ГЛАВА XIX. 1649

Конде принимает сторону двора. — Приезд де Бофора в Париж. — История юного Танкреда Рогана. — Меры фрондеров. — Бедность английской королевы. — Граф д’Аркур, — Поручение графу. — Успехи парижан. — «Первое послание к коринфянам». — Смерть Танкреда Рогана. — Конде берет Шарантон. — Дело при Виль-Жюифе. — Миролюбие двора. — Частные сделки. — Мирный договор. — Конец первой междоусобицы. — Революция в Англии.

В Сен-Жермене все были объяты страхом, когда узнали обо всем, происходившем в Париже, а так как принц Конде был в Шарантоне, то опасались еще того, как бы он не стал действовать заодно с принцем Конти и герцогиней Лонгвиль. Однако вышло совсем другое — Конде явился к королеве взбешенным своими братом и сестрой. Он взял за руку нищего с большим горбом, просившего милостыню у ворот дворца, и привел с собой.

— Смотрите, государыня, — сказал принц, указывая на горбуна, — таков полководец у парижан!

Эта шутка заставила королеву рассмеяться, а веселый тон и презрительность, с которой Конде говорил о мятежниках, несколько успокоили двор. Фрондеры, со своей стороны, отвечали куплетами, и когда в Париже узнали о гневе принца Конде на принца Конти и о приготовлениях к сражению, то сочинили следующий куплет:


Какой, Конде, ты славы ждешь,

Когда оружьем верх возьмешь

Ты над парламентом с купцами?

Лишь мать свою ты оскорбишь,

Победу одержав над нами -

Родного брата победишь!


Надо отдать справедливость, мазаринисты также не отставали в сатирах. В течение этой странной войны было сочинено песенок едва ли не больше, чем сделано выстрелов. На куплет против принца Конде мазаринисты отвечали куплетом против герцога Буконского:


Великий ваш храбрец Буйон

Подагрой иногда страдает:

Как дикий лев отважен он,

Великий ваш храбрец Буйон.

Но чтоб напасть на батальон,

Когда врага сразить желает,

Великий ваш храбрец Буйон

Подагрой тотчас же страдает.


Короче, эпиграмма стала оружием, и если раны, ею наносимые, смертельны не были, то были весьма болезненны, от них особенно страдали женщины. Любители скандального чтения могут прочитать собрание сатир и эпиграмм, составленное г-ном Морпа и состоящее из 44 томов.

Между тек в Париж прибыл новый искатель генеральства, герцог де Бофор, который со времени бегства из Венсенской тюрьмы шатался по герцогству Вандом, а теперь явился, чтобы принять участие в мятеже. Прибытие его наделало много шума и Париже, народ которого, как известно, его уважал и любил. Коадъютор готовился к встрече с де Бофором, а тот предварительно послал к нему Монтрезора с предложением союза. Понятно, что это был союз лисицы с бульдогом — с одной стороны хитрость, с другой — сила. Коадъютор, понимая, что герцог Буйонский является для принца Конти тем же, чем маршал ла Мотт для герцога Лонгвиля и чем герцог д'Эльбеф является для самого себя, решил иметь для поддержки со стороны военных своего генерала и выбрал де Бофора.

В день прибытия коадъютор возил де Бофора по улицам Парижа, что стало триумфом для герцога. Коадъютор провозглашал его имя, показывал его народу и расхваливал. На улицах Сен-Дени и Сен-Мартен возбуждение достигло степени ажиотажа: мужчины кричали «Да здравствует Бофор!», женщины бросались целовать руки. Особенный энтузиазм обнаруживали торговки, и когда герцог прибыл в их квартал, то ему пришлось выйти из кареты и дать им возможность осыпать себя поцелуями. Мало того, одна из торговок, имея хорошенькую семнадцатилетнюю дочь, подвела ее к де Бофору и торжественно объявила, что ее семейство сочло бы для себя величайшей честью, если бы он удостоил сделать ее матерью. Герцог отвечал возбужденной матери, что стоит только привести свою дочь к вечеру в его отель и он сделает все возможное, исполняя ее желание. Рошфор, рассказавший этот анекдот, уверяет, что и та, и другая возвратились на другой день домой вполне удовлетворенными.

Когда в Сен-Жермене узнали об этом торжественном приеме, то в насмешку назвали герцога де Бофора «королем базара», и это прозвище за ним так и осталось.

Тогда в Париж один за другим приезжали принцы, желавшие принять участие в войне против двора, и дворяне, желавшие служить под их предводительством. В числе своих защитников парламент имел уже принца Коптя, герцога Лонгвиля, герцога д'Эльбефа, герцога Буйонского, герцога де Шевреза, маршала ла Мотт-Худавкура, герцога де Бриссака, герцога де Люина, маркиза Витри, принца Марсильяка, маркиза Нуармутье, маркиза де ла Буле, графа Фиеска, графа Мора, маркиза Лега, графа Мата, маркиза Фоссеза, графа Монтрезора, маркиза д'Алигра и юного прекрасного Танкреда де Рогана, который по определению парламента должен был именоваться просто Танкредом.

Трогательная история этого молодого человека составляет один из любопытных и поэтических эпизодов этой странной войны. Скажем об этом несколько слов.

Бабушкой его была Катрин Партене-Субиз; противник Анри IV, она написала на него одну из любопытнейших сатир и никак не хотела, чтобы сын ее был герцогом, беспрестанно повторяя поговорку Роганов: «Королем я быть не могу, принцем не хочу, я — де Роган!»

Однако, что ни говорила, ни делала Катрин Партене-Субиз, сын ее стал все-таки герцогом, а что было в то время еще унизительнее для знатной фамилии — он сделался автором. Правда, решив быть писателем, он остался невеждой, как это было прилично всякому аристократу. В описании своего путешествия по Италии, изданном Луи Эльзевиром в 1649 году в Амстердаме, он приписывает «Пандекты» Цицерону, что заставило Таллемана де Рео сказать: «Вот что значит не показывать свои сочинения какому-нибудь добросовестному человеку!»

Герцог де Роган был женат на Маргарите Бетюн-Сюлли, родившей во время этого брака сына Танкреда. Герцогиня де Роган была очень мила, имела множество любовников и между ними г-на Кандаля, которого поссорила сначала с герцогом д'Эперноном, его отцом, затем с Луи XIII и, наконец, сделала гугенотом. Поэтому г-н Кандаль нередко говаривал:

— Верно герцогиня де Роган околдовала меня, раз поссорила с отцом и королем! Тысячу раз она была мне неверна, а между тем я не могу от нее отказаться!

Герцогиня де Роган, отправившись жить в Венецию, куда последовал и Кандаль, почувствовала себя беременной. Так как весьма вероятно было, что герцог де Роган не захочет признать своим имеющего родиться ребенка для чего имелись весьма основательные причины, то герцогиня немедленно возвратилась в Париж. Через некоторое время прибыл и Кандаль. Де Роган родила сына; мальчик был окрещен под именем Танкред Лебон и отдан повивальной бабке, г-же Милье. Надо сказать, что Лебоном звали любимого камердинера г-на Кандаля.

Кроме сына герцогиня де Роган родила позднее дочь, которая, следуя по стопам матери, в двенадцать лет сделалась любовницей г-на Рювиньи. Горничная рассказала ей как-то историю ее матери и, между прочим, о рождении Танкреда. М-ль Роган передала это своему любовнику, а тот, посоветовавшись с юристами, выяснил, что поскольку младенец родился в законном браке, то если он докажет свое рождение, то будет иметь право на фамилию и имение своего отца. М-ль Роган и г-н Рювиньи, желая устранить возможного наследника, решили похитить Танкреда и укрыть его в таком месте, где его никто бы не нашел.

Младенец находился в это время в Нормандии у некоего ла Местери, метрдотеля г-жи де Роган. Заговорщики сообщили свой замысел доброму приятелю Анри де Тайльеферу, который взялся за его исполнение, поехал в Нормандию, выломал дверь у ла Местери, похитил малютку и увез в Голландию, где оставил у своего брата, пехотного капитана, состоявшего на голландской службе. Капитан взял Танкреда к себе как дитя низкого происхождения и воспитывал из человеколюбия.

Прошло семь или восемь лет, в продолжение которых м-ль де Роган вышла замуж за г-на Шабо, принявшего имя де Роган, которое без этого угасло бы в лице Анри II, герцога де Рогана, убитого 13 апреля 1638 года в Рейнфельдском сражении.

По смерти мужа герцогине де Роган очень хотелось вывести в люди бедного своего Танкреда, но она не знала, куда он пропал и тщетно его искала. К счастью, г-жа Шабо-Роган, которая все боялась, как бы Танкред не отыскался, спросила совета у г-жи де Ту. По нескромности или по побуждению совести де Ту открыла тайну королеве, та пересказала об этом г-же Лансак, которая, в свою очередь, передала все герцогине де Роган. Только в 1645 году герцогиня узнала, что сын ее жив и нашла, наконец, где он находится. Она сразу послала в Голландию своего камердинера с приказом привезти сына во что бы то ни стало. Когда камердинер объявил молодому человеку цель своего прибытия, тот заметил:

— Я очень хорошо знаю, что имею благородное происхождение, ибо помню, что, будучи ребенком, я много раз ездил в карете с гербами.

Камердинер и юный Танкред прибыли в Париж. Герцогиня де Роган, будучи в то время в очень плохих отношениях со своей дочерью и зятем, подала в парламент прошение, в котором заявляла, что Танкред есть ее сын, которого она была вынуждена скрывать из страха, как бы кардинал Ришелье не вздумал преследовать в нем последнюю мужскую ветвь последнего протестантского главы. Интересно, что на голове молодого человека, покрытой густыми черными волосами, торчал пучок белых волос, точно такой же, как у самого де Рогана. Однако этого было недостаточно, чтобы признать его наследником имени и имущества Роганов. Потребовалось свидетельство о крещении и выяснилось то, что Танкред был крещен под фамилией Лебона. К тому же принц Конде, бывший тогда в силе, принял сторону г-жи Шабо-Роган, которая содействовала его любовной связи с м-ль де Вежан, а так как судьи были большей частью католики, то принцу не составило труда восстановить их против герцогини де Роган н ее сына. Посему, когда определением тайного совета поведено было это дело перенести в главную палату, соединенную с палатой законодательной, а потом в палату уголовную, герцогиня де Роган по рекомендации своих советников не явилась в суд ходатайствовать о предоставлении Танкреду всех исключений, зависящих от его несовершеннолетия. Определение прошло без защитительной речи, и Танкреду Лебону было запрещено принять фамилию Роган.

Это стало страшным ударом для бедного молодого человека — лучше ему было бы оставаться в неизвестности, чем выходить в свет, где обнаружилась постыдность его рождения! А Танкред был юношей с горячим, пылким сердцем и большим умом, гордый на вид, хотя и маленького роста, что было естественно, поскольку и мать, и отец не отличались большим ростом. Поэтому при первом же случае юный Танкред бросился в тревоги и шум мира в надежде заслужить славу, которая дала бы ему право домогаться фамилии своих предков.

— Принц, — говорил он, — победил меня в парламенте, но пусть мы встретимся на большой Шарантонской дороге, тогда увидим, кто из нас двоих уступит дорогу!

Однажды ему заметили, что он слишком изнуряет себя, не опуская оружия ни днем, ни ночью, и принимает чересчур деятельное участие во всех стычках.

— Образ жизни, который я веду, — отвечал он, — нисколько не мешает мне предаваться сну во всякое время. Если я сам не приобрету каких-нибудь заслуг, то вы увидите, что весь свет будет обо мне одного мнения с парламентом.

Не правда ли, читатель, что этот прекрасный юный Танкред, которого мы скоро увидим на смертном одре, заслуживает небольшого отступления?

Благодаря мерам, принятым парламентом, парижане были готовы почти без опаски идти навстречу всем опасностям. Королевская армия состояла из семи или восьми тысяч человек пехоты, между тем как созданная в Париже милиция насчитывала до 60 000, и она смело могла занимать Шарантон, Ланьи, Корбейль, Пуасси и Понтуаэ. Однако, прежде чем к этому приступить, организовали продовольствование столицы: крестьяне близлежащих земель в надежде на барыш привезли в Париж все, что было у них из съестных припасов, которые вместе с небольшими подвозами мимо королевской армии оказались достаточными для пропитания города. Кроме того, во исполнение определения парламента против Мазарини в казну было изъято все его движимое и недвижимое имущество, так же как и доходы с церковных имуществ, ему подвластных, и словно бы для того, чтобы показать двору свою состоятельность, парламент выдал 40 000 ливров английской королеве, жившей в Лувре и уже около полугода едва не умиравшей с голоду. Действительно за несколько дней до отъезда короля коадъютор был с визитом у английской королевы, которая попросила его пройти в комнату дочери и, указывая ему на нее, сказала:

— Вы видите, г-н коадъютор, она не совсем здорова и не может встать с постели по причине холода.

Эта внучка Анри Великого, «бедная Генриетта», как называла ее мать, которая не могла встать с постели за недостатком дров, которые экономил за ее счет кардинал Мазарини, стала впоследствии супругой герцога Анжуйского, брата Луи XIV.

В это же время двор потерпел неудачу в Испании. Двор пригласил графа д'Аркура, младшего брата герцога д’Эльбефа, прозванного «младший с жемчужиной» из-за жемчужины, которую он носил в ухе. Граф пользовался общим уважением как полководец, успешно воевал в Италии, он заменил маршала ла Мотт-Худанкура в Испании. Некогда в частном бою он сражался с Бутзилем и одержал верх. Вследствие этого кардинал Ришель обратил на него свой взор и однажды пригласил к себе во дворец. Д'Аркур, понимая серьезность этого приглашения, не без некоторых опасений явился во дворец кардинала. И в самом деле, кардинал принял его с самым суровым лицом.

— Граф, сказал он, — королю угодно, чтобы вы удалились из королевства.

— Готов повиноваться, ваше преосвященство, — отвечал граф д'Аркур.

— Да, — уточнил Ришелье, улыбаясь, — но как командующий морскими силами.

Д’Аркур вышел от кардинала главнокомандующим флотом, который был тогда незначительным, но, сверх всякого ожидания, он сумел снова овладеть островами св. Гонория и св. Маргариты. По смерти Сен-Мара королева вручила графу должность обер-шталмейстера, в которой он очень нуждался, поскольку его старший брат герцог д'Эльбеф всегда был без денег, а он, как младший брат, нуждался еще более. Впрочем, при всей своей храбрости он позволял водить себя за нос всякому встречному бездельнику, что позволило однажды кардиналу Ришелье, когда однажды ему предложили графа д'Аркура для какого-то поручения, сказать:

— Надобно бы сначала узнать, согласится ли его аптекарь, чтобы граф принял на себя это дело.

На сей раз граф д'Аркур имел поручение овладеть Руаном во имя короля и заменить герцога Лонгвиля в его губернаторстве. Но парламент Руана, подстрекаемый герцогом Лонгвилем, последовал примеру парижского и запер перед графом городские ворота, а так как тот прибыл без денег и солдат — единственных рычагов, которыми отворяются или разбираются ворота в крепостях, то ему пришлось вернуться без успеха.

События ободрили парижан, и они начали делать вылазки с развернутыми знаменами, на которых было написано: «Мы ищем короля!» При первой вылазке, сделанной с этим девизом, было взято стадо свиней и торжественно приведено в город, что немало всех потешило.

Парижане, поскольку не проходило дня без стычек, мало-помалу приучались к войне. Герцог де Бофор вышел с отрядом пехоты и кавалерии, намереваясь вступить в сражение с маршалом Граммоном, но вернулся назад, говоря, что маршал отказался принять сражение, и это было принято за успех. Правда, этот сомнительный успех очень скоро был оплачен неудачей, которую испытывал кавалер Севинье, командовавший полком, сформированным архиепископом Коринфским. Поражение новобранцев было полным, и это дело запомнилось как «Первое послание к коринфянам». В свою очередь, герцог д'Эльбеф занял оставленный принцем Конде Шарантон и велел привезти туда пушки. Вся эта война походила на карточную игру, в которой выигрыш и проигрыш обыкновенно меняются. Маркиз Витри был атакован близ Венсенна двумя эскадронами немецкой кавалерии, было убито человек двадцать, и он был вынужден отступить, оставив среди пленных смертельно раненного Танкреда Рогана. Молодой человек не изменил себе — чувствуя себя смертельно раненным, он не сказал, кто он такой, и говорил только по-голландски. Поскольку было очевидно, что погиб человек знатный, его труп был выставлен и опознан. Так умер сирота, воспитанный вне родительского дома, а г-жа де Роган получила известие о его смерти в Ромонтенс, куда она удалилась.

Подобная война должна была показаться победителю при Рокруа и Лане очень пустой и утомительной, и он решил положить ей конец. Конде допустил укрепление Шарантона, дал поместить там трехтысячный гарнизон, привезти артиллерию, намереваясь теперь им овладеть.

7 февраля г-н Шанле, начальствовавший над Шарантоном, был уведомлен, что герцог Орлеанский и принц Конде идут на него с семью пли восьмью тысячами пехоты, четырьмя тысячами кавалерии и довольно значительной артиллерией. У герцога Буйонского, как всегда страдавшего от подагры, собрался совет. Герцог Буйонский, полагая крепость неприступной, высказался за то, чтобы Шанле удалился, оставив лишь небольшой отряд для обороны Шанле. Герцог д’Эльбеф, симпатизировавший этому военачальнику и желавший доставить ему случай отличиться, был другого мнения, к которому присоединились герцог де Бофор и маршал ла Мотт. Поэтому Шанле получил приказ держаться, и на помощь ему начали собирать войско. Однако, хотя сбор начался в 11 вечера, отряд был готов выступить лишь в 8 утра, что было уже поздно — с рассветом принц Конде приступил к осаде Шарантона. При первых выстрелах был смертельно ранен пулей Гаспар Колиньи, герцог Шатийонскнй, брат того, который умер от раны, полученной от герцога де Гиза во время дуэли па Королевской площади. Принц Конде занял его место и со свойственным пылом бросился на ретрашементы; Шанле был убит и ретрашементы взяты. Герцог Шатийон умер на другой день, держа в руках присланный ему королевой маршальский жезл.

Воспользовавшись тем, что внимание всех было привлечено к сражению, маршал Нуармутье отделился с 4000 ка-г-глеристоз и незаметным образом вышел из Парижа, направляясь навстречу обозу с различным провиантом из Этампа.

Так как на другой день Нуармутье в Париж не вернулся, то герцог де Бофор и маршал ла Мотт во главе нескольких сот человек пехоты и кавалерии отправились к нему. На равнине Виль-Жюиф они увидели маршала Граммона, с Z000 французской и швейцарской гвардии и 2000 конницы. Конницей командовал Шарль Бово де Нерлье, одни из храбрейших офицеров королевской армии. Он энергично л : г, ко а ал корпус де Бофора, но при самом начале схватки был убит наповал, что не помешало сражению продолжиться с большим ожесточением. На герцога де Бофора лично напал некто по имени Бриоль и яростно выбил у него шпагу, однако подоспел ла Мотт и мазаринисты были вынуждены отступить. Тем временем показался транспорт; маршал не пожелал преследовать неприятеля, говоря, что неприятельские полчища потерпят сильное поражение уже тем, что он приведет этот транспорт в Париж. И действительно, транспорт вошел в город в сопровождении почти 100 000 человек, которые вышли с оружием в руках при первом слухе, что герцог де Бофор вступил в сражение с неприятелем.

12 февраля начальник заставы Сент-Оноре дал знать парламенту, что герольд, сопровождаемый двумя трубачами, желает явиться в парламент с тремя письмами — парламенту, принцу Конти и городской Думе. При этом известии в заседании произошло сильное волнение, но советник Бруссель, побуждаемый коадъютором, поднялся и заявил, что герольдов посылают обыкновенно или к себе равным, или к врагам, а так как парламент не равен королю и не считает себя его врагом, то он не может принять герольда. Как ни хитро это было придумано, но принято было с восторгом; положили послать королю депутацию и узнать, что именно угодно его величеству сообщить парламенту. Герольд был отослан обратно с просьбой королю об охранительной грамоте для имеющей явиться к нему депутации. На следующий день к 10 утра грамота была прислана и депутация отправилась в путь. В то время как депутаты двигались по дороге к Сен-Жермену, г-н де Фламаран посетил принца Марсильяка, который, получив рану в стычке при Бри-Конт-Робере, всем говорил, что эта глупая война ему ужасно надоела. Фламарану было поручено от имени аббата ла Ривьера сделать несколько секретных предложений вождям бунтовщиков.

Принцу Конти предлагалось стать членом Совета и обещалась крепость в Шампани с тем, однако, что он уступит аббату ла Ривьеру право на кардинальское звание, которого тот домогался. Это последнее могло бы быть первым, поскольку принцу Конти давно хотелось сложить с себя звание духовного лица.

Герцогу Лонгвилю, который должен был прийти из Руана с вспомогательным корпусом, предлагалось, если только он замедлит с этой помощью, кроме принадлежащих ему провинций еще управление Пон-де-л'Аршем и должность при дворе. Герцогу Буйонскому было обещано решительно кончить в его пользу давно тянущееся дело о выкупе Седана.

Все эти предложения и ласковый прием, который королева оказала депутатам, а также приезд испанского посланника с предложением посредничества эрцгерцога Леопольда, который уже не с кардиналом желал договариваться, но с парламентом, остановили на время военные действия. В продолжение перемирия положено было ввозить в Париж по 100 бочек зернового хлеба каждый день, а конференциям проходить в Рюэле.

Через три дня конференции открылись. Во время конференций парламент получил два важных известия: во-первых, что герцог Лонгвиль идет из Руана в Париж десятитысячным корпусом, во-вторых, что Тюренн объявил себя сторонником парламента. Эти известия были чрезвычайно важны, поэтому уполномоченным тотчас отправили письмо с рекомендацией не поддаваться и стоять твердо на своих требованиях, но последние, видя, что герцог Орлеанский раздражен, что принц Конде грозит, что народ и парламент разгорячены, что Испания готова воспользоваться междоусобицей, решили окончить все побыстрее. 13 марта были оговорены следующие статьи мира:

1. Все военные действия прекратить как с той, так и с другой стороны, все заставы открыть и восстановить сообщения.

2. Парламенту отправиться для заседания в Сен-Жермен.

3. Палатам не иметь в текущем году собраний, кроме тех случаев, когда понадобится определить таксу на рыночный товар или определить чиновников на королевскую службу.

4. Опубликовать объявление о намерении короля исполнить все, что было написано в декларациях июля и октября 1648 года.

5. Считать все указы парламента, вышедшие со времени отъезда короля, утратившими силу.

6. То же самое отнести и к тайным королевским повелениям и декларациям, изданным по поводу последних событий.

7. Распустить войска, которые были собраны по праву власти, присвоенной парламентом и Парижем.

8. Король приказывает своим войскам отступить из окрестностей Парижа.

9. Всем жителям Парижа положить оружие.

10. Депутата эрцгерцога отослать назад без ответа.

11. Движимое имущество возвратить частным лицам, а Арсенал и Бастилию — королю.

12. В этом и следующем году король может занимать с уплатой 12 % суммы, ему потребные.

13. Принц Конти и все взявшие оружие не лишатся своего имущества и удержат за собой свои звания и должности, если объявят — герцог Лонгвиль в течение 10 дней, а прочие в 4 дня, — что согласны на этот договор; ежели они на него не согласятся, городские власти не станут более принимать никакого участия в их интересах.

14. Король возвратится в Париж, когда ему позволят это дела государства.

Эти общие условия мирного договора встретили небольшое сопротивление и по той только причине, что составлены были поспешно и кое-кто не успел включить в него свои частные условия. Поэтому, в тот день, когда их читали, в парламенте зашумели и решено было послать вторую депутацию для исходатайствования выгод для военачальников — принца Конти, герцога д’Эльбефа, герцога Буйонского, герцога де Бофора, герцога Лонгвиля и маршала ла Мотт-Худанкура. Надо было выхлопотать что-нибудь и для маршала Тюренна, который, хотя и поздно, принял сторону парламента.

И здесь обнаружилось обстоятельство, показывающее нравы того времени — в общий договор были включены частные условия и обсуждались они публично. Выпишем их:

«Принц Конти получает Дамвилье; герцог д'Эльбеф — уплату сумм, которые он должен своей жене, и 100 000 ливров для старшего сына; герцог де Бофор — вернуться ко двору, совершенное прощение помогавшим ему бежать из тюрьмы, возвращение пенсионов его отца, герцога Ван-дома и компенсацию за его дома и замки, разрушенные по повелению парламента Бретани; герцог Буйонский — владения, равноценные тому, во что будет оценен Седан, вознаграждение за лишение княжества и титул принца; герцог Лонгвиль — губернаторство Пон-де-л'Арш; маршал ла Мотт-Худанкур — 200 000 ливров, кроме других милостей, которые король соблаговолит ему даровать. Наконец, маршал Тюренн должен будет получить, по удалению наемного немецкого войска, назначение, соответствующее его званию и заслугам».

С новыми условиями заключение мира не встретило более никаких затруднений, и 5 апреля был с великим торжеством отслужен благодарственный молебен в соборе Парижской Богоматери, куда прибыли как представители отсутствующего королевского дома французские гвардейцы и швейцарцы короля Луи XIV.

Так окончилось первое действие этой, с позволения сказать, шутовской войны, в которой каждый явил себя ниже того, чем был, в продолжение которой едва ли не самым важным событием стали роды временной королевы, герцогини Лонгвиль. Во время своего пребывания в городской Думе герцогиня родила сына, воспринятого при крещении купеческим головой и получившего имя Шарль-Париж-Орлеан. Нечего сказать, очень странное сочетание!

Правда, одновременно с этими достаточно ничтожными событиями в 70 лье от Парижа произошла серьезная революция. 30 января 1649 года голову короля Карла I Стюарта, павшую на эшафоте Уайтхолла, поднял и показал английскому народу, как голову злодея, палач с закрытым лицом, имя которого осталось неизвестным. В сочинениях тогдашних французских писателей нет почти ничего об этой великой катастрофе — так много шума произвели 900 памфлетов, появившихся во время войны парламента с королем! Правда, пример, потерянный для современников, не был потерян для потомства. Спустя 144 года Национальный Конвент ответил тем же английскому парламенту, показав, в свою очередь, французскому народу голову Луи XVI.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх