости всегда имеют какую-нибудь причину, которая, как бы маловажна ни была, достаточно их оправдывает. И потому была минута, как всегда в начале царствования, в которую все были почти довольны, и в которую благоразумные, вместо того, чтобы гадать о будущем, ожидали дальнейшего. Возвращение г-жи де Шеврез особенно выказало характер королевы.

Фаворитку ожидали со дня на день. Двадцать лет она была другом королевы, десять лет — преследуема за нее. Изгнанная из Франции под угрозой тюрьмы, она убежала переодетая в мужское платье, которое, нужно заметить, ока носила с таким же вкусом, как и женское, и подобно Ганнибалу, искавшему повсюду врагов Риму, она искала во всех европейских государствах врагов кардиналу Ришелье.

Приезд г-жи де Шеврез наделал много шума. Она выехала из Брюсселя в сопровождении двадцати карет и въехала во Францию с торжеством, как королева. Вспоминая, конечно, свое прежнее влияние на Анну Австрийскую в дни ее любовных похождений и несчастий, она воображала себя единственной и настоящей правительницей Франции и потому, в радостном расположении духа, спешила возвратиться в Париж. За три дня до приезда в столицу она была встречена принцем Марсильяком, который явился в намерении предупредить ее насчет положения дел.

— Королева, — сказал он, — сделалась серьезной и набожной, она не та, что была прежде, поэтому подумайте о том, как сочетать ваше поведение с известием, которое я счел долгом сообщить вам.

— Хорошо, — отвечала г-жа де Шеврез как женщина, твердо уверенная в себе, и продолжала свой путь не останавливаясь. Проездом через Санли она захватила с собой мужа и приехала в Лувр.

Королева тотчас ее приняла и, по-видимому, виделась с ней с большим удовольствием, но этот прием, в котором все заметили некоторую принужденность, был далеко не таков, какого ожидала г-жа де Шеврез. Кроме того, что королева, как и говорил принц Марсильяк, была серьезна и набожна, при ней находилась принцесса Шарлотта Монморанси, прежняя соперница г-жи де Шеврез, которая в свои пятьдесят с лишком лет не сделалась нисколько снисходительнее к другим и которая заранее наговорила ее величеству на старинную подругу, остававшуюся, как говорит г-жа Моттвиль, при том же расположении к кокетству и тщеславию, которые составляют дурную сторону сорокапятилетнего возраста.

Как и вообще все изгнанники, г-жа де Шеврез, возвратясь во Францию, забыла о времени и полагала найти все в том же виде, как было прежде. На самом же деле изменились не только личные, но и политические пристрастия королевы: первые — от влияния людей, вторые — от влияния событий. Г-жа де Шеврез знала любовь Анны Австрийской к ее брату, любовь не лишенную, быть может, политического интереса, и ее глубокую преданность Испании, которой она не раз готова была жертвовать благом Франции. Но Анна Австрийская не была более той бессильной и гонимой женщиной, которая участвовала в заговорах герцога Орлеанского, теперь она — мать короля, регентша Франции. Чтобы быть доброй сестрой, ей нужно было стать дурной матерью, чтобы остаться испанкой, надо было стать дурной француженкой.

Г-жа де Шеврез не знала этой истины и потому осталась недовольной приемом королевы, не понимая, что по сношениям своим с Фландрией, Лотарингией и Испанией она сделалась в свою очередь врагом государства. Но если г-жа де Шеврез вела свою политику открыто, то теперь она имела дело с человеком совершенно противоположных правил. В тот самый день, как она была принята королевой — через два часа после того, как она от нее вышла — ей доложили, что кардинал Мазарини желает ее видеть. Это ободрило г-жу де Шеврез — если министр первым делает ей визит, значит она не утратила своего могущества; если он является к ней с поклоном, значит он нуждается в ее помощи. И г-жа де Шеврез приняла бывшего слугу кардинала Бентиволио с важностью королевы.

Мазарини вошел в комнату, вежливо и почтительно поклонился г-же де Шеврез и во все время разговора был неимоверно любезен. Узнав о ее приезде, он тотчас поспешил, как он сам выразился, исполнить свой долг и засвидетельствовать ей свое почтение. Мало того, он знает, что г-же де Шеврез после столь дорогой и продолжительной поездки нужны деньги, и поэтому он принес ей 50 000 золотых экю, которые просит принять в виде займа.

Г-жа де Шеврез при такой услужливости со стороны Мазарини еще более уверилась в своем могуществе и, сделав горничной знак удалиться, объявила кардиналу, что примет эти деньги только на известных условиях — она желала знать, до какой степени она имеет значение. Хитрый итальянец согласился их выслушать, будучи уверен, что всегда сможет остановить ее, если захочет. Г-жа де Шеврез потребовала удовлетворить герцога Вандома, возвратив ему управление Бретанью.

Мазарини отвечал, что Бретань нельзя отнять у маршала Ла Мейльере, которому ее отдал кардинал Ришелье, но взамен может предложить Вандому управление Адмиралтейством, отняв его у Брезе, которого не так опасно обидеть, как маршала.

Министр показал свою готовность служить, против этого ничего нельзя было возразить и г-жа де Шеврез выразила свое удовольствие. Потом она потребовала, чтобы герцогу д’Эпернону возвратили звание генерал-инспектора пехоты и наместничество в Гиени. Инспекторство было в распоряжении Мазарини, и он тотчас же согласился возвратить его; что же касается наместничества, то несмотря на то, что губернатором ее уже был граф д'Аркур, министр обещал сделать все от него зависящее, чтобы убедить графа отказаться от этого звания.

Ободренная двумя уступками Мазарини, г-жа де Шеврез приступила к более серьезному делу, состоящему в том, чтобы отнять у Сегье его звание канцлера и отдать это звание маркизу Шатонефу. Но тут кончилась услужливость кардинала. Мы сказали уже что препятствовало маркизу Шатонефу возвратиться ко двору, тем не менее Мазарини обещал г-же де Шеврез употребить все свое влияние и убедить королеву исполнить это требование, как он обещал исполнить два первых. Однако после этого Мазарини увидел в г-же де Шеврез своего будущего врага.

В продолжение некоторого времени г-жа де Шеврез могла еще обманываться относительно доброго отношения к себе министра, но, не зная об искренней дружбе, которая существовала между королевой и Мазарини, она никогда не упускала случая каждый раз как виделась с королевой сказать острое словцо насчет кардинала. Поэтому королева стала все более чувствовать к ней неприязнь. А так как, с другой стороны, герцог Вандом тщетно просил, чтобы при Адмиралтействе, которое ему было отдано, осталось также и право оснастки кораблей, которое от него отделили, так как потом граф д'Аркур не захотел уступить в пользу герцога д’Эпернона губернаторства и, наконец, министр ясно сказал, что просимое, для маркиза Шатонефа невозможно, то г-жа де Шеврез решилась искать себе опоры в герцоге де Бофоре. Когда же последний обещал содействовать ее интересам, то она посчитала себя достаточно сильной, чтобы сделаться главой партии и открыто объявить себя врагом Мазарини.

Со своей стороны г-жа д’Отфор, которую после г-жи де Шеврез королева более всего любила и которой она в день провозглашения регентшей написала собственной рукой: «Приезжайте, мой любезный друг, я умираю от нетерпения обнять Вас», пользовалась не большим расположением. Д'Отфор воображала, что никогда не лишится благосклонности Анны Австрийской, благосклонности, которую она приобрела потерей милостей к себе короля, и потому, по самонадеянности или по гордости, она не боялась того подводного камня, от столкновения с которым погибло столько счастливцев, и, порицая выбор, сделанный королевой, смело высказывала свои мнения о кардинале. Тогда регентша дала ей знать через Берингена и девицу де Бомон, что она должна перестать говорить худо о кардинале, поскольку это все равно, что злословить саму королеву, которая его избрала.

Между тем, ко двору приехал человек, который также мог иметь право требовать благорасположения королевы по причине опасности, которой из-за нее подвергался. Это был друг Сен-Мара, тот самый Фонтрайль, который бежал под предлогом, что не хочет терять свою голову не потому, что он ее жалеет, но потому, что когда ее отрубят, то, смотря на него спереди, все будут видеть его горб, который, по милости головы, нельзя было видеть иначе, как смотря на него сзади. Но против своего ожидания Фонтрайль был встречен холодно — королева только позднее вспомнила, что он был тем самым человеком, который секретно был послан в Мадрид для подписания договора, отдававшего Францию во власть Испании. Фонтрайль рассчитывал на влияние герцога Орлеанского, но герцог, который не совсем еще опомнился от своей борьбы с кардиналом Ришелье, держался со своим новым фаворитом аббатом Ла Ривьером в стороне и, как казалось в то время, отошел от политических интриг.

С другой стороны, два человека, игравшие такую важную роль во время Луи XIII и которым за их услуги кардинал Мазарини обещал оставить их должности, неожиданно впали в немилость. Мы говорим о де Шавиньи и Бути лье.

Просим читателей вспомнить о том вечере, когда Беринген пришел к Мазарини, игравшему в карты с де Шавиньи у командора Сувре, объявить, что королева делает его споим первым министром. Мазарини, несмотря па дружеские условия, заключенные им с де Шавиньи, принял, как мы видели, предложение Берингена, не заботясь, по-видимому, о выгодах своего товарища. Де Шавиньи напомни.'., с упреком кардиналу о взаимных обязательствах, по Мазарини защищал себя слабо, что произвело между ними отчуждение. В скором времени де Шавиньи узнал, что должность Бутилье, его отца, управлявшего министерством финансов, была по желанию Мазарини отдана Байелю и д'Аво. Тогда он не захотел более оставаться под влиянием человека, предавшего старую дружбу, и подал прошение об отставке, которое и было принято. Далее де Шавиньи с разрешения регентши продал свою должность Бриенну, который и занял его место в Совете в качестве статс-секретаря.

Все эти недовольные лица, начиная с г-жи д’Отфор и кончая де Шавиньи, столпились около герцога де Бофора, который с того времени, как королева назвала его «самым честным человеком королевства» и вверила охрану Луи XIV и его брата, возмечтал о будущем своем положении, но лишился его в пользу принца Конде. К тому же, герцог де Бофор был влюблен в тещу г-жи де Шеврез, г-жу Монбазон, которая была и моложе, и красивее своей невестки: наконец, мы помним, что герцог Бофор обещал г-же де Шеврез не отделять ее интересов от своих.

Скажем несколько слов об этом руководителе партии, игравшем столь важную роль во время Фронды и достигшем такой популярности, что история сохранила за ним прозвище «базарного короля», данного ему парижанами.

Франсуа Вандом, герцог де Бофор, второй сын Сезара герцога Вандома, незаконного сына Анри IV и Габриэль д’Эстре, был красивым, даже женоподобным молодым человеком, походившим со своими длинными белокурыми волосами скорее на англичанина. Бесконечно храбрый и всегда готовый на самые отважные предприятия, но без настоящего воспитания и грубый в речах, он имел все качества, противоположные герцогу Орлеанскому, который будучи весьма учен и красноречив, никогда не отваживался ни на какие предприятия, а если и решался на них, то действовал трусливо. Поэтому на счет этих двух принцев были сочинены следующие стихи:


Бофор в сраженьи ужасает,

Его боится в битве всяк:

Когда ж о чем-то рассуждает,

То смысла не ищи никак.

Бофор, умевший средь сражении

Столь славу громкую стяжать,

Уж лучше пусто без рассуждений

Изволит шпагу обнажать.

Коль нам полезным быть желает,

Пусть не надеется па речь;

Сим даром он не обладает,

Возьмется лучше пусть за меч.

Когда Гастон наш рассуждает,

Не затрудняется в словах.

Зачем Бофор умом хромает?

Зачем Гастон труслив в боях?


Скажем более, часто в разговоре герцог де Бофор употреблял одно слово вместо другого — об одном человеке, получившем контузию, он сказал «конфузил»; однажды, встретив г-жу Гриньан в трауре, он сказал об этом: «Я видел сегодня г-жу Гриньан, она имела очень печальный вид», но вместо lugubre (печальный), он сказал lubrique (похотливый). Поэтому и г-жа Гриньан, со своей стороны, описывая одного немецкого вельможу, заметила: «Он очень похож на герцога де Бофора, только лучше его говорит по-французски».

С каждым днем партия, не сговариваясь признавшая герцога де Бофора своим главой и состоявшая, как говорил позднее кардинал Рец, «из четырех или пяти меланхоликов, которые думали только о глупостях», все более усиливалась. Де Бофор ничем не пренебрегал, чтобы заставить о себе думать, как об умном и опытном заговорщике. «Совещания производились не к месту», пишет все тот же кардинал Рец, а «свидания назначались без цели», даже охоты имели нечто таинственное. Пo этой причине народ, почти всегда точный в своих выражениях, назвал заговорщиков «партией Важных». Недоставало только случая, чтобы этой партии можно было показать себя, и случай не замедлил представиться. Однажды вечером, когда у г-жи Монбазон собралось много гостей, в числе которых имелось несколько важных лиц, служанка, проходя через зал, нашла на полу два письма, которые тотчас отнесла своей госпоже. Письма имели любовное содержание, но не были подписаны. С их содержанием нас знакомит в своих записках принцесса Монпансье.

I

«Я более сожалела о Вашей перемене в отношении ко мне, если бы считала себя недостойной продолжения нашей любви. Признаюсь, что пока я считала любовь Вашу истинной и пламенной, моя любовь приносила Вам в жертву все, чего Вы желали, теперь не ожидайте от меня ничего более, кроме почтения, которым я буду обязана Вашей скромности. Я слишком горда, чтобы разделять страсть, которой Вы так часто клялись.., и в наказание за небрежность, которую Вы оказывали нашим свиданиям, я прерываю с Вами всякие отношения. Прошу Вас не приходить ко мне более, поскольку я не имею более власти от Вас этою требовать!»

II

«Что же Вы думаете после столь продолжительного молчания? Разве Вы не знаете, что та самая гордость, которая сделала меня чувствительной к нашей прошедшей любви, запрещает мне сносить ее притворное продолжение? Вы говорите, что мои подозрения и мое неровное с Вами обращение делают Вас несчастным человеком. Уверяю Вас, что я нисколько этому не верю, хотя и не могу отрицать того, что Вы истинно меня любили, равно как и Вы должны сознаться, что достойно вознаграждены за то моим к Вам уважением. В этом отношении мы оба правы, и я останусь к Вам столь же благосклонной впоследствии, если Ваше отношение будет соответствовать моим намерениям. Вы найдете их не слишком неосновательными, если действительно питаете ко мне страсть, и препятствия видеть меня еще более усилят ее, вместо того, чтобы ослабить. Я страдаю от того, что невольно люблю, а Вы — от того, что слишком любите. Если верить Вам, то мы переменимся: я найду спокойствие, исполняя свою обязанность, а Вы должны перестать меня любить, чтобы сделаться свободным. Я не обращаю внимания на то, что забываю, как Вы провели со мной зиму и что я говорю с Вами также откровенно, как я это делала прежде. Надеюсь, что и для Вас это будет хорошо и что я не буду сожалеть о том, что решила об этом более не думать. Я не буду выходить из дома три или четыре дня подряд, и меня можно будет видеть только вечером, вы знаете, почему».

Письма не оставляли сомнений в том, в каких отношениях состояли адресат и адресант; впрочем, они не были подписаны. Прочитав письма, г-жа Монбазон стала утверждать, что они написаны г-жой Лонгвиль, с которой она была в большой вражде, и что Колиньи, ухаживавший за ней, выронил их из кармана.

Г-жа Лонгвиль, о которой мы уже говорили, но которую мы в первый раз выводим на сцену, это та самая Анна Женевьева де Бурбон, родившаяся, как и герцог Энгиенский, во время заточения принца Конде в Венсенском замке. Подобно своей матери, Шарлотте Монморанси, она считалась одной из красивейших и умнейших женщин, а дом ее привлекал самых образованных людей, о чем пишет, например, Вуатюр в своих письмах. Но несмотря на красоту, ум, богатство и титулы, она была несчастна, так как по желанию отца была выдана замуж за старика, которого ненавидела и который, по странной игре случая, был без ума влюблен в г-жу Монбазон, что еще более усиливало вражду между этими двумя женщинами.

Несмотря на огромное число поклонников, чем она была особенно обязана, как говорят современники, своим бирюзовым глазам, г-жа Лонгвиль вела себя очень умно — никто не мог сказать о ней ничего худого. Поэтому обвинение г-жи Лонгвиль произвело фурор. Красотой, умом и равнодушием г-жа Лонгвиль нажила себе много врагов и завистников, которые сами, быть может, и не верили клевете, но кричали громко и всячески распространяли нелепую молву. Наконец, после всех других, как это обыкновенно бывает, узнала о клевете сама г-жа Лонгвиль. Зная свою невиновность и будучи убеждена, что нелепость обвинения обнаружится сама собой, г-жа Лонгвиль не захотела оправдываться, но принцесса, ее мать, женщина гордая и высокомерная, не оставила клевету без внимания и просила королеву наказать г-жу Монбазон за оскорбление принцессы крови.

Королева имела много причин быть на стороне принцессы — она ненавидела Монбазон и уже теряла терпение от требований герцога де Бофора, ее обожателя. Более того, кардинал едва ли не каждый день возбуждал ее против партии Важных, главой которой был де Бофор. С другой стороны, г-жа Лонгвиль была сестрой победителя при Рокруа, так что имели значение голос принца и шпага его сына. Королева обещала принцессе доставить примерное Удовлетворение.

В это время г-жа Лонгвиль, бывшая в начале беременности, удалилась, с целью дать пройти слухам, в одну из своих деревень, Ла-Барр, находившуюся в нескольких лье от Парижа, а королева, желая публично доказать свое к ней расположение, приехала с визитом и во время этого визита повторила свое обещание, данное принцессе, доставить полное удовлетворение за дерзкое оскорбление чести.

Весь двор, ожидавший только случая, чтобы действовать за или против Мазарини, воспользовался случаем и разделился на две партии. Женщины в большинстве приняли сторону принцессы и ее дочери, мужчины встали за г-жу Монбазон, и в самый день посещения королевой г-жи Лонгвиль г-жа Монбазон в пику королеве имела удовольствие принимать у себя с визитом четырнадцать принцев.

Между тем, королева сдержала свое слово и приказала г-же Монбазон извиниться перед г-жой Лонгвиль. Г-жа Моттвиль со всеми подробностями рассказывает в своих записках о прениях, происходивших в тот вечер, когда сочинялось извинение. Кардинал написал его собственной рукой и потом утверждал, что ему легче было составить условия знаменитого мирного договора в Шераско. Всякое слово в нем было оспариваемо самой королевой в пользу г-жи Лонгвиль и г-жой де Шеврез в пользу г-жи Монбазон. Наконец, «извинительный акт-> был готов, но недостаточно было придумать выражения для извинения — когда текст был прочитан г-же Монбазон, она наотрез отказалась его произнести и покорилась только приказанию королевы. А Мазарини про себя смеялся, видя, как его враги гибнут в частной ссоре, и мнимый посредник не упускал случая уронить их еще более в глазах королевы.

Несмотря на приказание Анны Австрийской, переговоры насчет примирения продолжались еще несколько дней. Наконец, было решено, что принцесса даст вечер, на котором будет присутствовать весь двор, что туда же приедет г-жа Монбазон со всеми своими друзьями и подругами и последует примирение.

Действительно, в назначенный час г-жа Монбазон в блистательном наряде поступью королевы вошла к принцессе, которая стояла в ожидании ее, но не сделала ни шагу навстречу, чтобы все видели вынужденность поведения г-жи Монбазон и что извинение, которое она должна произнести, есть извинение вынужденное. Подойдя к принцессе, г-жа Монбазон развернула лист бумаги, прикрепленный к вееру, и прочла следующее:

«Милостивая государыня! Я явилась сюда для того, чтобы уверить Вас, что я совершенно невинна в той клевете, в которой меня обвиняют. Ни один честный человек не может решиться на подобную клевету. Если бы я сделала такую ошибку, то подверглась бы наказанию, к которому королеве угодно было меня присудить, и я бы никогда не показалась в свете и не просила бы у Вас прощения. Покорно прошу верить, что я никогда не забуду того уважения, которым я Вам обязана, и всегда буду иметь высокое мнение о непорочности и достоинстве г-жи Лонгвиль».

Принцесса отвечала:

— Милостивая государыня, я охотно верю вашему уверению, что вы не принимали никакого участия в клевете, которая распространилась. Я слишком уважаю данное мне королевой повеление и потому не могу иметь ни малейшего сомнения по этому предмету.

Удовлетворение было дано, но, как видно, не вполне. Потому принцесса в тот же вечер попросила у королевы позволения не бывать более там, где будет герцогиня Монбазон, на что королева охотно согласилась. Однако, нелегко было исполнить такое намерение, поскольку обе особы принадлежали к двум знатнейшим домам Франции и, естественно, должны были почти каждый день находиться в сношениях между собой. Действительно, вскоре последовало новое столкновение и вот по какому случаю.

Г-жа де Шеврез пригласила королеву на ужин, который давала в ее честь в Рейнарском саду, расположенном в Тюильри. Королева хотела привести с собой принцессу, будучи уверена, что после случившегося и после предостережения, сделанного г-же Монбазон, г-жа де Шеврез не осмелится посадить свою свекровь за тот же стол, за которым будет сидеть королева. Принцесса отказывалась, предвидя возможные осложнения, однако Анна Австрийская уговорила ее.

Первое лицо, которое Анна Австрийская встретила при входе в Рейнарский сад, была г-жа Монбазон, великолепно разодетая и собиравшаяся хозяйничать за ужином, тогда принцесса попросила королеву позволить ей удалиться без шума, но королева не согласилась, говоря, что, поскольку она приехала по ее приглашению, то королева берет на себя труд все уладить. В самом деле, Анна Австрийская полагала, что лучше всего будет предложить г-же Монбазон Удалиться под предлогом внезапного недомогания, но Монбазон отказалась повиноваться воле королевы. Тогда принцесса снова просила королеву позволить ей удалиться, но королева, оскорбленная ослушанием, не захотела, чтобы принцесса уехала одна и, отказавшись от ужина, возвратилась с ней в Лувр. На другой день г-жа Монбазон получила приказ оставить службу при дворе и удалиться на житье в один из своих загородных домов. На этот раз она уже не осмелилась ослушаться приказания Анны Австрийской.

Герцог де Бофор, ее приверженец, был весьма огорчен этим изгнанием. Зная, что причиной удаления г-жи Монбазон были не столько происки фамилии Конде, сколько старания Мазарини, он решился вместе со своими сторонниками отомстить кардиналу. Но будучи откровенен до грубости, он не способен был играть роль заговорщика, даже сердился на королеву, не отвечал на ее вопросы, а если и отвечал, то неохотно, и своей невежливостью подавлял в ней то чувство дружбы, которое она старалась еще сохранить к нему.

Между тем, заговор оформился, был уже назначен день для его исполнения. Мазарини, приглашенный на обед в Мезон, должен был выехать из Дувра в сопровождении небольшой свиты, и приготовлены были солдаты, чтобы схватить его. Все было готово, говорит г-жа Моттвиль, но одно непредвиденное обстоятельство помешало делу. Герцог Орлеанский приехал в Аувр в то самое время, когда кардинал садился в карету, и Мазарини пригласил его ехать вместе на обед. Герцог принял приглашение, сел в карету кардинала и оба отправились в Мезон. Присутствие герцога Орлеанского помешало исполнению преступного замысла.

Через несколько дней заговорщики как будто бы условились застрелить его из окна, мимо которого он должен был пройти, отправляясь к королеве. Но уже накануне кардинал был предупрежден об этом, так что заговорщики и на этот раз не удалось достичь своей цели.

На другой день все в Лувре говорили об этом действительном или предполагаемом дерзком предприятии. Королева, весьма боявшаяся за кардинала, подошла к г-же Моттвиль с пылающими от гнева глазами и сказала ей:

— Вы увидите, Моттвиль, что не пройдет и двое суток, как я отомщу за шутки, которые позволяют себе со мной эти злые люди!

На другой день, вечером, после того как хотели убить Мазарини, герцог де Бофор, вернувшись с охоты, отправился в Лувр. На дворцовой лестнице он встретил герцогиню де Гиз, мать молодого герцога Лотарингского и герцогиню Вандом, свою мать. Они провели почти весь день у королевы и были свидетельницами всеобщего смятения, произведенного известием о неудавшемся намерении заговорщиков убить кардинала. Заметив, какое участие принимала в этом королева, и, быть может, услышав сказанное ею г-же Моттвиль, они советовали де Бофору воротиться, говоря, что в продолжение всего дня в Лувре шел разговор именно о нем и что королева открыто перед всеми называла его руководителем заговора, так что ему следует удалиться на несколько дней в Анэ. Но герцог де Бофор не слушал советов своей матери и герцогини де Гиз, и так как они настаивали, чтобы он не шел далее, поскольку рискует жизнью, то он с гордостью сказал:

— Они не посмеют!

— Увы, мой милый сын! — отвечала мать. — Подобный ответ и при подобных обстоятельствах дал герцог де Гиз, и в тот же вечер был убит.

Но герцог де Бофор только смеялся над их опасениями и пошел вверх по лестнице. За три дня перед тем королева прогуливалась в Венсеннском лесу, где де Шавиньи давал ей великолепный ужин. Герцог де Бофор приехал также и нашел королеву очень веселой и весьма ласковой. И накануне еще он разговаривал с ней и ничто не обнаруживало перемены в ее расположении к нему. Поэтому он смело вошел к королеве и нашел ее в большом кабинете, где она с самой очаровательной улыбкой приняла его и приветливо задала несколько вопросов насчет его охоты, показавших, что она ничего не имеет против него. В это время вошел Мазарини. Королева встретила его также с улыбкой и протянула руку, потом, как бы вспомнив, что ей нужно сообщить ему что-то важное, сказала:

— Ах, да! Пойдите-ка за мной. — И увела кардинала в другую комнату.

После ухода королевы де Бофор также собрался уходить, но на пороге его встретил Гито, начальник телохранителей ее величества и загородил дорогу.

— Что это значит, г-н Гито? — спросил удивленно герцог.

— Прошу вас, милостивый государь, меня извинить, — отвечал Гито, — но именем короля и королевы я имею приказание вас арестовать. Не угодно ли вам будет следовать за мной?

— Почему же нет, сударь, — сказал герцог, — но это меня удивляет. — Потом, обращаясь к г-жам де Шеврез и д’Отфор, разговаривавшим в малом кабинете, он добавил:

— Вы видите, сударыни, королева приказала взять у меня шпагу.

При этих словах отчасти ироническая, отчасти угрожающая улыбка пробежала по его губам, ибо он вспомнил, что лет семнадцать тому назад отец его, герцог Вандом, был арестован по приказанию короля таким же образом и что король также дружески разговаривал с ним об удовольствиях охоты, как королева беседовала с ним самим.

В эту минуту герцогу де Бофору сопротивляться было бесполезно, поэтому он последовал за Гито в его комнату, которая на эту ночь должна была послужить ему тюрьмой. Войдя в комнату, де Бофор попросил ужин, покушал с большим аппетитом и лег спать, а так как устал на охоте, то заснул немедленно.

В тот же вечер слух об аресте герцога де Бофора распространился по всему городу, и г-жа Вандом, его мать, и г-жа Немур, его сестра, тотчас приехали в Лувр, чтобы броситься к ногам королевы и просить ее помиловать герцога. Но королева заперлась с кардиналом и отказалась принять их.

На другой день де Бофор был отправлен в Венсенский замок, где ему дали в услужение лакея и повара. Оба эти служителя были не из его дома, а от двора, и хотя де Бофор просил, чтобы ему дали его собственных слуг, и г-жа Моттвиль взялась представить эту просьбу, сама королева отвечала, что на это согласиться нельзя, поскольку это не принято.

Одновременно отцу и матери герцога де Бофора и его брату, герцогу Меркёру, человеку спокойного характера, который никогда не вмешивался в заговоры, дано было приказание немедленно выехать из Парижа. Герцог Вандом, отец де Бофора, чтобы выиграть время, послал сказать Анне Австрийской, что очень болен, но вместо ответа ее величество прислала ему свои собственные носилки. Вандом понял, что после такого внимания со стороны регентши ему нельзя более оставаться в Париже и в тот же день выехал со всем семейством.

Г-жа де Шеврез не без сожаления смотрела на ссылку и заточение своих друзей. Она отправилась к королеве и заметила ей, что те, которых она от себя удаляет, страдали за нее и, следовательно, имеют право на признательность, но королева холодным, даже презрительным тоном попросила свою прежнюю фаворитку ни во что не вмешиваться и предоставить ей управлять делами государства как она сама желает, и советовала г-же де Шеврез весело жить в Париже, не вступать ни в какие интриги и наслаждаться во время регентства тем спокойствием, которого она не могла найти при покойном короле. Но г-жа де Шеврез не могла жить спокойно, она на то и родилась, чтобы жить интригами и волнениями, поэтому она не приняла советов королевы, более того, она стала упрекать Анну Австрийскую, за что и получила от нее приказание возвратиться в Тур, куда, читатель вероятно помнит, она была сослана в царствование Луи XIII. Г-жа де Шеврез повиновалась, но спустя некоторое время стало известно, что она вместе с дочерью оставила Тур, и они, переодевшись в мужское платье, уехали в Англию.

Из всех прежних приятельниц королевы при дворе оставались только маркиза Сенессей и г-жа д'Отфор, которой королева писала, когда та находилась в изгнании в Мане: «Приезжайте, мой любезный друг, я умираю от нетерпения обнять Вас». Но та же участь ожидала и этих двух особ. Прежнее благорасположение королевы также мало-помалу стало переходить в равнодушие и холодность.

В Париже начали дурно говорить о кардинале и королеве, и все те, кто оставались еще приверженцами Анны Австрийской, с огорчением должны были выслушивать дерзкие мнения, которые зазвучали особенно громко со времени изгнания врагов нового министра. Несколько лиц решились просить г-жу д'Отфор — о влиянии которой думали более, чем это было на самом деле — представить королеве все это. Так как эта просьба согласовывалась с тайными желаниями самой г-жи д’Отфор, то она воспользовалась первым же случаем, чтобы высказать королеве все, что у ней было на сердце. Анна Австрийская со вниманием выслушала ее, и, казалось, даже была довольна ее откровенностью, но на другой день г-жа д’Отфор заметила по тону и обращению с ней королевы, что напрасно она отважилась на такой смелый и необдуманный поступок.

Некоторое время спустя один дворянин, служивший при королеве, родом из Бретании и называвшийся дю Недо, попросил г-жу д’Отфор выхлопотать ему у королевы какую-то милость. Г-жа д’Отфор, полагаясь на дружбу ее величества, охотно подала его просьбу регентше, которая приняла ее, пообещав прочитать и если можно исполнить.

Прошло несколько дней, а королева не давала ответа на просьбу дю Недо, а г-жа д’Отфор не решилась тревожить ее. Однажды вечером, около полуночи, когда все придворные дамы удалились, г-жа д’Отфор, раздевая королеву, напомнила ей о просьбе, которую подала несколько дней назад от одного дворянина, состоящего на службе при дворе. Королева, казалось, забыла и о дворянине, и о его просьбе, и о рекомендации, которая ее сопровождала. Это невнимание так оскорбило г-жу д’Отфор, что она заплакала.

— Это что такое? — с нетерпением спросила королева.

— Мне хотелось бы дать вашему величеству один совет, — отвечала г-жа д’Отфор, — но я не смею.

— Мне кажется, — сказала королева, — тут нечего бояться, если вы или кто-нибудь другой посоветуете мне что-либо хорошее. Но, сказать по правде, мне эти советы начинают надоедать!

— Однако позвольте мне, — продолжала г-жа д’Отфор, — дать вам еще один. Обещаю, что это будет последний.

— Ну, говорите, какой?

— Я бы посоветовала вам, государыня, — решилась г-жа д’Отфор, — вспомнить о том, что случилось с покойной королевой Марией Медичи. Сделавшись жертвой ненависти кардинала и возвратясь после продолжительного изгнания в Париж, она оказалась неблагодарной по отношению к тем, кто служил ей во время беды. Следствием этого было то, что при вторичной ссылке она была оставлена всеми и если кто и принимал в ней участие, то она все-таки умерла с голоду!

Совет г-жи д’Отфор был смел, даже дерзок. Королева вспыхнула и повторив, что советы ей докучают, бросилась на свою постель, приказала закрыть занавески кровати и не говорить более ни слова.

При этом приказании г-жа д'Отфор бросилась перед королевой на колени, скрестила руки и стала призывать Бога в свидетели, что она говорила для пользы и славы королевы, но Анна Австрийская ничего не отвечала, и г-жа д’Отфор, привыкшая к немилости, вышла из комнаты королевы с убеждением, что она теперь впала в полную немилость государыни. И действительно, на следующий день Анна Австрийская послала ей сказать, чтобы она удалилась, забрав с собой девицу д'Эскар, свою сестру.

Что же касается маркизы Сенессей, то она быстрее других поняла, в чем дело. Она просила, чтобы ее сделали герцогиней — кардинал отклонил просьбу другими обещаниями; она просила, чтобы ее малолетним детям дали титул принцев по имени де Фуа, которое они имели, но и в этом ей было отказано. Однако она оставалась при дворе, но теперь без всякого влияния.

Таким образом развалился заговор Важных и в несколько дней обрушились планы и рассеялись надежды заговорщиков, глава оказался в тюрьме, сообщники рассеялись. Мазарини остался всемогущим повелителем короля, королевы и всей Франции.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх