ГЛАВА XX. 1649 — 1650

Герцог Орлеанский возвращается в Париж. — Предположение родственного союза между домами Вандом и Мазарини. — Успех неприятеля. — Королева с сыновьями, Мазарини и принцем Конде уезжает в Компъен. — Намерения Конде. — Он ссорится с Мазарини. — Два типографа. — Репе Дюплесси. — Мажринисты и фрондеры. — Прерванный ужин. — Визиты некоторых особ к королеве. — Успех герцога д'Аркура. — Возвращение двора в Париж. — Радость народа. — Новая ссора между Конде и Мазарини. — Дело о табуретах. — Негодование и месть принца Конде. — Герцогиня де Шеврез и Мазарини. — Герцогиня де Шеврез и коадъютор Гонди. — Свидание Гонди с королевой. — Его дружеский разговор с Мазарини. — Опасные условия для принца Конде. — Отчаяние герцога Орлеанского. — Герцогиня де Шеврез утешает герцога Орлеанского. — Герцог вступает в заговор против принца Конде. — Конде является к королеве. — Арест Конде, Конти и де Лонгвиля. — Последствия ареста.

Королева, нимало не торопясь с возвращением в Париж, где на нее и ее министра сочинялись самые дерзкие пасквили, оставалась в Сен-Жермене, и только герцог Орлеанский вернулся в Люксембургский дворец — обыкновенное свое местопребывание.

Хотя военные действия прекратились, все оставалось почти в том же положении. Герцог де Бофор продолжал быть «базарным королем»; герцогиня Лонгвиль переехала со своим двором из здания Думы в свой отель, и принц Конде, сблизившись с ней, иногда навещал ее, а она с каждым его посещением приобретала над ним ту власть, которую имела прежде; герцогиня де Шеврез возвратилась в отель Люин и, восполняя свою увядшую красоту красотой дочери, которая была тогда во цвете лет, дозволяла коадъютору обращаться с ней почти как с любовницей; сам коадъютор, единственный из всех для себя ничего не выпросивший у короля, оставался человеком вполне популярным. Одним словом Фрондой занимались теперь более прежнего только потому, что она составляла теперь более чем партию, она сделалась модой.

Между тем разнесся слух, что герцог Вандом, который благодаря договору был вызван из ссылки, имеет намерение вступить в родственную связь с домом кардинала. Говорили, что герцог Меркер, старший его сын, женится на Викторин Манчини, старшей из трех сестер, и это казалось всем вероятным. Исполнялось предсказание герцога Вильруа о судьбе трех маленьких девочек, приехавших в 1647 году из Италии.

В это время неприятель, воспользовавшись тем, что королевские войска собрались под Парижем, дабы отомстить за поражение при Лаке, завладел Эйперном и Сен-Венаном. Тогда королева объявила, что оставляет Сен-Жермен вместе со своими двумя сыновьями, переночует в Шантийи и продолжит свой путь к границе. Известно уже, что тогда было границей Франции для короля и королевы — они остановились в Компьене. Кардинал и принц Конде поехал); далее до Ла-Фера, чтобы произвести смотр войскам, отправляющимся во Фландрию. Здесь советы, которые принц Конде получил во время своих посещений герцогини Лонгвиль, принесли свои плоды.

Принц, как мы уже говорили, был человеком храбрым, большого ума и пылкого воображения и, соответственно, непостоянен, гонялся за славой и почестями, но они быстро теряли цену, коль скоро он их достигал. 27 лет от роду он заслужил уже титул великого полководца и по своим военным подвигам соперничал со славным Тюренном, но не довольствовался этим, ему хотелось быть не только храбрым полководцем, но и первым политиком и вступить в борьбу с Мазарини, что, конечно, принц делал более по внушению герцогини Лонгвиль, которая ясно показала ему его положение. И действительно, принцу не приходилось быть довольным, поскольку все воевавшие с двором были теперь в милости у королевы; он же, верно ей служивший, ничего не получил, ему даже отказали в кардинальской шапке, которую он с таким усердием старался возложить на голову своего брата.

Мало того, этот меньший брат, убогий по природе, мало понимающий в военных и политических делах, получил, благодаря своему имени, звание генералиссимуса войск Парижа. Было время, когда он собственно царствовал вместе с тремя или четырьмя другими в столице Франции. Что сделал бы на его месте принц Конде, человек воинственный, человек гениальный? Он господствовал бы один, и, быть может, сделался бы королем!

Сближение Вандемон с Мазарини также немало беспокоило принца. Герцог де Бофор, не так прославившийся на поле сражения, но храбрый и любимый народом, домогался того места, которое занимал Конде. Если к достижению этой цели и встречались препятствия, то Виктория Манчини имела возможность их устранить.

Так что во время своего пребывания в Компьене Конде был в дурном расположении духа, по приезде в Ла-Фер он принял вид еще более пасмурный. Мазарини начал терять терпение от требований великого полководца. Конде искал случая поссориться с министром и поссорился.

Граф д’Аркур, наследовавший маршалу ла Мотту в командовании Испанской армией, был назначен вместо Конде главнокомандующим войск, отправлявшихся во Фландрию, л принц удалился в свою провинцию Бургундию недовольный всем — и людьми, и делами: делами, поскольку они становились мелочными людьми, поскольку эти дела делали их слишком великими.

Между тем памфлеты и пасквили продолжали распространяться; над теми, что были написаны против Мазарини, все смеялись, и никто, как правило, их не порицал, но сочиненные против короля или королевы вызывали беспокойство и не все решались их публично читать. В это время два типографа отпечатали две брошюры, в которых неизвестные авторы отзывались о королеве так, что высшие власти содрогнулись.

История сохранила имя одного из этих типографов — Марло, и название напечатанной им брошюры — «Страж постели королевы». Ла Турнель арестовал обоих преступников и они были приговорены к повешению. Первому уже надели на шею веревку, как он вдруг начал кричать, что его, как и его товарища, осудили на смерть за стихи против Мазарини. Народ, окруживший место казни, подхватил эти слова, бросился к виселице и с триумфом освободил их из рук властей.

Однако демонстрации фрондеров чрезвычайно досаждали сторонникам кардинала, которые во время отсутствия патрона возвратились в Париж. В их числе был маркиз Жарзе, назначенный капитаном телохранителей короля в 1648 году. Это был один из умнейших придворных, соперник в красном слове Анжевена, принца Гимене и Ботрю. Он решил бороться со склонностью тогдашних умов к возмущению и захотел приучить парижский народ к имени Мазарини, внушавшему большинству сильное отвращение. Несколько молодых людей, принадлежавших подобно ему к партии петиметров, главой которой был принц, с ним сговорились.

Среди них были герцог Кандаль, Луи Шарль Гастон, де Ногаре, ла Валетт, Бутвиль, Франсуа Анри Монморанси, Жак де Стюер и еще несколько молодых сумасбродов знатных фамилий, как-то: Маникан, Рювиньи, Сувре, Рошшуар, Виновиль, обнаруживавшие в своих пажеских шалостях храбрость, которую, впрочем, они всегда были готовы показать и перед лицом неприятеля. Вследствие указанных намерений все те, кого мы назвали, в надежде на поддержку своих друзей и приятелей, взяли привычку прогуливаться по несколько человек в Тюильрийском саду, где было тогда в моде собираться по вечерам лицам высшего круга, громко разговаривая между собой, осыпая похвалами Мазарини и насмехаясь над фрондерами.

Поначалу эти шумные прогулки считали тем, чем они были на самом деле, то есть безрассудными демонстрациями, не имеющими ни целей, ни особенной важности. Однажды вечером, когда Жарзе шел со своими приятелями по аллее, им навстречу двигался, также вместе с друзьями, герцог де Бофор. Шагов за двадцать герцог де Бофор, то ли не желая столкнуться с мазаринистами, то ли ему действительно нужно было переговорить с молодым советником, которого он заметил в боковой аллее, сойдя с главной аллеи, подошел к советнику, взял его под руку и разговаривал с ним до тех пор, пока Жарзе и его товарищи, перед которыми таким образом расчистилась дорога, не прошли мимо. Немного надо, чтобы воспламенить гордость этих молодых голов, и Жарзе, который был любимцем всех хорошеньких женщин, стал рассказывать повсюду, что в Тюильрийском саду фрондеры уступили дорогу ему и его друзьям. М-ль де Шеврез, которая принимала особенное участие в том, что относилось к чести воинственного прелата, узнав об этом, не замедлила ему все передать.

Коадъютор, который был рад случаю завязать дело с Мазарини, вмиг переместился из отеля Люин в свой дом и пригласил к себе по весьма, как он говорил, важному делу герцога де Бофора, маршала ла Мотта, г-д Ре, Витри и Фонтрайля. Все эти лица съехались к коадъютору и провели часть ночи в совещании.

На другой день Жарзе и его друзья собрались поужинать у Ренара, содержателя известного в то время ресторана близ Тюильрийского сада. В числе двенадцати человек, взяв с собой музыкантов, они собирались пить за здоровье кардинала Мазарини и танцевать. Садясь за стол, они обратили внимание на то, что их только одиннадцать — оказалось, отсутствует командор Сувре. Пока они выясняли друг у друга о возможной причине его отсутствия, в комнату вошел лакей и подал Жарзе письмо, в котором ему и его товарищам рекомендовалось удалиться, поскольку против них затевается что-то недоброе. Действительно, командор Сувре потому не приехал на ужин, что был предупрежден об опасности своей племянницей, м-ль де Тусси, предупрежденной в свою очередь маршалом ла Моттом, который был в нее влюблен и впоследствии на ней женился.

Однако собравшаяся у Ренара молодежь не обратила никакого внимания на предупреждение, тем более, что командор Сувре не объяснял, в чем дело, и все решили смело встретить опасность, какой бы она ни была. Ждать пришлось недолго — едва сели за стол, как вошел герцог де Бофор в сопровождении герцога Реца, герцога де Бриссака, маршала ла Мотта, графа Фиеска, Фонтрайля и около 50 дворян со своими лакеями. Собравшиеся за столом поняли теперь, в чем дело.

Герцог де Бофор подошел к компании, сделав сопровождавшим его дворянам знак окружить стол. Поскольку де Бофор был внуком Анри IV, двое из компании встали, чтобы ответить на поклон, который тот сделал, входя в комнату. Это были Рювиньи и Рошшуар, более известный как командор Жаре; прочие остались на своих местах.

Герцог с презрением посмотрел на маркиза Жарзе и его друзей.

— Господа, — начал он, — вы, кажется, очень рано ужинаете !

— Не слишком рано, милостивый государь, — сухо отвечал Жарзе.

— Есть у вас музыканты? — спросил Бофор.

— Нет, ваша светлость, — ответил Рошшуар, — мы их наняли, но они еще не пришли.

— Тем хуже, — заявил герцог, — ибо я пришел с намерением заставить вас потанцевать! — С этими словами Бофор подошел к столу ближе и, схватив рукой за край скатерти, так сильно ее дернул, что все, бывшее на столе, упало на пол и на сидевших.

Мазаринисты вскочили в бешенстве и потребовали свои шпаги. Герцог Кандаль первый подбежал к одному из своих пажей, выхватил у него шпагу и бросился обратно, громко вызывая на дуэль герцога де Бофора, своего двоюродного брата, напоминая, что он имеет на это право как внук Анри IV. Однако герцог де Бофор отвечал, что желает драться с Жарзе, чтобы научить его быть впредь осторожнее в своих речах. Минута была напряженной; Жарзе, как человек храбрый, конечно, ответил бы на вызов, если бы у де Бофора была шпага, а поскольку ее у него не было, то Жарзе решил, что де Бофор хочет только нанести ему оскорбление, и по настоятельным просьбам своих друзей удалился.

Поле сражения осталось за де Бофором, но Кандаль не довольствовался объяснениями своего двоюродного брата и настаивал на дуэли, предлагая встретиться утром следующего дня. Де Бофор же продолжал отказываться, говоря, что желает драться именно с маркизом Жарзе.

Инцидент, казалось, должен был расстроить брак герцога Меркера с Викторией Манчини. Досадуя на поражение своих приверженцев, которым пришлось оставить Париж, кардинал объявил, что не выдаст племянницу за брата человека, питающего к нему ненависть. Пожалуй, это было странно, что при заключении брачного союза между домом Мазарини и домом Вандома, то есть между родственниками слуги кардинала Бентиволио и потомками соперника Анри IV. Мазарини грозил взять свое слово назад!

Между тем, королева, несмотря на особенное отвращение к принцу Конде, поняла, что не может пока обойтись без него, и написала в Бургундию очень ласковое письмо. Принц поехал в Компьен, и королева с нетерпением ожидала его приезда, чтобы договориться относительно своего возвращения в Париж.

Коадъютор решил присвоить себе заслугу этого возвращения, необходимость которого он сам ясно видел. Он приехал в Компьен, вышел из кареты у подъезда дворца и поднялся по лестнице. На последней ее ступени, как он сам рассказывает, встретил какого-то маленького человека, одетого в черное платье, который всунул ему в руку записку. Коадъютор взглянул на текст — «Если Вы представитесь королю, Вам не миновать беды.» — положил записку в карман и вошел во дворец.

Королева приняла прелата очень ласково и убедительно просила его согласиться на свидание с кардиналом, но коадъютор, желая сохранить всю свою популярность у парижан, отказался. Королева несколько рассердилась; коадъютор дал ей время высказать неудовольствие и вежливо заметил, что если он примирится с кардиналом, то лишится своего влияния и не будет в состоянии сделать для нее что-либо.

Через несколько дней после этого посещения герцогине де Шеврез было позволено представиться королеве. Герцогиня со своими связями все еще была важной приятельницей и тайным врагом королевы, однако она боялась, как бы с ней не случилось какой-либо неприятности в дороге, и решилась ехать только тогда, когда первый президент клятвенно заверил, что с ней ничего плохого не случится. Действительно, она вернулась потом в Париж в целости и сохранности. Королева приняла ее, хотя не обняла, как это бывало раньше.

На другой день была очередь принца Конти. Он приехал в Компьен под предлогом повидаться со своим братом. Кардинал, словно нечаянно, встретился с ним у последнего и пригласил к себе на обед.

Вдруг пришло известие, что герцог д'Аркур перешел Шельду между Бушеном и Валансьеном и обратил в бегство неприятельскую кавалерию в количестве 8000 всадников. Хотя эта победа вовсе не могла сравниться с победами при Рокруа и Лане, это все-таки была победа, и королева решила ею воспользоваться и возвратиться в Париж. Приезд королевы в Париж после шестимесячного отсутствия состоялся 18 числа.

«Возвращение короля в столицу, — пишет г-жа Моттвиль, — было истинным чудом для парижан и великой победой для министра. Никогда народ не сопровождал такими густыми толпами карету короля, и казалось, по этой всеобщей радости, что прошедшее забыто. Мазарини, к которому многие питали ненависть, был с принцем у дверей кареты, и все встречавшие королевский поезд так внимательно на него смотрели, что можно было подумать, будто бы они его никогда раньше не видели. Все показывали на кардинала пальцами и говорили друг другу: „Вот Мазарин!“ Народ, столпившийся до такой степени, что остановил королевский поезд, благословлял короля и королеву, высказывался благосклонно по отношению к кардиналу. Одни говорили, что он хорош собой, другие протягивали ему руки и уверяли, что очень его любят и уважают, что будут пить за его здоровье. Наконец, после того как королева приехала во дворец, народ в знак благодарности зажег по всему городу огни и благословлял Мазарини, который возвратил ему короля».

Г-жа Моттвиль прибавляет, что в этот день Мазарини велел раздать деньги простому народу, а некоторые писатели утверждают, что министр, несмотря на скупость, истратил 100 000 ливров, чтобы достойно оформить этот торжественный въезд.

Было ли это выражение народной радости истинным или притворным, но прискорбно то, что королева приняла радостные восклицания, которыми приветствовали ее возвращение, за одобрение того, что она сделала.

Вечером у королевы состоялся большой съезд. Когда кардинал ушел, чтобы, как он сам сказал, немного отдохнуть, герцог Орлеанский ввел через малые комнаты герцога де Бофора. Бофор всячески постарался доказать, что он всегда останется верным слугой ее величества, королева уверяла, что она все забыла, и они расстались, нисколько не поверив друг другу. Свидание состоялось в той самой комнате, в которой семь лет назад герцог де Бофор был арестован.

На другой день можно было думать, что королева не уезжала из Парижа. Однако, очевидно, все эти примирения были весьма поверхностны, оставаясь глубоко отравленными. Конде же более чем когда-либо обнаруживал свое неудовольствие; он полагал, что за все расплатился, доставив, согласно обещанию, короля в Париж, и постоянно грезил отъездом. Более всего ему представлялось неприятным предстоящее бракосочетание герцога Меркера с Викторией Манчини; он также знал, что королева секретно принимала де Бофора, видел, что министр готов осыпать всеми милостями Вандомов, к которым сам питал ненависть, между тем как, несмотря на его просьбы, мужу его сестры, герцогу Лонгвилю, не давали обещанного договором губернаторства Пон-де-л'Арш. Наконец, однажды вечером, когда он с особой настойчивостью упрашивал кардинала исполнить просьбу его сестры, последний, против своего обыкновения, отвечал довольно грубо.

— Вы, ваше высокопреосвященство, желаете, как видно, войны? — с гневом спросил принц.

— Я ее не желаю, — ответил министр, — но если вы, принц, ее мне объявите, то я постараюсь ее выдержать.

Конде взял свою шляпу и со свойственной ему насмешливой улыбкой уронил:

— Прощайте, Марс! — И почтительно поклонившись, вышел.

Слово было сказано, его услышали, и на другой день кардинала называли не Мазарини, но «бог Марс».

Все полагали, что на сей раз принц окончательно поссорился с министром, и наиболее ревностные приверженцы Фронды стали записываться у принца Конде, но герцог Орлеанский, который не прекращал своих ходатайств о возведении аббата ла Ривьера в кардинальское звание, по-видимому, помирил их. Одним из главных условий примирения было дарование принцессе Марсильяк и г-же де Пон с, и раза табурета». Принц не мог удержаться, чтобы не сделать смешную гримасу, когда узнал, что Мазарини согласился оказать подруге герцогини Лонгвиль и супруге ее любезника столь великую милость. В значении этой гримасы никто не сомневался.

Однако, это право было делом чрезвычайно важным. Хотя читателю оно может показаться и не заслуживающим особого внимания, оно, тем не менее, стало причиной маленькой революции при дворе. Правила этикета требовали, чтобы правом пользоваться табуретом королевы могли только жены и дочери герцогов или пэров, имеющих на свое звание диплом. Сестре герцога де Рогана Анри IV предоставил это право более потому, что она была его родственницей, и по этому поводу много гневались и роптали. Со своей стороны Луи XIII дал это право дочерям Буйонского дома, поскольку они происходили от владетельных принцев. Анна Австрийская в начале своего регентства дала «право табурета» графине Флейкс, дочери маркизы Сенессей потому, что графиня Флейкс приходилась ей родней. Но жена принца Марсильяка и г-жа де Пон, вдова Франсуа-Александра д'Альбера не могли иметь никакого права на это. Дворянство восстало против таких домогательств, произошло несколько собраний, одно из которых — у маркиза Монгла, гардеробмейстера ее величества — торжественно подписало свою протестацию. Все это стало для принца Конде новым поводом к недовольству королевой, ибо она, желая показать, что действует по принуждению, позволила самым приверженным к себе лицам принять участие в оппозиции, которая вскоре приобрела столь важное значение, что королева объявила принцу о необходимости уступить перед всеобщим неудовольствием. Четыре маршала были посланы объявить собранию дворянства, что королева лишает принцессу Марсильяк и г-жу де Пон этой милости. Случай отомстить не замедлил представиться, и принц Конде с радостью им воспользовался. Герцог Ришелье, сын племянника великого Ришелье, влюбился в г-жу де Пон, которую королева так легко лишила «права табурета». На эту любовь при дворе смотрели неблагосклонно, так как связь герцога Ришелье, бывшего тогда губернатором в Гавре, с г-жой де Пон стала важным политическим обстоятельством: г-жа де Пон была искренней приятельницей герцогини Лонгвиль, а герцогиня Лонгвиль имела через своего мужа очень большое влияние в Нормандии. Принц Конде желал как можно скорее соединить влюбленных узами брака, хотя все смотрели на это как на дело невозможное. Конде отвез вдову де Пон и ее обожателя в дом герцогини Лонгвиль в Три, где они и были обвенчаны, а после обряда Конде уговорил герцога Ришелье немедленно ехать в Гавр, чтобы тотчас же принять вверенный ему город. Потом принц Конде возвратился ко двору и стал перед всеми хвастать, что герцог Лонгвиль владеет теперь в Нормандии еще одной крепостью.

Этот удар жестоко поразил королеву и кардинала, которые уже давно с трудом переносили проделки принца. Они окончательно расстроились, когда 1 января 1650 года герцогиня де Шеврез, которая, казалось, снова входила в милость, приехала поздравить королеву с Новым годом. Кардинал был у королевы, а когда герцогиня собралась уходить, он подошел к ней, и, подводя к окну, спросил:

— Сударыня, я вас сейчас слушал, вы всеми силами старались доказать ее величеству свою преданность?

— Да, г-н кардинал, — ответила де Шеврез, — я действительно ей предана.

— Если это так, — вопрошал Мазарини, — то почему же вы не представляете ей своих друзей?

— Отчего я не представляю своих друзей? — удивилась де Шеврез. — Потому, что она теперь более не королева!

— А кто же она? — спросил с видом некоторого удивления кардинал.

— Всепокорнейшая слуга принца Конде! — заявила герцогиня.

— Ах, Боже мой, сударыня! — ответил кардинал. — Королева делает то, что может! Если бы удалось положиться на некоторых известных людей, то многое можно было бы сделать, но вам, я думаю, известно, что герцог де Бофор находится в руках герцогини де Монбазон, герцогиня де Монбазон — в руках Альфреда Виньоля, а коадъютор…

— В руках моей дочери, не так ли? — прервала его де Шеврез.

Мазарини засмеялся.

— Хорошо, — продолжала герцогиня де Шеврез, — я вам отвечу и за нее, и за него.

— В таком случае, — подытожил кардинал, — не передавайте никому нашего разговора и сегодня же вечером приезжайте сюда опять.

Разумеется, вечером г-жа де Шеврез была во дворце. Читателю уже известна страсть этой женщины к интригам, а живя в уединении, она долгое время вынуждена была отдыхать и если занималась интригами, то ничтожными и недостойными ее искусства. Поэтому она очень обрадовалась, когда королева открыла ей свое желание арестовать одновременно принцев Конде и Конти и герцога Лонгвиля. Королеву, как потом говорила сама де Шеврез, удерживало только то, что она не знала, намерен ли коадъютор противодействовать этому аресту и захочет ли герцог Орлеанский — без которого ничего нельзя было сделать — умолчать об этом не перед принцем, но перед своим приятелем аббатом ла Ривьерой, который постоянно старался поддерживать хорошие отношения между принцем Конде и герцогом Орлеанским. Герцогиня де Шеврез, подумав немного, поручилась королеве за все.

Однако уговорить коадъютора содействовать готовящемуся аресту было делом весьма трудным и следовало заняться этим в первую очередь. Королева дала герцогине письмо следующего содержания:

«Я не могу думать, несмотря на прошедшее и настоящее, что г-н коадъютор мне не предан. Я прошу его приехать ко мне по одному делу, но чтобы об этом никто не знал, кроме герцогини де Шеврез и ее дочери. Эти женщины будут порукой в его безопасности.

Анна».

Герцогиня де Шеврез поспешно возвратилась домой вместе с дочерью, которая сопровождала ее в Пале Рояль. Дома ее дожидался коадъютор, и она тотчас приступила к исполнению возложенного на нее поручения, спросив, не намерен ли прелат помириться с кардиналом Мазарини. М-ль де Шеврез, нарочно уронив свой платок, пожала руку прелата, давая понять, что вопрос задан не так просто. Коадъютор немного подумал и сделал головой знак, что не согласен, поскольку подобного рода предложения делались ему и прежде, но он также отказывался, а однажды узнал из достоверных источников, что благорасположение к нему королевы не что иное, как западня, что в один прекрасный день в комнате королевы скрывался за ширмами маршал Граммон, чтобы донести принцу, как эти фрондеры, на которых он рассчитывает, отказываются от милостей двора как лисица в басне отказывается от винограда, который не может достать.

— Сударыня, — сказал коадъютор после минутного молчания, — я не откажусь исполнить то, что вы мне сейчас предложили, если вы мне принесете записку, писанную рукой королевы, и если вы мне поручитесь за все.

— Именно так! — ответила де Шеврез. — Я отвечаю за все и вот письмо от ее величества. — И она вручила коадъютору письмо.

Гонди прочитал его, взял перо и написал в ответ следующее:

«В моей жизни не было ни одной минуты, в которую я бы не желал быть преданнейшим слугой Вашего Величества. Я буду весьма счастлив, если умру, служа Вам, Государыня, и заботясь о Вашей безопасности. Я готов быть везде, где Вы мне прикажете

Гонди».

Коадъютор завернул письмо Анны Австрийской в свою записку, чтобы продемонстрировать свое доверие, и отдал герцогине, которая на другой же день отнесла ответ королеве. В этот же день коадъютор получил следующую маленькую записку от де Шеврез:

«Господин коадъютор!

Будьте сегодня в полночь у монастыря Сент-Оноре».

В означенное время коадъютор был на месте; через несколько минут к нему подошел человек, в котором он узнал пажа королевы Габури.

— Идите за мной, — сказал паж, — вас ожидают. Коадъютор последовал за своим проводником по тайной

Лестнице, приведшей его прямо в образную королевы, где обыкновенно проходили секретные совещания и решались важные политические вопросы, и хотя она была украшена образами, в ней, нужно сказать правду, молились мало. Королева приняла коадъютора как принимают человека, в котором очень нуждаются, и из нескольких произнесенных ею слов он мог понять, что она говорит откровенно и чистосердечно.

Они разговаривали более получаса, когда вошел Мазарини. Кардинал был еще любезнее — войдя в образную, он попросил у королевы позволения отступить от правил придворного этикета, чтобы обнять в ее присутствии человека, которого он столько же любит, сколько уважает, и с этими словами бросился в объятия коадъютора. Потом, сделав несколько шагов назад и приветливо глядя на прелата, сказал:

— Теперь я только об одном сожалею, зачем я не могу мою кардинальскую шапку возложить на вашу голову своими собственными руками!

— Милостивый государь, — отвечал Гонди, — для меня есть нечто важнее кардинальной скуфьи! Исполнение того, чего я бы хотел, доставило бы мне гораздо более удовольствия, скажу вам правду, даже если бы сама королева возложила на мою голову папскую корону.

— Что же это такое? — спросил Мазарини.

— Приобретение важного и значительного места, — сказал Гонди, — важного и значительного места одному из моих друзей, на которого я мог бы надеяться, который мог бы защитить меня, когда разгневанный принц выйдет из тюрьмы. Это, скажу откровенно, успокоило бы меня больше, чем если бы мне предложили десять кардинальских шапок!

— Ну, а это важное и значительное место, — спросил кардинал, — что же вы подумали о нем? Какое же оно?

— В начале регентства, — отвечал коадъютор, — ваше высокопреосвященство изволит, вероятно, помнить, глазное командование морскими силами Франции было обещано Вандомам — дайте это звание герцогу де Бофору, и я ваш покорный слуга.

— То есть, гм, гм! — забормотал Мазарини. — То есть, эта должность была обещана.., герцогу Вандому, а после него его старшему сыну, герцогу Меркеру.

— Милостивый государь! — сказал Гонди, — или я ошибаюсь, или действительно в настоящее время имеется в виду родственный союз, который будет для него лучше всех интендантств на свете.

Кардинал улыбнулся и посмотрел на королеву.

— Хорошо, — подытожил он, — мы посмотрим и, если вам угодно, при вторичном свидании обсудим дело еще раз.

В итоге второго и третьего совещаний было решено, что герцог Вандом останется главным начальником на флоте, а де Бофор, второй его сын, займет после его смерти эту должность; что маркиз Нуаомутье получит в управление Шарльвиль и Монт-Олимп; что герцог де Бриссак будет сделан губернатором Анжу; что маркиз Лег станет начальником конвоя герцога Орлеанского; наконец, кавалер де Севинье получит в награду 22 000 ливров.

Теперь королева смело могла быть уверена, что может без всякого затруднения приступить к аресту принца Конде, принца Конти и герцога Лонгвиля — для Марии Медичи стоило не так дорого заставить Темина и его двух сыновей арестовать их отца. Оставался герцог Орлеанский, которому нужно было помешать проговориться перед своим фаворитом аббатом ла Ривьером. Однако герцогиня де Шеврез вызвалась позаботиться и об этом.

Кроме фаворитов и жены, которую он похитил и на которой женился против воли короля, герцог Орлеанский имел иногда любовниц. В их числе у герцога была одна по имени де Сойон, фрейлина его супруги, страстно им любимая. К несчастью, в одно прекрасное утро красавица убежала и заключилась в кармелитском монастыре, из которого ни посулы, ни угрозы герцога не могли принудить ее выйти. Гастон обратился к королеве и кардиналу, которым тогда не было никакого резона ему угождать, и они отказались, объявив, что ни воля короля, ни власть министра не могут отменить обет, а м-ль де Сойон, по всему, дала обет нерушимый. Герцог был в отчаянии, и де Шеврез, посетившая его в это время, обещала ему открыть, кто был причиной бегства его любовницы, а если он поклянется святым Евангелием, что сохранит в тайне все ею сказанное, то м-ль де Сойон выйдет из монастыря. Герцог поклялся и, надо сказать, что во всей Франции не было человека, который так любил клясться. Тогда герцогиня рассказала ему о заговоре, который составили против него аббат ла Ривьер и жена принца Конде — ла Ривьер из ревности к м-ль де Сойон, принцесса — из опасения, как бы при дворе не воспользовались влиянием этой девушки и не поссорили герцога Орлеанского с ее мужем. Его высочество потребовал доказательств, и герцогиня де Шеврез немедленно предоставила их. Печаль герцога обратилась в гнев, тогда де Шеврез вручила герцогине записку, в которой м-ль де Сойон объявляла, что согласна выйти из монастыря, если королева пообещает защитить ее от врагов — аббата ла Ривьера и принцессы Конде. Гнев герцога перешел в бешенство, а де Шеврез всячески старалась его успокоить и просила позволения принять это дело на себя; принц снова поклялся сохранить тайну. Хотя он не имел обыкновения исполнять свои клятвы, на сей раз сдержал слово и продолжал быть ласковым и обходительным с принцем Конде, его женой и аббатом ла Ривьером.

Арест принца Конде, его брата и шурина назначался на 18 января и должен был совершиться, когда все трое отправятся в Совет. Накануне этого дня герцог Орлеанский прислал уведомление, что по причине болезни он присутствовать не может. Утром того же дня принц Конде ездил с визитом к кардиналу и застал его занятым разговором с камердинером герцога Лонгвиля Приоло, которого просил сказать господину, чтобы тот непременно явился завтра в Совет. При виде принца кардинал почтительно ему поклонился и хотел прервать разговор, но Конде, сделав знак не беспокоиться, подошел к камину. Около камина стоял стол, за которым государственный секретарь писал что-то и при приближении принца спрятал бумаги — то были как раз приказы арестовать принца и других.

Погостив у Мазарини, принц отправился обедать к своей матери, которую нашел в крайнем беспокойстве. Принцесса ездила утром с визитом к королеве и по предоставленному ей праву прошла прямо в опочивальню. Королева, представляясь больной, лежала в постели, но по наружности казалась совершенно здоровой. Она приняла принцессу Конде, свою старую приятельницу, с каким-то замешательством, и принцесса, припоминая, что видела королеву в почти таком же состоянии в день ареста де Бофора, советовала сыну быть во всем как можно осторожнее Принц улыбнулся, вынул

Из кармана письмо и, подавая матери, сказал:

— Мне кажется, вы ошибаетесь, матушка, я видел вчера королеву и она была со мной чрезвычайно ласкова, а вот письмо, которое я получил третьего дня от кардинала.

Принцесса взяла письмо и прочитала его — оно вполне обнадеживало принца. Вот оно:

«Я обещаю принцу, согласно воли короля и по приказанию королевы-регентши, никогда не забывать о его интересах и всегда им содействовать. Я прошу Его Высочество считать меня своим покорным слугой и удостоить меня своим покровительством, которое я постараюсь заслужить со всей покорностью, какую Его Высочество может от меня требовать. Это письмо я подписываю в присутствии Ее Величества и по ее приказанию.

Кардинал Мазарини».

Принцесса возвратила письмо сыну и покачала головой, предчувствуя, что несчастье скоро посетит ее семейство.

— Послушайте, сын мой, — сказала она, — не я одна такого мнения. Принц Марсильяк, который, как вам известно, знает о многом, говорил мне несколько дней тому назад. «Постарайтесь, если можете, чтобы три принца никогда не были вместе в Совете. Я сказал вам то, что мне хотелось вам сказать, и повторяю, будьте внимательны!»

Таким образом, материнская любовь внушила почтенной принцессе те же предчувствия, какие эта любовь внушила в свое время герцогине Вандом. Однако просьбы ни той, ни другой во внимание приняты не были.

Принцесса захотела, опередив сына, увидеться с королевой и под предлогом справиться о ее здоровье отправилась в Пале Рояль. Через четверть часа после ее прихода в комнату королевы вошел Конде. Королева продолжала лежать в постели, приказав лишь задернуть занавески, может быть для того, чтобы на лице ее нельзя было бы заметить тень беспокойства. В проходе, отделяющем кровать от стены, стояла мать принца Конде. Принц подошел к королеве и вступил с ней в разговор; Анна Австрийская была чрезвычайно ласкова и приветливо отвечала на все вопросы, что заставляло думать, будто она более чем расположена к принцу. Собираясь уходить, Конде почтительно поклонился королеве и подошел к матери. Та протянула ему руку, которую он с почтением поцеловал и, простившись, вышел из комнаты королевы. Это стало последним прощанием несчастной матери с сыном, ибо она умерла во время его заточения.

Пройдя несколько комнат, Конде встретился с кардиналом, который с приветливой улыбкой проткнул ему руку. В это время к ним подошел герцог Лонгвиль, а спустя несколько минут не замедлил явиться и принц Конти. Тогда кардинал, видя, что все трое собрались вместе, позвал шталмейстера и сказал ему:

— Пойдите, уведомите королеву, что г-да Конде, Конти и Лонгвиль приехали, что «все готово» и она может пожаловать в Совет.

Эти слова были условной формулой между кардиналом и королевой. Шталмейстер отправился в комнату ее Величества. Между тем, приехал аббат ла Ривьер.

— Извините меня, господа, — сказал кардинал, мне необходимо поговорить с г-ном ла Ривьером об одном важном деле. Прошу вас, идите в Совет, а я скоро буду.

Принцы вошли в галерею — принц Конде первый, за ним принц Конти и затем герцог Лонгвиль. За ними вошли министры.

Узнав о приезде принцев королева отпустила от себя принцессу Конде, сказав, что должна встать с постели и идти па Совет. Принцесса поклонилась королеве и вышла — она в последний раз видела Анну Австрийскую.

Мазарини, со своей стороны, занимал аббата ла Ривьера самым странным образом. Он показывал ему куски красной материи различного качества и оттенков, чтобы тот выбрал наиболее подходящий для мантии к тому времени, когда его произведут в кардиналы. Читатель знает, что Мазарини еще два года назад ходатайствовал о кардинальском достоинстве для аббата. Ла Ривьер выбрал себе кусок самого прекрасного алого цвета и в то время, как он похваливал эту материю, в галерее послышался шум. Мазарини лукаво улыбнулся и, взяв аббата за руку, сказал с некоторой иронией:

— Г-н аббат, знаете ли вы, что сейчас происходит в галерее?

— Нет, ваше высокопреосвященство, — отвечал тот.

— Ну так я вам скажу, что, — продолжил кардинал. — Г-д Конде, Конти и Лонгвиля берут под арест.

Ла Ривьер сделался бледен как полотно и, роняя материю, которая ему так понравилась, спросил:

— А знает ли герцог Орлеанский об этом?

— Он уже более двух недель знает об этом, — снова улыбнулся Мазарини, — и охотно тому содействует.

— Как! — воскликнул аббат. — Герцог знал об этом аресте две недели назад и ничего не сказал мне? Я пропал!

В галерее в это время происходило то, что сказал Мазарини. Пока принц разговаривал с графом д’Аво, беспрестанно поглядывая на дверь, в которую должна была сойти королева, дверь эта отворилась и показался старик Гито. Принц очень любил Гито и, полагая, что тот пришел просить о какой-нибудь милости, оставил графа и пошел навстречу начальнику телохранителей королевы.

— Мой добрый Гито! — приветствовал принц старика. — Вам что-нибудь от меня угодно?

— Мне от вас угодно, — отвечал Гито, — то, что я имею приказ, ваша светлость, арестовать вас, вашего брата и вашего шурина!

— Меня, Гито! — воскликнул принц. — Вы имеете приказ меня арестовать?

— Да, милостивый государь! — сказал Гито, с некоторым замешательством протягивая руку к шпаге принца.

— Именем Бога прошу вас, Гито, — Конде сделал шаг назад, — возвратитесь к королеве и скажите, что я умоляю позволить мне с ней увидеться и поговорить!

— Милостивейший государь, — печально произнес Гито, — уверяю вас, это пи к чему не приведет, но, пожалуй, извольте, я сделаю по-вашему и пойду. — С этими словами Гито поклонился принцу и отправился к королеве.

— Господа! — обратился принц Конде к окружающим, ничего не слышавшим, поскольку они с Гито говорили вполголоса. — Господа, знаете ли, что со мной случилось?

— Нет, — ответил граф д’Аво, — но, судя по вашему виду, надо думать, случилось что-нибудь особенное.

— Да, особенное! — воскликнул принц. — Королева приказала арестовать меня, тебя, Конти, и вас, Лонгвиль!

Присутствующие вскрикнули от удивления,

— Это вас так же удивляет, как и меня, не правда ли, господа? — продолжал Конде, — Будучи всегда верным и честным слугой короля, я думал найти себе защиту и покровительство в королеве, а в кардинале дружбу! — Потом, обратившись к стоявшим возле него канцлеру Сегье и графу Сервьену, он прибавил:

— Г-н канцлер, прошу вас пойти к королеве и сказать ей от моего имени, что у нее нет более верного слуги, чем я. А вас, граф Сервьен, я попрошу пойти с таким же извещением к кардиналу.

Оба поклонились принцу и довольные возможности удалиться, не вернулись. Вместо них в галерее появился Гито.

— Ну, что? — спросил принц нетерпеливо.

— Я ничего не мог сделать для вашего высочества, — отвечал Гито. — Королева положительно желает, чтобы вы были арестованы!

— Ну, если так, — сказал принц, — то надобно повиноваться! — И он отдал свою шпагу Гито, в то время как принц Конти передавал свою Коммину, а Лонгвиль — Креси.

— Куда вы меня ведете? — обратился принц к Гито. — Пожалуйста, только в такое место, где не было бы холодно. Я уже довольно намерзся в лагере, а холод вредит моему здоровью.

— Мне приказано, — ответил Гито, — отвезти ваше высочество в Венсенский замок.

— Ну, так отправимся туда, — согласился принц. — Потом, обратившись к компании, он продолжил:

— До свиданья, господа! Хотя я и арестант, не забывайте меня! Обнимите же меня, Бриенн, мы ведь двоюродные братья!

Это был тот самый граф Бриенн, о котором мы уже говорили, когда Беринген пришел предложить Мазарини от имени Анны Австрийской место первого министра. Гито отворил дверь и двенадцать гвардейцев, ожидавших за дверями, окружили принца, в то время как Гито отправился доложить королеве, что приказание ее исполнено. Коммин, приняв начальство над конвоем, повел арестованных к дверям потайной лестницы.

— Однако! — сказал принц, видя за отворенной дверью совершенно темный коридор. — Так вот, куда нас ведут! Это походит на дело в Блуа!

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — возразил Коммин, — я честный человек! Если бы речь шла о подобном поручении, то выбрали бы кого-нибудь другого.

— Ну, хорошо, — ответил принц, — я доверяю вашим словам. — И он первым вошел в коридор, подавая пример. Принц Конти, который во время ареста не произнес ни одного слова и казался равнодушным, последовал за ним. Герцог Лонгвиль шел последним, но так как у него болела нога и он с трудом мог идти, то Коммин приказал двум солдатам взять его под руки. Таким образом дошли до ворот, выходящих на улицу Ришелье, где их уже дожидался Гито. Принц Конде был шагов на десять впереди.

— Послушайте, Гито, — обратился он к начальнику телохранителей, — понимаете ли вы хоть что-нибудь в том, что со мной делают?

— Нет, ваше высочество, — ответил Гито, — но я прошу вас только не гневаться на меня. Королева приказала мне вас арестовать и я, как начальник ее конвоя, не мог не выполнить приказания.

— Это правда, — сказал принц, — дайте руку! Я на вас не сержусь.

В это время подошли другие арестанты, и Гито приказал отворить ворота. Карета была готова, а в десяти шагах Миоссан с дивизионом жандармов ждал команды к выезду и, не зная, кто именно будут арестанты, был крайне удивлен, когда увидел принца Конде, принца Конти и герцога Лонгвиля. Арестантов посадили в карету. Гито поручил надзор за ними Коммину и Миоссану, потом возвратился в Пале Рояль, а карета помчалась по дороге в Венсенн. Однако дорога эта была очень разбита — арестованных не хотели везти по большой дороге, и карета опрокинулась. Принц Конде со свойственной ему ловкостью выскочил из экипажа прежде, чем он повалился. Миоссан, полагая, что принц собирается бежать, поспешно бросился к нему.

— Ваша светлость! — воскликнул он. — Прошу вас!

— Ну что вы, Миоссан! Я вовсе не намерен бежать! — заметил Конде. — Однако случай хорош, и вы в вашей жизни подобного, быть может, не встретите!

— Не искушайте меня, ваша светлость! — взмолился Миоссан. — Клянусь вам, что имею к вам величайшее почтение, но вы сами понимаете, что прежде всего мне следует повиноваться королю и королеве!

— Разумеется, — ответил принц, — потому сядем опять в карету. — Однако, прикажите кучеру ехать осторожнее, чтобы он нас снова не вывалил!

Карету подняли, арестанты снова сели в нее и Коммин, который очень боялся, как бы они вдруг от него не убежали, приказал кучеру ехать еще быстрее.

— Да, да, да, еще быстрее! — рассмеялся Конде. — О, Коммин! Не бойтесь ничего, никто не подаст мне помощь, ибо никто не знает, что мы арестованы. Скажите мне только, прошу вас, в чем состоит мое преступление?

— Ваше преступление, государь мой, — ответил Коммин, — походит, мне кажется, на преступление Германика, который сделался подозрительным императору Тиберию потому только, что был слишком уважаем, любим и слишком велик.

Карета с еще большей скоростью поехала по дороге к Венсенну. У ворот замка Миоссан подошел к принцу, чтобы проститься. Теперь только Конде показался несколько встревоженным.

— Миоссан, — сказал он с некоторой грустью, — благодарю вас! Скажите королеве, что несмотря на эту несправедливость, я всегда готов быть ее покорным слугой.

Принцы и герцог вошли в замок. Так как арестантов не ждали, то ни комнат, ни постелей им приготовлено не было. Коммин, который должен был оставаться при принцах неделю, нашел карты и очи вчетвером проиграли всю ночь. В продолжение этой подели Коммин постоянно находился при принце, и он частенько потом говаривал, что благодаря уму и образованию принца это время в Венсенской тюрьме было приятнейшим периодом в его жизни.

Расставаясь, Коммин спросил принцев, не желают ли они каких-нибудь книг.

— Да, — отвечал принц Конти, — я желаю «Подражайте Иисусу Христу».

— А вы, ваша светлость? — обратился Коммин к Конде.

— Я, — заявил принц, — желаю подражание герцогу де Бофору.

Читатель, вероятно, помнит, что семь лет назад герцог де Бофор бежал из этого самого замка.

Принц и Коммин расстались со слезами на глазах, что было несколько удивительно, так как прежде — пишет г-жа Моттвиль — они не отличались нежными чувствами.

Все данные двором обещания были исполнены: герцог Вандом сделан начальником флота; Нуармутье — губернатором Шарльвиля и Монт-Олимпа; де Бриссак — губернатором Анжу; Лег — начальником телохранителей; Севинье получил свои 22 000 ливров. А м-ль де Сойон вышла из монастыря и была сделана камер-фрейлиной королевы, что позволило ей оставаться в девицах. Только аббат ла Ривьер не получил кардинальской шапки, что было для него тем прискорбнее, что он, как уже знает читатель, выбрал для нее материю.

Таким образом совершилось великое событие, вследствие которого дела приняли совершенно новый оборот: могущество одних лиц сменилось влиянием других, а королевская власть нашла себе опору в людях, которые в течение семи лет восставали против нее. Более того, когда слух об аресте принцев разошелся по Парижу, многие радовались, а гонимый, презираемый и ненавидимый народом Мазарини с каждым днем становился все более популярным. Если, говорилось в народе, его высокопреосвященство сделался популярным, то это по весьма простой причине — он перестал быть «Мазареном». Действительно, кардинал стал фрондером!






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх