ГЛАВА I

Обстоятельства, которыми Луи XIV обязан своим рождением. — Анна Австрийская объявляет о своей беременности. — Милость, которую она испрашивает по этому поводу у короля. — Беглый взгляд на события, предшествовавшие началу повествования. — Луи XIII. — Анна Австрийская. — Мария Медичи. — Кардинал Ришелье. — Гастон Орлеанский. — Г-жа де Шеврез. — Начало раздоров между Луи XIII и Анной Австрийской. — Король ревнует к своему брату. — Кардинал Ришелье влюбился в королеву. — Анекдот, относящийся к этой любви.

Король Луи XIII 5 декабря 1637 года поехал в монастырь Благовещения, находившийся на улице Сент-Антуан, к м-ль де Лафайет, что удалилась туда в марте того же года и приняла имя сестры Анжелики. Короли, королевы и дети Франции (т, е, их дети) имели право входить во все монастыри и свободно говорить с монахами и монахинями, поэтому ничто не могло препятствовать королю посетить м-ль де Лафайет, прежнюю свою фаворитку.

Впрочем известно, что фаворитки Луи XIII были только его друзьями и что волокитство целомудренного сына Анри IV и целомудренного отца Луи XIV — королей вовсе нецеломудренных — не вредило доброму имени тех, к которым оно относилось.

Луиза Матье де Лафайет, происходившая из древней овернской фамилии, поступила на семнадцатом году своей жизни фрейлиной ко двору Анны Австрийской. Король заметил ее в 1630 году; ум и красота ее вывели его если не из целомудрия, то из обыкновенной холодности. Бассомпьер рассказывает, что, проезжая в это время через Лион, где жил Луи XIII, он видел короля между дамами, влюбленным и любезным более обыкновения.

М-ль де Лафайет была в милости до тех пор, пока не принимала никакого участия в делах политических, но отец Жозеф, родственник ее со стороны Марии Матье де Сен-Ромен, ее матери, убедил ее принять участие в интригах против кардинала Ришелье, которого честолюбивый капуцин хотел погубить в глазах короля, и с тех пор спокойствие и счастье навсегда оставили ее и царственного ее поклонника.

По обыкновению Ришелье не напал прямо на любовь Луи XIII к м-ль де Лафайет, но употребил одну из тех хитростей, к которым великий министр так часто прибегал и которые всегда ему удавались, поскольку от него не ожидали подобных уловок, считая их недостойными такого великого гения: он угрозами заставил Буазанваля, которого Луи XIII сделал из простого служителя первым своим камердинером, изменить своему государю, доверившемуся ему во всем, сначала переменять смысл посланий влюбленных, а потом передавать кардиналу письма, которые они писали друг другу и которые в его кабинете под рукою искусных секретарей, нарочно для того нанятых, претерпевали такие изменения, что вышедши из рук писавших полными нежных выражений, они приходили с такими горькими упреками, что уже было близко к размолвке, когда неожиданное объяснение открыло истину.

Призвали Буазанваля, принужденного признаться в своей измене и рассказать о всех действиях министра; тогда только Луи XIII и м-ль де Лафайет узнали, что ненависть кардинала уже давно их преследует.

Известно, как страшна была эта ненависть даже для короля; Букингем, Шале, Монморанси поплатились за нее жизнью и, по всей вероятности, то же ожидало и отца Жозефа. М-ль де Лафайет в страхе сочла за лучшее укрыться в монастыре Благовещения и несмотря на все просьбы Луи XIII осталась в нем, приняв монашеский сан по словам одних 19-го, других — 24 мая 1637 года.

И хотя м-ль де Готфор, вызванная Ришелье из изгнания, начинала уже занимать в сердце короля принадлежавшее прежде м-ль де Лафайет место, Луи XIII продолжал видеться с последней, и как мы уже видели, тайно выехав из Гробуа, где он тогда жил, приехал к ней в монастырь. Он вошел туда в 4 часа пополудни, а вышел в 8.

О чем говорилось между ними неизвестно, так как Луи XIII в этот раз, как и всегда с тех пор, как м-ль де Лафайет удалилась в монастырь, говорил с ней только с глазу на глаз. Но когда король вышел, он был задумчив, что не ускользнуло от его спутников. В тот вечер была ужасная буря с дождем и градом, ни зги не было видно, и кучер спросил короля, не надо ли возвращаться в Гробуа, на что Луи XIII, как будто бы сделал усилие над собой и сказал после некоторого молчания:

— Нет, мы едем в Лувр.

И карета быстро покатилась по дороге во дворец к удовольствию свиты, вовсе не желавшей делать четыре лье по такой погоде.

Приехав в Лувр, король отправился к королеве, которая была очень удивлена его приездом, поскольку Луи XIII и Анна Австрийская уже давно виделись редко. Она вышла навстречу и почтительно поклонилась. Луи XIII подошел к ней, поцеловал ее руку очень застенчиво, как если бы он видел ее в первый раз и делая, быть может, длинные паузы, сказал нетвердым голосом:

— Мадам, погода так дурна, что мне невозможно возвратиться в Гробуа. Поэтому я прошу у вас ужина и ночлега.

— Мне доставляет большую честь и еще большее удовольствие предложить и то, и другое, — отвечала королева, — и я теперь благодарю Бога за бурю, которую он послал и которая только что так сильно пугала меня.

Итак, Луи XIII 55 декабря 1637 года не только ужинал, но и провел ночь с Анной Австрийской. Наутро он уехал в Гробуа.

Делом ли случая было это сближение между королем и королевой, этот возврат короткости между женой и мужем? Действительно ли буря испугала Луи XIII или он уступил убедительным просьбам м-ль де Лафайет? Последнее вероятнее, и мы думаем, что буря была только предлогом.

Как бы то ни было, ночь эта имела значение для Франции и Европы, вид которых она изменила — ровно через девять месяцев после этой ночи родился Луи XIV.

Королева скоро заметила, что она беременна, но не смела никому говорить об этом первые пять месяцев, боясь ошибиться. В начале шестого месяца не оставалось более сомнений: младенец сделал первое движение. Это было 11 мая 1638 года.

Анна Австрийская тотчас велела позвать графа де Шавиньи, который был ей всегда предан. Поговорив с ней, де Шавиньи отправился к королю.

Он застал его величество готовым к выезду на охоту. Луи XIII, увидев министра, нахмурил брови — он подумал, что де Шавиньи пришел говорить о политике или об администрации и что его любимая забава, единственная, которая доставляла ему постоянное и истинное удовольствие, будет

Отложена.

— Что вам угодно? — спросил он с нетерпеливым движением. — И что вы нам скажете? Вы знаете, что государственные дела нас не касаются, вы можете говорить о них с г-ном кардиналом.

— Государь, — сказал де Шавиньи, — я пришел просить у вас милости для одного бедного заключенного.

— Просите у кардинала, — еще более нетерпеливо отвечал король, — просите у кардинала, г-н Шавиньи. Может быть, заключенный — враг его эминенции, а следовательно и наш враг.

— Ничей, сир, это верный служитель королевы, несправедливо подозреваемый в измене.

— А, понимаю! Вы говорите о Лапорте, но это меня не касается, г-н Шавиньи! Обратитесь к кардиналу! Пойдемте, господа, пойдемте! — И король дал знак своим спутникам, собираясь идти.

— Однако, государь, — продолжал де Шавиньи, — королева думала, что по случаю новости, которую я вам приношу, ваше величество исполнит просьбу, которую она велела мне вам передать.

— А какая это новость? — спросил король.

— Та, что королева беременна, — отвечал де Шавиньи.

— Королева беременна! — вскричал король. — А.., ночь 5 декабря!

— Не знаю, государь, знаю только то, что Бог услышал молитвы Франции и умилостивился над бесплодием, так сильно печалившем нас всех!

— И вы уверены в том, что говорите, де Шавиньи? — спросил король.

— Королева ничего не хотела говорить вашему величеству, не убедившись совершенно, но сегодня ее августейшее дитя в первый раз показало признаки жизни, и так как вы ей обещали, говорила она, в подобном случае исполнить всякую ее просьбу, то она просит вас выпустить из Бастилии Лапорта, ее Porte manteau.

— Хорошо, — сказал король, — это не мешает нашей охоте, господа, ее нужно только отложить немного. Подождите меня внизу, а я с Шавиньи зайду к королеве.

Придворные весело проводили короля до покоев королевы, куда Луи XIII вошел, между тем как они пошли далее.

Король оставил де Шавиньи в салоне королевы и вошел в ее молельню. Неизвестно, что он там говорил супруге, поскольку они были наедине.

Через десять минут он вышел с лицом, сияющим от радости.

— Шавиньи, — сказал он, — это правда! Дай Бог, чтобы

Это был дофин! Ах, как бы это взбесило моего любезнейшего братца!

— А Лапорт, государь? — спросил де Шавиньи.

— Завтра вы велите его выпустить из Бастилии, но с условием, чтобы он немедленно удалился в Сомюр.

На другой день, 12 мая, секретарь королевы Легра явился в Бастилию с посланным от де Шавиньи. Он дал Лапорту подписать обещание удалиться в Сомюр; Лапорт подписал и 13-го был освобожден.

Таким образом, первое движение, сделанное Луи XIV в утробе матери, было причиной одной из милостей, на которые так был скуп Луи XIII. Это было хорошее предзнаменование.

Слух о беременности королевы быстро разнесся по Франции. Ему с трудом верили, так как после двадцатидвухлетнего бесплодного брака это надо было считать чудом. Все знали о несогласиях между королем и королевой, и никто не смел питать надежды, которую все давно уже считали потерянной.

Бросим беглый взгляд на причины этих супружеских несогласий, и это будет для наших читателей случаем познакомиться с важнейшими лицами двора, при котором были соединены три элемента — французский, итальянский и испанский — с лицами, которые являются в начале правления Луи XIV как представители другого века и другой эпохи.

Король Луи XIII, которому тогда было 37 лет, был вместе горд и робок, мужествен как герой и нерешителен как дитя. Он умел сильно ненавидеть, но любил всегда осторожно; был скрытен, потому, что долго жил с людьми, которых ненавидел по-видимому, терпелив и слаб, но зол вспышками, жесток до утонченности с наслаждением, хотя его отец Анри IV употребил все усилия в его детстве, чтобы исправить эти наклонности к жестокости, и даже два раза собственноручно наказал его: первый раз за то, что он размозжил между двумя камнями голову живого воробья, а второй — за то, что он возненавидел одного молодого дворянина, и придворные вынуждены были для его успокоения выстрелить в этого дворянина холостым зарядом — молодой человек, заранее предупрежденный, упал как бы убитый, и это так обрадовало будущего друга Монморанси и Сен-Мара, что он захлопал в ладоши. При наказаниях Мария Медичи защищала сына, но Беарнец, не слушая ее протестов, сказал ей пророческие слова: «Madam, молите Бога, чтобы я жил, и поверьте, когда меня не будет, злой мальчишка будет вас обижать».

Впрочем, детство короля прошло в совершенном пренебрежении. Королева-мать, которая по словам ее мужа была «мужественна, высокомерна, тверда, скрытна, тщеславна, упряма, мстительна и недоверчива», хотела как можно дольше удержать королевскую власть, сделавшуюся для нее необходимой. Поэтому, вместо того, чтобы дать сыну высокие познания, столь нужные для царствования, она оставила его в совершенном невежестве, так что его воспитание было хуже воспитания человека среднего класса. Будучи в обществе Кончини и Галигай, которых молодой король не терпел, она виделась с ним только тогда, когда ее приводила к тому обязанность и большей частью принимала его холодно. Однажды случилось даже, что Луи, входя к матери, наступил на ногу любимой ее собачке, и та укусила его. Принц ударил ее ногой, она, визжа, убежала, и тогда Мария Медичи взяла ее на руки и стала ласкать и целовать обиженную любимицу. Юный король, глубоко пораженный этим, тотчас вышел и сказал де Люину:

— Посмотри, Альбер, она больше любит свою собаку, нежели меня!

Шарль Альбер де Люин, единственный, быть может, любимец короля Луи XIII, который пережил дружбу короля, вероятно потому, что был единственным товарищем, которого допускали к молодому королю и потому только, что в нем видели человека пустого и неопасного. В самом деле, чего опасаться человека столь низкого происхождения, что даже не все признавали в нем титул простого дворянина, с которым он и двое его братьев явились при дворе?

Вот что рассказывают об их происхождении. У короля Франсуа I был в числе придворных музыкантов один лютнист — немец по имени Альбер, бывший в большей милости по своему таланту и уму. Когда король в первый раз въезжал в Марсель, он дал его брату, бывшему тогда священником, место каноника. Этот священник имел двух побочных сыновей; старшего он отдал в школу, чтобы сделать из него ученого, а младшего определил на военную службу. Старший сделался врачом, принял имя де Люин — от дома, который ему принадлежал (близ Мориа), следовал за королевой Наваррской до ее смерти и, разбогатев, дал ей однажды взаймы около 12 000 экю.

Младший стал стрелком короля Карла IX, дрался в Венсенском лесу в присутствии всего двора и убил своего противника, и это доставило ему такую славу, что Данвиль, губернатор Лангедока, взял его с собой, дал ему лейтенантство Пон-Сен-Эспри и, наконец, сделал его губернатором в Бокоре, где тот и умер, оставив трех сыновей и четырех дочерей.

Все трое сыновей — Альбер, Каденс и Брантес — были представлены Лаваренном Бассомпьеру, которому Лаваренн оказал большие услуги при жизни покойного короля. Бассомпьер исполнил, что редко бывает, просьбу человека уже не бывшего в милости. Он поместил Альбера при короле, а братьев его при маршале де Сувре, который сделал их товарищами Куртанво, своего сына.

Альбер был милостиво принят королем и скоро стал пользоваться его благосклонностью. Луи XIII, оставленный всеми, не имевший другого общества, кроме общества псаря и сокольничего, другого развлечения, как вести самому, с кнутом в руках, лошадок с тележками, наполненными песком, для построения крепостей, служивших ему забавой, другого занятия как музыка, которую он страстно любил, и нескольких механических искусств, которые изучал один. Теперь он скоро и сильно привязался к Альберу, искусному во всех телесных упражнениях и оживившему его до тех пор скучную и однообразную жизнь.

Особенно понравилось королю в Альбере его умение учить ястребов, которых они вместе ловили в садах Тюильри и Лувра. Поэтому королева-мать, видя, что король занят, радовалась его дружбе с де Люином, которая, по ее мнению, должна была отвлечь ум ее сына от государственных дел.

Около этого времени, то есть в начале 1615 года, королю было объявлено, что он должен жениться на Анне Австрийской, дочери испанского короля Филиппа III и королевы Маргариты.

Луи XIII выказывал мало склонности к удовольствиям. Природа сделала его набожным и меланхолическим, ему минуло 14 лет, когда его женитьба была решена, а между тем как в эти лета его отец бегал, как он сам говорил, по лесам и горам, гоняясь за женами и девами. С жаром пылкой крови, которая продолжала кипеть в нем и под сединами, юный король был озабочен браком, признавая узы его священными и неразрывными, и вместо того, чтобы увлечься свойственной его летам пылкостью страстей, он вел себя в этом деле с самолюбием и недоверием человека, не хотевшего быть обманутым.

Едва он узнал в Бордо, что невеста его приближается к Бидассоа, где должен был произойти размен принцесс — в то же время, как Луи XIII женился на Анне Австрийской, Анриетта Французская, называемая Madam, выходила за инфанта Филиппа — он послал де Люина навстречу молодой принцессе под тем предлогом, чтобы вручить ей письмо, но в сущности для того, чтобы узнать, действительно ли она так хороша, как о ней говорили.

Де Люин оставил короля в Бордо, куда он приехал со всем двором, и отправился с первым любовным посланием Луи XIII навстречу маленькой королеве, как тогда называли Анну Австрийскую в отличие от королевы-матери Марии Медичи.

Де Люин встретил ожидаемую принцессу на той стороне Байонны. Он слез с лошади, подошел к носилкам и сказал, преклонив колено:

— От короля — вашему величеству. — С этими словами он подал письмо Луи XIII. Анна Австрийская взяла письмо, распечатала его и прочла:

«Мадам, не будучи в возможности, как я бы желал, быть подле Вас при въезде в мое королевство, чтобы вручить Вам власть, которую имею в нем, и уверить Вас в полной моей готовности любить Вас и служить Вам, я посылаю де Люина, одного из моих довереннейших приближенных, чтобы приветствовать Вас от моего имени и сказать Вам, что я ожидаю Вас с нетерпением и хочу лично повергнуть к Вашим стопам как власть, так и любовь. Поэтому я прошу принять его благосклонно и верить тому, что он Вам скажет, мадам, от имени Вашего наилюбезнейшего друга и слуги.

Луи».

Кончив чтение, инфантина приветливо поблагодарила посланника, знаком приказала ему, сев на коня ехать рядом с ее носилками, и въехала в город, с ним разговаривая. На другой день Анна отправила де Лизина назад с ответом ,который по причине недостаточного знания французского языка вынуждена была написать на испанском:

«Сеньор! Де Люин очень обрадовал меня добрым извещением о здоровье Вашего Величества. Я молюсь за Ваше Величество и вполне желаю сделать угодное моей матери. Поэтому мне очень хочется поскорей окончить путешествие и поцеловать руки Вашего Величества, которое да сохранит Бог, как и я желаю. Целую руку Вашего Величества.

Анна».

Де Люин спешил возвратиться, поскольку ехал с добрыми вестями. Инфантина была необыкновенно хороша, но, как мы уже сказали, Луи XIII был разборчив — из любопытства или из недоверия ему хотелось самому увидеть свою невесту. Он тайным образом выехал из Бордо в сопровождении двух или трех всадников, черным ходом вошел в один дом, стал у окна в нижнем этаже и стал ждать.

Когда инфантина проезжала мимо дома, в котором находился король, герцог д’Эперион, согласно заранее сделанному условию, остановил кортеж и приветствовал царственную невесту речью, и она была вынуждена наполовину высунуться из кареты, так что король мог рассмотреть свою будущую супругу.

Когда речь была кончена, маленькая королева продолжила путь, а Луи XIII, восхищенный тем, что действительность превосходила описание де Люина, снова сел на лошадь и возвратился в Бордо задолго до приезда инфантины.

В самом деле, если верить современникам, наружность нареченной могла удовлетворить самому изысканному королевскому вкусу. Анна Австрийская обладала величественной красотой, которая впоследствии много содействовала ее замыслам и часто внушала почтение и любовь буйному дворянству, которым она была окружена. Совершенная женщина для влюбленного, совершенная королева для подданного, высокая ростом и с прекрасной талией, одаренная самой нежной и белой ручкой, которая когда-либо делала повелительный жест, с прекраснейшими, легко расширяющимися глазами, которым зеленоватый оттенок придавал необыкновенную прозрачность, с маленьким карминовым ротиком, походившим на улыбающуюся розу, с длинными шелковистыми волосами того приятного серо-пепельного оттенка, который придает лицу свежесть блондинок вместе с оживленностью брюнеток — такова была женщина, предназначенная в подруги жизни Луи XI11, когда страсти, дремлющие у простых смертных — Анне Австрийской было 13, а Луи XIII неполных 15 лет — должны по особой привилегии сана пробуждаться у королей.

Обряд бракосочетания был совершен 25 ноября 1615 года в Бордо, и молодые супруги после празднества, данного королю в его жилище, были отведены на брачное ложе всякий своей кормилицей, которая при нем и оставалась. Они пробыли вместе пять минут, после чего кормилица короля увела его. Было решено, что исполнение супружеских обязанностей произойдет лишь через два года ввиду необыкновенной молодости супругов.

Возвратясь в Париж, Луи XIII занялся ссорами принцев крови, происходившими вследствие импровизированного по смерти короля Анри регентства Марии Медичи и производившими смуты то под одним, то под другим предлогом в разных концах государства, еще не оправившегося от религиозных войн. После же Лудюнского договора он должен был заняться убийством маршала д’Анкра, которое он решил и выполнил так, что напомнил и твердость Луи XI, и скрытность Карла IX, с той, впрочем, разницей, что первый в подобных действиях всегда был руководим политическими видами известной важности, а второй повиновался приказаниям матери и был обманут ложной тревогой; между тем Луи XIII из одного властолюбия решился на это дело, изумительное даже в XVII веке и следствием которого было то, что маршальский жезл перешел в руки де Витри, а шпага коннетабля — в руки де Люина.

Известно, что Кончино Кончини, маршал д'Анкр, был зарезан на Луврском мосту 26 апреля 1617 года, а в июле Леонора Галигай, его жена, была сожжена на костре как чародейка. Так исполнилось в отношении к королеве-матери предсказание Анри IV насчет этого мальчишки. Мария Медичи, лишенная сана и почестей, была сослана в Блуа более как заключенная, нежели как изгнанная.

Несмотря на признаки мужественности, прорывавшиеся время от времени у Луи XIII, Анна Австрийская, имевшая упрямый характер и гордость своей нации, не боялась его. Напротив, она иногда позволяла себе опасное удовольствие открыто противоречить, а король и слабый, и злой не раз хмурил брови перед высокомерной испанкой, не смея ничего сказать. Это случалось с ним впоследствии и перед кардиналом Ришелье, для которого он был более учеником, чем повелителем и который в описываемое время был только епископом Люсонским.

Наибольшим несчастием королевы, которое ей вменяли в вину и даже в преступление, было ее бесплодие. Должно полагать, что если бы Луи XIII пришлось, когда бы ему было двадцать лет, воспитывать дофина, дарованного ему так поздно, его образ мыслей и царствование были бы совершенно другими.

Это бесплодие раздражало короля, удаляло его от супруги, делало озабоченным, мрачным, недоверчивым и давало повод к злословиям, которые отравили всю жизнь Анны Австрийской, и с таким видом вероятия, что серьезные историки называют их «злыми толками», то есть злыми, но, к сожалению, истинными речами, тогда как, вероятно, это была одна клевета.

Первой причиной ссор, которую король никогда не мог забыть, была дружба молодой королевы с герцогом Анжуйским. Гастоном, впоследствии герцогом Орлеанским, любимым сыном Марии Медичи. Король в молодости и даже после совершеннолетия завидовал любви матери-регентши к этому брату, который был настолько же весел и любезен, насколько сам Луи XIII мрачен, меланхоличен и угрюм, и который наследовал от отца, если не мужество и прямоту, то по крайней мере ум; впоследствии это легкомыслие Анны Австрийской возбудило ревность супруга, немало усилившую ненависть брата. Перед всеми королева соблюдала в отношении к Гастону все правила этикета и обращалась с ним вежливо, но холодно; в письмах же она называла его братом, а в семейном кругу постоянно шепталась с ним. Эта короткость была несносна королю, чрезвычайно робкому и застенчивому, а потому и подозрительному. Королева Мария Медичи, со своей стороны, боясь, чтобы Анна Австрийская не приобрела влияния на ум Луи XIII, старалась раздувать этот тлеющий огонь с жаждой интриг, принесенной ею от Флорентийского двора, между тем как сам герцог Анжуйский, искатель приключений и трус, легкомысленный и непоследовательный, потешался тем, что бесил короля мелкими оскорблениями, тайными или явными. Однажды в присутствии нескольких человек он сказал королеве, молившейся о том, чтобы ее бесплодие прекратилось:

— Мадам, вы просили судей ваших против меня. Я согласен, чтобы вы выиграли то дело, если у короля достанет кредита, чтобы заставить меня проиграть мое.

Эти слова дошли до Луи XIII, который взбесился тем более, что в народе начинал уже распространяться слух о его бессилии.

Этот слух, которому бесплодие молодой, прекрасной, отлично сложенной королевы придавало вероятность, был причиной со стороны Ришелье самого странного и дерзкого предложения, какое когда-либо делал министр королеве, кардинал — женщине.

Обрисуем несколькими чертами эту колоссальную мрачную личность, личность кардинала-герцога, которого называли «Красной эминенцией» в отличие от его помощника — отца Жозефа, называемого «Серой эминенцией».

Жан Арман дю Плесси к описываемому нами времени, то есть около 1623 года, прожил тридцать восемь лет; он был сыном Франсуа дю Плесси сеньора де Ришелье, кавалера королевских орденов и дворянина очень хорошей фамилии, и хотя многие в этом сомневаются, мы можем указать им на мемуары м-ль де Монпансье. Никто не станет оспаривать, что тщеславная дочь Гастона знала дворянскую генеалогию.

Когда Жану Арману было пять лет, отец его умер, оставив трех сыновей и двух дочерей. Старший сын поступил на военную службу и был убит; второй, бывший епископом Люсонским, удалился в монастырь, передав епископство младшему брату, бывшему тоже духовным лицом.

Будучи еще учеником, Жан Арман посвящал свои тезы королю Анри IV, обещая в этом посвящении оказать большие услуги государству, если ему дадут в том возможность.

В 1607 году он отправился в Рим, чтобы быть посвященным в епископы. Папа Павел V спросил, исполнилось ли кандидату число лет, требуемое кононическими правилами, то есть 25, на что тот решительно отвечал «да», хотя ему тогда было только 23. После церемонии он попросил у папы исповеди и признался во лжи; Павел V дал ему абсолюцию, но вечером того же дня, указывая на него французскому посланнику Маленкуру, сказал: «Этот юноша будет большим плутом!» Возвратившись во Францию, епископ Люсонский часто ходил к адвокату ле Бутелье, имевшему связи с Барбеном, доверенным королевы-матери. Там с ним познакомился генеральный контролер, заметил его ум и, предвидя будущность, чтобы дать ему возможность возвыситься, представил Леоноре Галигай, которая дала ему несколько небольших поручений, исполненных так искусно, что он был представлен королеве. Королева в свою очередь скоро убедилась в блестящих способностях Жана дю Плесси ив 1616 году сделала его государственным секретарем. Через год после этого король, де Люин и де Витри вместе совершили убийство маршала д'Анкра, о чем мы выше говорили. Расскажем теперь еще об одном обстоятельстве, превосходно характеризующем того, о котором Павел V сказал как о будущем большом плуте. Мы только просим читателя не забывать, что епископ Люсонский своим возвышением обязан был Леоноре Галигай и ее мужу Кончино Кончини.

Молодой государственный секретарь жил тогда у Люсонского декана. Накануне умерщвления маршала, вечером, декану принесли пакет с письмами, которые его просили немедленно передать епископу, поскольку одно из писем заключает в себе очень важное известие.

Было 11 часов, когда епископу Люсонскому вручили пакет; он находился в постели и уже засыпал, но по просьбе декана вскрыл пакет и стал читать письма. Одно из них действительно было чрезвычайно важно — в нем извещали, что маршал д’Анкр будет убит на следующее утро в 10 часов. Место убийства, имена участников, подробности предприятия, короче, все обстоятельства были описаны так подробно, что не оставалось сомнения — письмо получено от особы, хорошо знающей это дело.

Прочитав письмо, епископ глубоко задумался, потом поднял голову и сказал бывшему при нем декану:

— Хорошо, дело не к спеху, утро вечера мудренее. — И, положив письмо под изголовье, улегся и заснул. Наутро он вышел из комнаты в 11 часов и первое, о чем известил, это о смерти маршала.

За три дня перед тем он послал Понкурле к де Люину, прося последнего уверить короля в его преданности. Несмотря на то, епископ Люсонский, казалось, впал в немилость, он просил у короля позволения последовать за королевой-матерью в Блуа, и король согласился. Многие считали его ее любовником, другие — ее шпионом, третьи шептали, что он — и то, и другое; вероятно, эти последние знали лучше всех.

Но вскоре епископ Люсонский оставил королеву под благовидным предлогом боязни подозрений и удалился в принадлежащее ему приорство Миребо, желая, по его словам, запереться с книгами и преследовать ересь по своей обязанности.

Он пробыл в Блуа только сорок дней и представил свое удаление королеве-матери новым доказательством того, как его преследуют за нее ее враги, а двору — доказательством повиновения воле короля.

Между тем, изгнание бывшей регентши превратилось в настоящее заключение. Окружавшие короля постоянно указывали ему на Марию Медичи, как на опаснейшего врага, и Луи XIII был намерен никогда не возвращать к себе мать. Однажды Бассомпьер, бывший некогда любовником Марии Медичи и оставшийся ей верным, вошел в комнату короля и застал его трубящим в охотничий рог.

— Государь, — сказал королю Бассомпьер, — вы напрасно с таким жаром предаетесь этому упражнению — оно утомляет грудь и стоило жизни королю Карлу IX.

— Ошибаетесь, Бассомпьер! — отвечал Луи, положив руку на плечо герцога. — Он умер не от этого, причиной его смерти была ссора с королевой Екатериной, его матерью, и то, что он, изгнав ее, снова с ней сблизился, а если бы он был благоразумнее, то остался бы жив.

Мария Медичи, видя, что сын не сближается с ней и не возвращает ее из изгнания, тихонько выехала из Блуаского замка 22 февраля 1619 года.

Спустя некоторое время д'Аленкур, лионский губернатор, узнав, что епископ Люсонский выехал переодетый из Авиньона, где жил, и, думая, что он едет к королеве-матери, велел остановить его во Вьенне. Но епископ, к величайшему удивлению д'Аленкура, вынул из кармана письмо короля, который приказывал губернаторам провинций не только давать ему свободный пропуск, но и помогать при случае. Д'Аленкур не ошибался — Ришелье действительно ехал к королеве-матери, но вместо того, чтобы быть агентом Марии Медичи, был, вероятно, агентом Луи XIII.

Принцы, всегда готовые возмутиться против короля, присоединились к королеве-матери. Тогда бегство Марии Медичи приняло характер восстания, доказывавшего, что Луи XIII не совсем напрасно не доверял ей. Король собрал армию.

Схватка на мосту Се, так живо описанная Бассомпьером и в которой участвовал сам король во главе своего дома, одним ударом кончила войну. Как говорит Дюплесси Морие, двухчасовая стычка рассеяла многочисленную партию, подобной которой не было во Франции несколько веков.

Королева-мать покорилась, а король признал, что сделанное ею и ее приближенными послужило благу его и государства. Потом они имели свидание.

— Сын мой, — сказала королева-мать при виде Луи XIII, — вы очень выросли с тех пор, как я вас не видела.

— Мадам, — отвечал король, — это для того, чтобы вам служить.

С этими словами мать и сын обнялись как люди, не видевшиеся два года и очень обрадованные свиданием. Одному Богу было известно, сколько в сердцах их сохранилось желчи и ненависти.

Потом, когда Силлери ехал посланником в Рим, король поручил ему просить у папы Григория XV, преемника Павла V, первой кардинальской шапки, какая будет свободна, для епископа Люсонского, чтобы, как говорилось в депеше, угодить королеве-матери, с которой король живет в таком согласии и мире во всем, что ему хочется доставить ей удовольствие.

Вследствие этого представления Жан Арман дю Плесси получил 5 сентября 1622 года красную шапку и принял титул и имя кардинала Ришелье.

Через три месяца после этого события, когда он уже приобрел доверие короля и начинал овладевать всемогуществом, которое делало Луи XIII таким маленьким и таким великим, когда король был уже холоден с королевой по причине фамильярностей и насмешек герцога Анжуйского, когда здоровье его величества давало повод серьезным опасениям, кардинал однажды вечером, после удаления придворных дам, велел доложить о себе королеве, говоря, что ему нужно переговорить с ней о государственных делах.

Королева приняла его, оставив у себя только старую горничную, испанку, которая приехала с ней из Мадрида; она звалась донья Эстефания и едва понимала французский язык.

Кардинал был, как это с ним часто случалось, в кавалерском костюме и ничто в нем не обличало духовное лицо. Притом известно, что он, как и большая часть прелатов того времени, носил усы и бородку (la royale).

Анна Австрийская сидела и дала кардиналу знак тоже сесть.

Королеве в это время было лет двадцать, и она была в полном расцвете красоты. Ришелье был еще молод, если только такой человек как Ришелье бывал когда-либо молод.

Королева уже заметила одно обстоятельство, которое впрочем никогда не ускользает от женщины, а именно, что Ришелье с ней любезнее, нежели следует быть кардиналу, и нежнее, нежели должен быть министр. Она тотчас догадалась, о каких государственных делах он хочет говорить с ней, но то ли хотела увериться в своем предположении, то ли любовь такого человека как Ришелье льстила самолюбию женщины, так что Анна Австрийская придала своему лицу вместо обыкновенного высокомерного выражения такое благосклонное, что министр ободрился.

— Мадам, — сказал он, — я велел доложить вашему величеству, что мне нужно говорить с вами о делах государственных, но мне следовало сказать, если откровенно, что я намерен беседовать с вами о ваших собственных делах.

— Господин кардинал, — отвечала королева, — я уже знаю, что вы в нескольких случаях брали мою сторону, особенно против королевы-матери, и благодарю вас за это. Поэтому я с величайшим вниманием слушаю, что вы мне скажете.

— Король болен, мадам.

— Я знаю это, но надеюсь, что его болезнь неопасна.

— Это потому, что доктора не смеют сказать вашему величеству того, что думают, но Бувар, которого я спрашивал и у которого нет причин скрываться от меня, сказал мне правду.

— И эта правда? — спросила королева с непритворным беспокойством.

— Его величество страдает неизлечимой болезнью.

Королева вздрогнула и внимательно посмотрела на кардинала. Хотя между ней и Луи XIII не существовало глубокой симпатии, смерть короля должна была произвести такие невыгодные изменения в ее положении, что эта смерть, если бы даже не значила ничего в определенном отношении, все-таки была бы для нее тяжким ударом.

— Бувар сказал вашей эминенции, что болезнь короля смертельна? — спросила Анна Австрийская, устремляя проницательный взгляд в лицо кардинала.

— Поймите меня, мадам, — возразил Ришелье, — я не хотел бы внушить вашему величеству слишком больших опасений. Бувар не говорил мне, что король умрет скоро, но он сказал мне, что считает его болезнь смертельной.

Кардинал произнес эти слова с таким выражением и это мрачное предсказание так согласовалось с собственными предчувствиями самой Анны Австрийской, что она не могла не нахмурить своих прекрасных бровей и не вздохнуть.

Кардинал заметил расположение духа королевы и продолжал:

— Ваше величество, думали ли вы когда-либо о положении, ожидающем вас в случае смерти короля?

Лицо королевы еще более омрачилось.

— Этот двор, при котором смотрят на ваше величество, как на чужую, состоит из одних ваших врагов.

— Знаю, — сказала Анна Австрийская.

— Королева-мать дала вашему величеству доказательства вражды, которая ищет случая разразиться.

— Да, она меня ненавидит, а за что, спрашиваю я у вашей эминенции?

— Вы, женщина, и задаете подобный вопрос! Она вас ненавидит за то, что вы — ее соперница по могуществу, за то, что она не может быть вашей соперницей по молодости и красоте, за то, что вам двадцать лет, а ей сорок девять.

— Да, но меня будет поддерживать герцог Анжуйский. Ришелье улыбнулся.

— Дитя пятнадцати лет! — сказал он. — И какое еще дитя! Брали ли вы когда-нибудь труд читать в этом низком сердце, в этой бедной голове, где все желания остаются неисполненными не по недостатку честолюбия, а по недостатку смелости? Не доверяйте этой бессильной дружбе, мадам, не думайте опереться на нее — в минуту опасности она не будет в состоянии поддержать вас!

— Но вы, господин кардинал? Разве я не могу рассчитывать на вас?

— Без сомнения, мадам, я буду увлечен угрожающим

Вам падением, а Гастон, который наследует своему брату, ненавидит меня, и Мария Медичи, которая все из него может сделать, снова присвоит себе прежнюю власть и никогда не простит моей преданности вам. Итак, если король умрет бездетным, мы оба погибли — меня сошлют в мое Люсонское епископство, а вас отправят в Испанию, где вас ожидает монастырь. Грустная будущность для того, кто, как вы, видел в ней королевство или еще лучше — регентство!

— Господин кардинал! Судьба королей, как и судьба простых смертных, в руках Божьих!

— Да, — отвечал кардинал улыбаясь, — и поэтому Бог сказал людям: «Помогайте себе сами, и я буду вам помогать».

Королева снова бросила на министра один из тех светлых и глубоких взглядов, которыми обладала она одна.

— Я вас не понимаю, — сказала она.

— Но хотите ли вы понять меня? — спросил Ришелье.

— Хочу, потому как дело это очень важное.

— Есть вещи, которые трудно высказывать.

— Но не тогда, когда вы говорите с кем-нибудь, кому достаточно одного намека.

— Так ваше величество дозволяет мне говорить?

— Я слушаю вашу эминенцию.

— Дело вот в чем. Не нужно, чтобы корона по смерти короля перешла на голову герцога Анжуйского, поскольку тогда власть бы перешла в руки Марии Медичи.

— Как же предупредить это?

— Нужно устроить так, чтобы Луи XIII, умирая, мог оставить Франции наследника престола.

— Но, — сказала королева краснея, — ваша эминенция хорошо знает, что до сих пор Бог не благословил этим наш брак.

— Разве вы, ваше величество, думаете, что это ваша вина?

Всякая другая женщина, но не Анна Австрийская, опустила бы глаза, потому что она начинала понимать. Напротив, гордая испанка устремила проницательный взгляд на кардинала, но Ришелье выдержал его с улыбкой игрока, ставящего свое будущее на одну карту.

— Да, — сказала она, — понимаю, вы предлагаете мне за несколько ночей супружеской неверности четырнадцать лет регентства!

— За несколько ночей любви, мадам! — кардинал оставил политическую маску, чтобы принять выражение лица влюбленного. — Я не удивлю ваше величество, сказав, что я вас люблю и что в надежде быть вознагражденным за эту любовь я готов все сделать, на все решиться, соединить мои интересы с вашими и подвергнуться опасности общего падения в надежде на общее возвышение.

Кардинал тогда еще не был тем гениальным человеком и непреклонным министром, каким явился впоследствии, иначе та, которая была так слаба перед Мазарини, уступила, быть может, и Ришелье. Но, как мы уже сказали, кардинал тогда только начинал возвышаться, и никто, кроме, пожалуй, его самого, не мог предвидеть будущее. В этом, надо думать, причина того, что Анна Австрийская пренебрегла этим дерзким предложением и решилась только испытать, до какой степени дойдет любовь кардинала.

— Монсеньор, — сказала она, — ваше предложение необычайно, и стоит, вы сами согласитесь, чтобы о нем подумать. Дайте мне одни сутки на размышление.

— А завтра, — с радостью в голосе спросил кардинал, — завтра вечером я буду иметь честь снова повергнуть мои чувства к стопам вашего величества?

— Завтра вечером я буду ожидать вашу эминенцию.

— Ас какими надеждами ваше величество позволяет мне удалиться?

Гордая испанка заставила его замолчать и с очаровательной улыбкой подала свою руку. Кардинал с жаром поцеловал нежную ручку королевы и удалился вне себя от радости.

Анна Австрийская с минуту сидела в задумчивости, с нахмуренными бровями и улыбкой на устах. Потом подняв голову и как бы на что-то решившись, вошла в свою спальню и велела на другой день, как можно раньше, позвать к себе м-м де Шеврез. Эта последняя играла в истории, которую мы рассказываем, такую важную роль, что мы должны сказать о ней несколько слов.

М-м де Шеврез, сумасшедшая женщина, которую Мария Медичи поместила при своей невестке для того, чтобы она мало-помалу отвлекла ее от короля и своим примером заставила бы ее забыть свой долг. Чаще называемая коннетабльшей по должности занимаемой ее первым мужем, тем самым Шарлем Альбером де Люином, с которым мы познакомились в самом начале его возвышения при Луи XIII и который так сильно и быстро вырос, орошенный кровью маршала д’Анкра. М-м де Шеврез было в то время не более 24 лет, и она слыла одной из самых хорошеньких, умнейших, легкомыслеинейших и наиболее склонных к интригам женщин своего времени. Живя в Лувре, при жизни своего первого мужа, она была очень коротка с королем, и это сначала заставляло беспокоиться Анну Австрийскую, не знав-

Шую еще обращения Луи XIII со своими фаворитками. Однако он ограничивался и с м-м де Люин, как с м-ль де Готфорт и м-ль де Лафайет, любовью чисто платонической. В этом, впрочем, виновата была не коннетабльша — она сделала все, что могла. Уверяют даже, что однажды Луи XIII, которому надоели ее наглости, сказал:

— М-м де Люин, предупреждаю вас, что люблю своих фавориток только кверху от пояса.

— Государь, — отвечала коннетабльша, — тогда ваши фаворитки сделают как Гро-Гийом — они станут опоясываться посередине бедер.

Разумеется, м-м де Люин любезничала с Луи XIII из честолюбия, а не по любви. Видя, что не может сделаться любовницей мужа, она решила подружиться с женой, что удалось ей без труда. Анна Австрийская, оставленная всеми и преследуемая шпионами, с радостью принимала всякое новое лицо, способное хоть немного оживить ее уединение. Поэтому она и м-м де Люин скоро стали неразлучны.

Около этого времени коннетабль умер, будучи сорока трех лет, оставив жене не только свои богатства, но и бриллианты жены маршала д'Анкра, которые король позволил ему конфисковать в свою пользу. Поэтому вдовство не было продолжительным, и через полтора года она вышла замуж за красивейшего из Гизов — Клода Лотарингского, герцога де Шеврез, родившегося в том же году, что и первый ее муж, и, следовательно, бывшего почти вдвое старше ее. Это был умный человек, не искавший опасности, но в ее минуту бывший в высокой степени мужественным и хладнокровным. При осаде Альена, когда он был еще только принцем Жуанвильским, его гувернер был убит в траншее, и пятнадцатилетний принц начал посреди сражения выворачивать его карманы, снял с него часы, кольца и оставил труп только тогда, когда уверился, что на нем не остается уже ничего драгоценного. Несмотря на этот случай, показывающий в нем человека бережливого, герцог де Шеврез был впоследствии одним из самых расточительных вельмож при дворе. Однажды он заказал себе пятнадцать карет разом, чтобы выбрать из них самую удобную.

Мы уже сказали, что в тот вечер, когда кардинал посетил королеву, Анна Австрийская приказала ввести к себе м-м де Шеврез, как только та приедет в Лувр. Как легко можно догадаться, она потому так спешила увидеть свою подругу, что ей не терпелось рассказать о сцене с кардиналом. А м-м де Шеврез давно уже заметила любовь кардинала к королеве, и подруги часто вместе смеялись над этой любовью, но им никогда не приходило в голову, что она выкажется так ясно и положительно. Они вместе составили план, достойный этих двух сумасбродных голов, и долженствовавший, по их мнению, навсегда излечить кардинала от этой страсти. Вечером, когда все разошлись, кардинал снова явился к королеве, пользуясь данным ему позволением. Она приняла его очень ласково, но, казалось, сомневалась в искренности любви его эминенции. Тогда кардинал призвал на помощь самые священные клятвы и сказал, что готов сделать для королевы то же, что делали для дам своего сердца знаменитейшие рыцари Роланд, Амадис, Галаор, и что ее величество скоро убедится в истине этих слов, если захочет испытать его. Но посреди этих уверений Анна Австрийская остановила его и сказала:

— Что за заслуга решиться для меня на дела, вам же приносящие славу! Мужчины делают это больше из честолюбия, чем из любви. Но вот чего бы вы не сделали, г-н кардинал, потому что только истинно влюбленный может это сделать — вы бы не протанцевали передо мной сарабанду!

— Мадам, — сказал кардинал, — я такой же кавалер и воин, как и духовное лицо, и был воспитан, слава Богу, как дворянин, поэтому не вижу, что могло бы мне помешать танцевать перед вами, если будет на то ваше желание и если вы обещаете вознаградить меня за это.

— Но вы не дали мне договорить, ваша эминенция, — сказала королева, — я говорю, что вы не проплясали бы передо мной сарабанду в костюме испанского шута.

— Отчего же нет? — спросил кардинал, — Танец этот сам по себе смешон, и я не знаю, почему бы было нельзя приспособить костюм к действию.

— Как, — удивилась Анна Австрийская, — так вы проплясали бы передо мной сарабанду в одежде шута, с колокольчиками на ногах и с кастаньетами в руках?

— Да, если бы это было перед вами одними и, как я сказал, если бы вы обещали мне за это награду.

— Передо мной одной, — возразила королева, — это невозможно — нужен, по крайней мере, музыкант.

— Так возьмите Бокко, моего скрипача — это скромный малый, и я за него отвечаю.

— Ах, если вы это сделаете, — сказала королева, — я первая признаю, что никогда не существовало любви сильнее вашей!

— Тогда, мадам, — закончил кардинал, — ваше желание исполнится. Завтра в это же время вы можете меня ждать.

Королева дала кардиналу поцеловать свою руку, и он удалился еще более обрадованный, чем накануне. Следующий день прошел для королевы в напряженном ожидании — она не могла поверить, что кардинал решился сделать такую глупость, но м-м де Шеврез ни на минуту в том не сомневалась и говорила, что знает наверняка о безумной любви его эминенции к королеве.

В девять часов Анна Австрийская сидела в своем кабинете, а м-м де Шеврез, Вотье и Беринген были спрятаны за ширмами. Королева говорила, что кардинал не придет, м-м де Шеврез утверждала противное.

Бокко вошел, держа скрипку подмышкой, и объявил, что его эминенция сейчас за ним последует. И точно, через десять минут вошел человек, закутанный в широкий плащ, который он сбросил, как только закрыл за собой дверь.

Это был кардинал в желаемом королевой костюме: на нем были панталоны, кафтан из зеленого бархата, к подвязкам прикреплялись серебряные колокольчики, а в руках он держал кастаньеты.

Анна Австрийская с трудом могла удержаться от смеха при виде человека, управлявшего Францией, в подобном наряде. Однако она превозмогла себя, поблагодарила кардинала самым грациозным жестом и попросила его довести до конца свое самоотвержение.

Был ли кардинал действительно так сильно влюблен, что мог решиться на подобную глупость, или имел претензии на танцевальное искусство, но во всяком случае он не прекословил, при первых звуках скрипки Бокко принялся выполнять фигуры сарабанды, разводя руками и выкидывая ногами разные штуки. К несчастью, именно важность, с которой он, все это делал, довела зрелище до степени такого высокого комизма, что королева, не сумев сдержаться, расхохоталась. Тогда громкий и продолжительный смех, казалось, составил эхо — это был ответ зрителей, спрятанных за ширмами. Кардинал, заметив, что принятое им за милость было только мистификацией, тотчас же с гневом оставил кабинет королевы.

Тогда м-м де Шезрез, Вотье и Беринген вышли из своей засады, даже Бокко присоединился к ним, и все пятеро признались, что присутствовали, благодаря прихотливой выдумке королевы, при одном из самых забавных зрелищ, какие только можно себе представить.

Бедные безумцы! Они смеялись над гневом кардинала-герцога! Правда, они еще не знали возможных последствий его гнева. После смерти Бутвиля, Монморанси, Шале, Сен-Мара никто, разумеется, не отважился бы на такую опасную шутку.

Между тем как они смеялись, кардинал, возвратись к себе, поклялся в вечном мщении королеве и м-м де Шеврез. В самом деле, все надежды, основанные на любви к нему Анны Австрийской, были одним ударом уничтожены. Когда король умрет, герцог Анжуйский, его личный враг, этот молодой честолюбец, так жаждущий королевской власти, вступит на престол, и кардинал падет — ужасная перспектива для человека, столько сделавшего для того, чтобы стать

Тем, кем стал!

Но Бог, располагавший иначе, утвердил колебавшееся здоровье короля. Более того, в начале 1623 года стало известно о беременности королевы; к несчастью, едва прошло три месяца, как беременная, играя с м-м де Шеврез, хотела перескочить через ров, но поскользнулась и при падении ушиблась. Через три дня после этого Франция надолго лишилась надежды иметь наследника престола.

Мы рассказали во всех подробностях анекдот о кардинале, танцующем перед Анной Австрийской (исторически верный и описанный в мемуарах Бриенна), чтобы дать понятие о том, как сильно было желание Ришелье понравиться молодой королеве. Эта черта угрюмого министра, эта снисходительность гордого дворянина, наконец, эта ошибка самого дельного человека показывают, как высоко ценил Ришелье милость Анны Австрийской.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх