ГЛАВА XVI. 1648

Коадъютор и его приятели. — Совещание. — Честолюбие Гонди. — Приготовления к междуусобной войне. — Распоряжения коадъютора. — Бунт. — Баррикады. — Предположения двора. — Члены парламента предстают перед королевой. — Опасности для депутатов. — Новая депутация в Пале Рояле. — Королева освобождает Брусселя. — Тревоги двора. — Торжество Брусселя. — Указ парламента. — Снятие баррикад. — Стихи против фрондеров.

Коадъютор вернулся домой недовольный и расстроенный душой более, чем телом, хотя и распорядился о кровопускании. Теперь он уже не сомневался в том, что был игрушкой в руках Мазарини и королевы, что они толкали его вперед с намерением не исполнить ни одного из тех

Обещаний, которые через него давали парижскому народу, предполагая, что коадъютор потеряет любовь Парижа, добытую такими усилиями и деньгами.

Во время этих размышлений пришел граф Монтрезор, этот вечно недовольный человек, который участвовал вместе с Сен-Маром в заговоре против Ришелье и с коадъютором против Мазарини.

— Ну что, любезнейший, — пошутил входя в комнату Монтрезор, — ведь вы совершили сегодня славную кампанию!

— Разве? — спросил коадъютор.

— Разумеется! — заявил Монтрезор. — Что, скажете мне, выиграли вы вашими сегодняшними двумя представлениями королеве?

— Я этим выиграл то, — отвечал коадъютор, выходя из себя, поскольку слова графа очень хорошо соответствовали тому, что он сам себе говорил, — я выиграл то, что доказал королеве свою благодарность за достоинство коадъютора, которое она изволила мне дать.

— Так вы думаете, — спросил, засмеявшись Монтрезор, — что королева вами довольна?

— Надеюсь, — коротко ответил коадъютор.

— Ну, нет! Разуверьтесь, приятель, ибо сегодня она сказала своим статс-дамам де Навайль и де Моттвиль, что хотя вам вовсе не следовало возмущать народ, вы сделали все для этого, что только от вас зависело!

Это замечание полностью соответствовало происходившему в душе коадъютора, и хотя он с сомнением покачал головой, граф Монтрезор ясно видел, что удар нанесен верно. На помощь к нему подоспел маркиз Лег, капитан гвардии герцога Орлеанского и один из вернейших друзей коадъютора.

— А, прошу пожаловать, г-н маркиз! — приветствовал его коадъютор. — Знаете ли, что мне сказал сейчас граф Монтрезор?

— Право, нет, — отвечал маркиз, — не знаю.

— Он сказал, что при дворе надо мной смеются и думают, будто все, что я сегодня делал, было только комедией, целью которой было возмутить народ!

— Ну что же, — сухо заметил Лег, — Монтрезор прав.

— Можете ли вы представить мне какие-нибудь доказательства этому? — спросил коадъютор, чувствуя, как гнев начинает волновать его кровь.

— Я приехал к вам прямо с ужина у королевы, — отвечал Лег.

— Ну, что же вы там видели? Что слышали? — быстро спросил коадъютор.

— Я там видел, — стал говорить маркиз, — людей, весьма радующихся тому, что дела приняли лучший, нежели они ожидали, оборот. Слышал я там и множество едких насмешек над каким-то коадъютором, который хотел взбунтовать народ, и не успев в этом притворился раненым, хотя ничего подобного с ним не случилось, который, выходя из дома, рассчитывал, что ему будут рукоплескать, как в театре на представлении трагедий Расина, а вернулся домой освистанный, как фарс Буаробера. Наконец, этот самый коадъютор, о котором я вам говорю, составлял предмет всех разговоров и в продолжение целых двух часов был осыпаем утонченными насмешками Ботрю, колкостями ла Ривьера, сопровождаемыми ложным состраданием кардинала и громким смехом королевы.

— Г-н коадъютор, — сказал Монтрезор, — разве вы не читали известное сочинение «Заговор Фиески», которое было написано лет пятнадцать тому назад одним моим знакомым, аббатом Гонди?

— Читал, граф, — отвечал коадъютор, — и вы знаете, что Фиески — мой любимый герой, но я нигде не читал, что Фиески был обязан своим титулом графа Лаванья дожу, против которого он возмутился.

— Хорошо, — сказал Монтрезор, поднимаясь, — засните сегодня с этими прекрасными чувствами, а завтра, пожалуй, вы пробудитесь в Бастилии.

— А что вы об этом думаете, Лег? — спросил коадъютор маркиза.

— Я, — отвечал тот, — совершенно согласен с графом и если бы был на вашем месте, то после всего, что слышал, клянусь вам, или бы решился на открытое сопротивление, или непременно бежал и не в эту ночь, а сию же минуту!

Дверь отворилась в третий раз, и граф д'Аржанте, который прежде служил у графа Суассона и у него познакомился с аббатом Гонди, вошел в комнату с бледным и встревоженным лицом.

— Вы пропали! — обратился он к коадъютору, не дав тому н рта раскрыть. — Маршал ла Мейльере послал меня сказать вам, что он не знает, какой бес овладел Пале Роялем! При дворе говорят, будто это вы затеяли бунт и всеми силами поддерживаете его, и как ни защищал вас маршал, его никто не слушал и, быть может, в эту же ночь против вас будут приняты самые насильственные меры!

— Какие же? — поинтересовался коадъютор.

— Послушайте же, — снова начал д'Аржанте, — все это пока только предположения, но со временем скрытые намерения могут быть исполнены. Это говорят в Лувре, и ла Мейльере поручил мне вам передать, что вы должны быть арестованы и отправлены в Кампер-Корантен, Бруссель — отправлен в Гавр-де-Грас, и на рассвете канцлер закроет парламент и удалит его в Монтаржи.

— Ну! — в один голос воскликнули Монтрезор и Лег. — Что вы скажете на это?

— Народ не допустит этого! — твердо заявил коадъютор.

— Народ! — повторил граф д'Аржанте. — А где, вы думаете, народ теперь находится?

— Разве он не на улицах? — удивился прелат.

— Как же! — вскричал граф. — Что кардинал и королева предполагали, то и случилось — ночь прекратила мятеж, народ разошелся по домам. Маршал ла Мейльере, которого посылали узнать, в каком положении Париж, вернулся и объявил, что в этот час из всей многочисленной толпы, наводнявшей улицы и переулки, осталось не более сотни, что огни везде потушены, так что ежели кто-нибудь приехал издалека, то он и не заподозрит о происходившем днем.

— Так это, любезный мой д'Аржанте, — спросил коадъютор, — маршал и поручил вам мне сообщить?

— Да, — отвечал граф, — чтобы вы подумали о своей безопасности, г-н коадъютор.

— А маршал Вильруа ничего не говорил? — поинтересовался коадъютор.

— Ну, да! Он не посмел, — улыбнулся граф, — вы же знаете, какой он трус! Но он пожал мне руку так, что я в нем, в общем, не сомневаюсь. Однако повторяю вам, что теперь нет ни души на улицах, все спокойно в Париже и завтра повесят, кого захотят!

— Ну что? — сказал Монтрезор. — Не то же и я говорил?

Тогда маркиз Лег более других стал сожалеть о поведении коадъютора в этот день, поведении, говорил он, о котором сожалели его друзья и которое погубило как его самого, так и их.

Коадъютор холодно выслушал сожаления и насмешки друзей, а когда они кончили, подытожил:

— Послушайте, господа! Дайте мне подумать четверть часа, а там я докажу вам, что мы можем внушить к себе и другое чувство, во всяком случае, не сожаление. — Затем коадъютор попросил всех уйти в другую комнату и остался один.

Потому ли, что коадъютор читал Плутарха, или потому, что написал «Заговор Фиески», он всю свою жизнь домогался сделаться главой партии. Теперь он достиг этой цели и в его руках было все, чтобы иметь успех. Он позвал своего камердинера и послал его к полковнику Мирону, надзирателю квартала Сен-Жермен л'Оксерруа, прося его тотчас к нему приехать.

В это время на городских часах просило полночь. Коадъютор отворил окно и стал смотреть на улицу. Ночь была тихой и ясной, царствовала глубокая тишина, огни в домах, как и говорил д'Аржанте, гасли один за другим.

По завершении четверти часа Монтрезор, Лег и д'Аржанте вошли в комнату коадъютора и застали его у окна.

— Ну, что же! — сказал д'Аржанте. — Четверть часа прошла!

— Да, — отвечал коадъютор, — я знаю.

— О чем же вы думаете? — заволновался граф.

— Я думаю, — отвечал коадъютор спокойно, закрывая окно, — что завтра к полудню Париж будет в наших руках.

Лица, которым он неожиданно поверил эту странную тайну, громко рассмеялись, предполагая, что удар камнем в голову лишил бедного прелата рассудка.

В это самое время вошел слуга вместе с полковником Мироном. Коадъютор дал лакею другое письмо на имя аудитора счетной палаты по имени Леспине, который был надзирателем квартала Св. Евстахия. Этот Леспине был старым знакомым коадъютора и они вместе участвовали в заговоре графа Суассона. Лакей тотчас вышел, чтобы отнести письмо.

Мирон, без сомнения, заранее знал о намерениях коадъютора, ибо вовсе не был удивлен тем, что его подняли в такой поздний час. Коадъютор рассказал ему обо всем случившемся и оба, удалившись в особую комнату, разговаривали между собой с полчаса о средствах и мерах, которые им теперь было необходимо предпринять. По окончании беседы Мирон простился с коадъютором и его друзьями и удалился, однако через несколько минут вернулся в сопровождении человека, принадлежащего к простому сословию.

Этот человек был братом повара Мирона. Будучи за некоторое время до этого приговорен к виселице и вырвавшись из рук правосудия, он, чтобы не быть пойманным, выходил только по ночам. Мирон, выйдя от коадъютора, с ним встретился, а тот, узнав полковника, рассказал такие интересные вещи о том, что их в настоящее время занимало, что Мирон попросил его пройти вместе с ним к коадъютору.

Этот привыкший шататься по ночам человек заметил у ворот дома полковника двух офицеров, разговаривавших между собой. Притаившись, он смог подслушать их разговор. Офицеры — поручик Рюбантель и полковник Ванн — рассуждали о том, как бы поискуснее ворваться к Мирону, чтобы застать его врасплох, как Брусселя, и обдумывали, где лучше расставить гвардейцев, жандармов и отряд легкой кавалерии, чтобы иметь в своей власти все кварталы города от Нового моста до Пале Рояля.

Брат повара рассудил, что нельзя терять время, пробрался в дом Мирона с тем, чтобы уведомить его о вражеских затеях, но узнав, что Мирона дома нет, а за ним приходили от коадъютора, отправился к дому архиепископа в надежде встретиться с полковником, что и произошло. — Хорошо! — сказал коадъютор. — Мы не знали только, где именно они намеревались расставить войска, теперь мы это знаем. Распорядитесь же так, как мы договорились, мой любезный Мирон, но, прошу вас, ради Бога, не плошайте — теперь каждая минута дорога!

Мирон поклонился и вышел — коадъютор отдавал приказания как главнокомандующий перед битвой.

Оставшись с друзьями, коадъютор спросил, не хотят ли они ему помогать, и после нескольких минут раздумья они приняли предложение. Монтрезор и Лег устремились к своим приятелям, а д'Ажанте, будучи хорошо знаком с Луи де Креваном кавалером д'Юмьером — будущим маршалом Франции, находившимся с рекрутами в Париже, обещал привести от него человек 20 молодцов. Условились также о местах, где должны были действовать Монтрезор и Лег; д'Аржанте, как самый смелый и решительный, получил назначение находиться при Нельской заставе, ибо упомянутый бродяга слышал, как Рюбантель и Ванн два раза произнесли это название.

В это время Мирон, согласно договоренности, уже принимал меры предосторожности, сам размещая уважаемых, одетых в черные плащи и без оружия, граждан во всех тех местах, где должны были стоять войска. В продолжение двух часов Мирон развил бурную деятельность и расставил от Нового моста до Пале Рояля более 400 человек, причем организовал это, как пишет коадъютор, «тихо и весьма осторожно».

Леспине получил от Гонди приказание быть готовым овладеть заставой Сержантов, чтобы устроить там баррикаду против королевских гвардейцев. Очевидно, что план был разработан заранее.

Отдав приказания, подобно герцогу Энгиенскому накануне битвы при Рокруа, коадъютор лег в постель с тем, чтобы поспать до тех пор, пока его не разбудят. В 6 утра к нему вошел секретарь Мирона с известием, что во время ночи войска не показывались и видели лишь кавалеристов, проезжавших по улицам, чтобы узнать, очевидно, много ли народа, и, увидев, что мало, галопом вернулись в Пале Рояль.

Но если в этом пункте все пока было спокойно, то по деятельности канцелярии государственного канцлера, где часто отправлялись и возвращались посыльные, можно было предположить, что здесь что-то затевается против парижского народа.

В 7 утра второй вестник Мирона пришел известить, что канцлер со всеми чиновниками магистрата направился ко дворцу. В это же время курьер графа д'Аржанте донес о движении двух рот гвардейцев к Нельской заставе.

Наступила решительная минута, и коадъютор велел всем сказать, что пусть каждый действует по данным ему инструкциям.

Через четверть часа по шуму, дошедшему до архиепископского дома, его хозяин узнал, что его приказания исполняются в точности. Монтрезор и Лег, находясь у Нового моста, при содействии людей Мирона призвали народ к оружию. Леспине, со своей стороны, овладел заставой Сержантов, а д'Аржанте, переодетый каменщиком, напал со своими людьми на швейцарцев, причем было убито до тридцати солдат, а остальные разбежались, оставив свой штандарт в руках нападавших.

Тройная атака подняла во всем городе тревогу, мятеж, как пожар, быстро распространился от центра Парижа до самых отдаленных окраин. Все взялись за оружие, даже женщины и дети, в самое короткое время было выстроено более тысячи двухсот баррикад. Канцлер Сегье, теснимый со всех сторон, видя перед собой многочисленную толпу мятежников, словно выраставших из-под земли, с трудом смог укрыться, провожаемый неистовыми проклятиями и угрозами, в отеле д'О, находившемся на набережной Дез-Огюстен, близ моста св. Михаила. И едва затворилась за ним дверь, как народ с яростью бросился к отелю и выломал ее. Несчастный канцлер спрятался вместе с братом, епископом Миосским, в маленьком кабинете, дверь которого искусно была скрыта обоями. Хорошо понимая, что жизнь его находится в опасности, что если его найдут, то изрубят в куски, он встал на колени перед своим братом-епископом и начал исповедь, ожидая с минуты на минуту смерти. Однако же он не был найден, народ удовольствовался разоблачением отеля — корыстолюбие взяло верх над мщением, и бунтовщики, вытаскивая мебель и всякие ценности на улицу, забыли о потайном кабинете, где укрылись канцлер и епископ Меосский.

Все это время у королевы совещались — присутствовали все принцессы и между ними бедная королева Английская, которая, оставив королевство свое в революционном состоянии, приехала просить приюта в другом королевстве, теперь не менее возмущенном. Что касается кардинала, то он, имея при себя аббата ла Ривьера и нескольких вельмож двора, которых считал вернейшими своими приверженцами, занимался делами в маленьком кабинете ее величества. В это время приехал во дворец человек, которого едва спасшийся канцлер Сегье прислал уведомить королеву и кардинала о своем положении. Королева немедленно вызвала маршала ла Мейльере и приказала идти на помощь к канцлеру; без промедления маршал, взяв с собой жандармов и несколько человек легкой кавалерии, отправился к отелю д'О.

А во дворце расспрашивали посланника о положении дел. Он сказал, что Париж взбунтовался, что поперек всех улиц натянуты цепи, что на каждом шагу встречаются баррикады, защищаемые народом, что мятежники, не переставая требовать освобождения Брусселя, изо всей силы кричат: «Да здравствуют королева и коадъютор!» Королева, внимательно выслушав этого человека, пошла с ним в кабинет к Мазарини, чтобы тот повторил ему все, что сказал ранее, и между королевой и министром тут же было решено послать кого-нибудь к коадъютору.

Маршал ла Мейльере не без труда добрался до отеля д'О. Пожилая женщина, остававшаяся одна во всем доме, повела его к кабинету, где скрывался канцлер Сегье. Маршал окружил бедного канцлера своим конвоем и пешком отправился вместе с ним в Пале Рояль, но не успели они сделать и нескольких шагов, как навстречу попалась герцогиня Сюлли, дочь канцлера, которая, узнав о случившемся, поехала в карете его искать. Канцлер с братом сели в карету и окруженные солдатами маршала помчались к Пале Роялю. Когда, миновав Новый мост, карета ехала мимо площади Дофинэ, находившийся в засадах и вооруженный ружьями народ открыл по конвою сильный огонь. Адъютант короля, всегда находившийся в свите канцлера, был убит и вместе с ним один гвардеец и несколько солдат. Герцогиня Сюлли, прикрывшая собой отца, была поражена пулей в руку, к счастью на излете, и она была только контужена. Наконец, поезд добрался до дворца, и при виде раненой герцогини Сюлли, дрожащего от страха канцлера, епископа Меосского, бывшего не в лучшем состоянии, настроение двора приобрело более серьезное направление.

Вскоре возвратился курьер, посланный к коадъютору. Этот посланный, служивший казначеем в собственном ее величестве кабинете, застал коадъютора дома, и тот объявил, что, не имея никакого влияния на народ, может только изъявить королеве и кардиналу свое сожаление по поводу сопротивления народа власти королевы. Было, однако, ясно, что этот ответ был ничем иным, как уверткой, поскольку все доказывало его теперешнее исключительное, более чем когда-либо, влияние на парижский народ.

В это время королеве доложили, что парламент, собравшийся в этот день очень рано, подписав приговор Ком-мину, поручику королевской гвардии, исполнившему приказ о вчерашних арестах, и запретив впредь под страхом смертной казни всем военным исполнять подобные распоряжения, приближается в полном составе и в парадных мундирах к Пале Роялю. Шествие парламента выглядело триумфом: перед ними опускались цепи, разбирались баррикады и звучали призывы: «Брусселя! Брусселя!»

Через некоторое время доложили, что члены парламента прибыли к главному входу во дворец. Королева была вне себя от гнева, но не могла запретить им войти и дала на это свое разрешение. Минуту спустя появилась депутация во главе с первым президентом и президентом де Месмом, тогда как остальные члены парламента остались во дворе.

Президент собрался было произнести речь, но королева, встав со своего места, сама подошла к нему и сказала:

— Не странно ли это и не стыдно ли вам, господа, что при жизни покойной королевы вы безо всякого негодования смотрели на арест и заключение в тюрьму принца, а ныне, из-за этого негодяя Брусселя, вы и ваш народ поднимаете такую тревогу, что потомство с ужасом посмотрит на ничтожную причину беспорядков, и король, мой сын, со временем вынужден будет отомстить вам за это!

Президент, дав королеве закончить, ответил:

— Осмелюсь заметить вам, государыня, что теперь не время упреков и что при том положении, в котором находится народ, нужно думать о том, как его успокоить. Что же касается меня, — прибавил он, — то я полагаю, государыня, вы должны отпустить арестанта по собственной вашей воле, в противном случае его у вас возьмут силой, что, без сомнения, причинит вам величайшее огорчение.

— Вы можете, — возразила королева, — смотреть на это дело таким образом, я смотрю на него совсем иначе! Я бы унизила королевскую власть, если бы оставила без наказания человека, который так дерзко ее оскорбляет.

— Итак, это ваше последнее слово, государыня, — спросил президент, — и вы решительно отказываетесь исполнить то, о чем вас просят?

— Да, — отвечала королева, — пока у меня будут просить подобным образом. По кротости моего правления вы должны были бы видеть, каковы мои намерения. Прибавлю, что лично я, быть может, и простила бы его, но вы сами, господа, знаете, что коронованным лицам вменяется в обязанность держать свой народ в некотором страхе!

С этими словами королева повернулась и ушла в кабинет, где находился Мазарини. Президент послал просить ее уделить им еще несколько минут, но королева не вернулась, а вместо нее вышел канцлер, сказавший членам парламента, что если они в будущем будут выказывать более повиновения воле короля, то и королева, со своей стороны, готова оказывать им все зависящие от нее милости.

Президент попросил объяснить этот ответ. Тогда канцлер объявил, что если парламент согласится впредь не собираться сам по себе для рассмотрения государственных дел и не будет контролировать королевские указы, то королева возвратит им арестованных.

Депутаты вышли из дворца, объявив, что они рассмотрят эти предложения. Парламент двинулся обратно в том же порядке, и так как он ничего не говорил народу относительно освобождения Брусселя, то, понятно, народ, вместо радостных восклицаний и доказательств своей поддержки, с которыми провожал его ко дворцу, выказывал теперь известную сдержанность. У заставы Сержантов, где находилась первая баррикада, народ начал роптать, требуя свободы Брусселю, но первый президент успокоил толпу, сказав, что королева обещала удовлетворить желание народа. У второй баррикады повторилась та же сцена, и президент смирил мятежников тем же ответом, но у Трагуарского Креста парижане не поверили словам президента, началось смятение, а один поварский ученик, поддерживаемый двумя сотнями людей, бросился на президента и, приставив к его груди алебарду, закричал:

— Изменник! Так вот ты как для нас стараешься! Возвратись сейчас же во дворец и, если не хочешь быть убитым, приведи к нам Брусселя! А если не его, то Мазарини!

При этой угрозе члены парламента испугались, пять или шесть заседателей вместе с двадцатью советниками скрылись в толпе, лишь первый президент не потерял присутствия духа, хотя более других подвергался опасности, и, собрав оставшихся при нем чиновников парламента, медленно, с подобающей его званию важностью, направился опять к Пале Роялю.

При дворе скоро узнали о том, что случилось с президентом и его коллегами. Шум же от возмущения был слышен даже в комнатах королевы, все слышали также крики и угрозы, сопровождавшие возвращающихся во дворец депутатов парламента. Теперь депутаты встретили в королеве более готовности их выслушать, а придворные дамы, став перед ней на колени, умоляли ее не противиться народным требованиям. Королева смягчилась.

— Итак, господа, — сказала она, — рассудите сами, как нужно теперь лучше действовать.

Парламент собрался для совещания в большой галерее, и через час первый президент от имени всего собрания, изъявив готовность верой и правдой служить королю, дал отчет совещанию парламентариев. Совещанием было решено отложить заседания парламента до дня св. Жана — очевидно, это соглашение было не миром, но перемирием, но обстоятельства были таковы, что правительница не могла уже ничего предписывать, и потому она удовольствовалась заявлением первого президента и подписала приказ освободить советника Брусселя из тюрьмы. За ним немедленно была послана карета от двора.

Теперь члены парламента с торжеством вышли из дворца, а королева не могла не почувствовать унижения.

Народ ожидал парламент, чтобы получить отчет о вторичном представлении королеве. Президент отвечал, что имеет приказ ее величества выпустить Брусселя из тюрьмы, а когда народ не поверил этому, племянник арестованного показал всем бумагу, объявив, что завтра к 8 часам утра Бруссель будет в Париже. Это смягчило несколько гнев мятежников, но так как они боялись обмана, что имело место накануне, то решили остаться вооруженными всю ночь и, если завтра к 10 утра Бруссель не будет возвращен, разнести, не оставив камня на камне, Пале Рояль и на развалинах повесить Мазарини.

Дворец был объят ужасом. Граждане стреляли постоянно, и весь шум заставлял опасаться страшного кровопролития. Бунтовщики близко подходили ко дворцу, так что пришлось расставить вокруг него часовых в десяти шагах один от другого. Королева не смогла заснуть всю ночь, а для министра народные угрозы не были тайной, поэтому он не раздевался и постоянно был готов сесть на лошадь. Один караул стоял у ворот его дома, другой — в комнатах, а кавалерийский полк ожидал кардинала в Булонском лесу, чтобы сопровождать его в случае необходимости выехать из Парижа. Один итальянец, состоявший на службе у кардинала, сказал на следующий день г-же Моттвиль, что даже за владение французским королевством он не захотел бы провести еще ночь, подобную той, какую он провел со своим господином.

На следующий день всякие бесчинства усилились. Мятежники громко кричали, что пошлют за герцогом де Бофором и сделают его своим предводителем. Пробило 9 часов — Бруссель не появлялся, мятежники распалялись, бунт распространился по всему городу, королева и Мазарини собирались уже бежать. Наконец, в 10 часов угрозы и проклятия сменились восторженными криками — прибыл Бруссель. Народ понес Брусселя на руках, разрывая протянутые через улицы цепи и круша баррикады. Советник был принесен в собор Парижской Богоматери, где было пропето «Тебе Бога хвалим». Однако Бруссель, смущаясь тем, что стал причиной такого возмущения и беспорядка, не дождался окончания молебна, украдкой вышел через маленькую дверь и побежал домой, удивленный народной любовью, о которой до сих пор и не подозревал.

Действительно властитель города, парламент, имея в своей власти короля, королеву и министра, издал следующий указ:

«Парламент в общем своем заседании сего числа, выслушав городского голову относительно данных ему приказаний вследствие бунта, происходившего третьего дня, вчера и сегодня утром, выслушав также королевского генерал-прокурора и приказав, чтобы все цепи и баррикады, устроенные гражданами, были убраны, предписывает всем разойтись по своим домам и возвратиться к своим прежним занятиям. Дано парламентом 28 августа».

Через два часа баррикады были уничтожены, цепи сняты, лавки и магазины открыты, и Париж казался таким спокойным, словно все, что совсем недавно происходило, было только сном.

За несколько дней до этого Мазарини заявил, что члены парламента суть не что иное, как школьники, которые швыряют камнями (frondent) в парижские каналы и которые разбегаются во все стороны, как только увидят гражданского губернатора, и снова собираются, когда он удалится. Эта острота очень оскорбила парламентариев, а поутру, в день баррикад, советник Барильон публично исполнил следующий куплет одной модной песенки:


Сегодня поутру

Дует ветер из Фронды;

Я думаю, он

Грозит Мазарини.

Сегодня поутру

Дует ветер из Фронды.


Куплет был весьма удачен, и если сторонников двора называли «мазаринистами», то приверженцев парламента стали именовать «фрондерами». Коадъютор и его друзья, которые, как мы видели, организовали мятеж, приняли это наименование и стали носить на шляпах тесьму в виде пращи. Слово «Фронда» вошло в моду — в булочных стали печь булки a la Fronde, появились a la Fronde шарфы, платки, перчатки. Имя, под которым возмущение должно было быть внесено в летописи, нашлось.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх