ГЛАВА XXI. 1650

Герцогиня де Лонгвиль в Нормандии. — Приключения герцогини. — Герцогиня приезжает в Голландию. — Бегство герцогини Буйонской и новый ее арест. — Супруга принца Конде в Бордо. — Вдовствующая принцесса и герцог Орлеанский. — Тюренн заключает договор с испанцами. — Тревоги двора. — Двор уезжает в Компьен. — Партия недовольных в Бордо. — Поход против Бордо. — Жестокость королевы. — Удовлетворение жителей Бордо. — Казнь барона Каноля. — Окончание войны на юге. — Визит принцессы Конде к королеве. — Слово герцога Ларошфуко. — Успехи маршала Тюренна во главе испанцев. — Коадъютор присоединяется к партии принцев. — Условия союза. — Принца Конде переводят из тюрьмы в тюрьму. — Поход Мазарини. — Кончина вдовствующей принцессы Конде. — Указ парламента. — Кардинал возвращается в Париж. — Несколько слов о герцоге Ангулемском.

Итак, принц Конде спас Францию при Рокруа, при Нордлингене, при Лане, поддержал королевскую власть в Сен-Жермене и Шарантоне, наконец, с торжеством привез короля в Париж. Пока кардинал был признателен принцу, он встречал повсюду препятствия и неприятности и потому задумал вдруг изменить тому, кому был обязан всем. Измена совершилась к общей народной радости, и народ наградил министра за его бесчестный поступок тем, что дал ему свою приверженность. Это если не извиняет, то по крайней мере объясняет низости и бесчестные поступки некоторых государственных людей этой эпохи.

Однако удаление принцев и герцога было недостаточно — оставалась герцогиня Лонгвиль. Узнав, что ее муж и братья арестованы, герцогиня удалилась в Руан, в Нормандию, на которую могла рассчитывать. Королева, со своей стороны, объявила, что едет со своими сыновьями в Руан. Нормандия, которая год тому назад поднялась по голосу герцогини Лонгвиль, хотя снова слышала тот же голос, осталась на сей раз спокойной. Лонгвиль оставила Руан, куда вслед за ней приехала королева, и отправилась в Гавр. Она рассчитывала найти опору в герцоге Ришелье, который ее ходатайством стал губернатором Гавра, но тот запер перед ней городские ворота; впрочем, и герцог сам вскоре оказался вынужден покинуть этот город. Лонгвиль устремилась в Дьепп. Королева, назначив графа д'Аркура губернатором Нормандии, послала против герцогини несколько полков под командованием Плесси-Бельевра. Лонгвиль вовсе не ожидала, что замок, где она укрылась, будет осажден, и когда узнала, что войско приближается, боясь быть выданной комендантом г-ном де Монтиньи, вышла через задние ворота и в сопровождении нескольких мужчин и женщин, оставшихся ей верными, сделала два лье пешком, чтобы дойти до Пурвильской гавани, где ее ожидало судно, которое она на всякий случай приказала нанять. Когда герцогиня пришла на пристань, ветер так разгулялся, что моряки никак не решались пуститься в плавание и советовали ей остаться на берегу. Однако герцогиня Лонгвиль не столько боялась бури, сколько попасть в руки королевы, поэтому она приказала готовиться к отплытию, а так как по причине сильного волнения судно не могло подойти ближе к берегу, то один из матросов взял ее на руки, чтобы отнести на борт. Не прошел он и двадцати шагов, как сильная волна их накрыла. Все подумали, что герцогиня погибла, так как, падая, матрос ее выронил, однако ей успели подать помощь и вытащить на берег. Герцогиня скоро оправилась и хотела сделать новую попытку подняться на корабль, но на этот раз матросы решительно отказались выполнить ее желание. Тогда нашли лошадей и герцогиня со всей свитой всю ночь ехала вдоль берега.

На другой день приехали к владетелю земли Ко, который принял герцогиню Лонгвиль очень почтительно и охотно согласился спрятать ее у себя в доме. Здесь она узнала, что шкипер нанятого судна принадлежал к партии кардинала и если бы она попала на корабль, то была бы выдана врагам.

Наконец, она послала в Гавр, подкупила капитана одного английского корабля и против воли оставляя Францию, сошла вскоре на берег Голландии, где принц Оранский и его супруга приняли ее как бежавшую королеву.

Между тем кампания в Нормандии закончилась: все коменданты крепостей и замков поспешили изъявить готовность к повиновению. Королева устремилась в Бургундию, где произошло то же, что и в Нормандии: замок Дижон сдался по первому требованию, Бельгард почти не сопротивлялся, герцога Вандома сделали губернатором Бургундии, как д’Аркура — губернатором Нормандии. За всем тем королева, король и герцог Анжуйский вернулись в Париж.

Перед отъездом королева отдала приказание арестовать герцогиню Буйонскую, муж которой, будучи приятелем Конти и Лонгвиля, после ареста их отправился к Тюренну, полагая, что на него можно рассчитывать. Итак, герцогиня была арестована, но дочь ее была свободна. Однажды вечером м-ль де Буйон пришла повидаться с матерью, однако вскоре вышла и, говоря, что застала ее спящей, попросила часового посветить ей. Часовой, ничего не подозревая, взял свечу и пошел впереди м-ль де Буйон, тогда как мать незаметно шла сзади. Дойдя до коридора, м-ль де Буйон пошла дальше, а герцогиня вышла на лестницу, спустилась вниз и заперлась в подвале, куда, по возвращении часового на место, не замедлила явиться и ее дочь. Тогда с помощью друзей, бросивших им веревки, мать и дочь выбрались из подвала и скрылись в одном частном доме, ожидая случая оставить Париж. К несчастью, в день отъезда у молодой герцогини началась оспа, а мать не захотела с ней расстаться. Между тем, полиция узнала о месте их пребывания, арестовала и отправила обеих в Бастилию.

Принцесса, супруга принца Конде, была счастливее. Ее было приказано арестовать в Шантийи и держать под строгим надзором. Однако она была предупреждена, поэтому велела лечь в свою постель одной из служанок и, пока занимались арестом заместительницы, бежала вместе со своим сыном, герцогом Энгиенским, в Монтрон, небольшой городок, занятый сторонниками принца Конде. В Монтроне она задержалась только для отдыха, поскольку городок не смог бы выдержать правильную осаду, и отправилась в Бордо, о котором знали, что он весьма недоволен управлением герцога д'Эпернона, его губернатора, и состоял в разладе и с парламентом, и с магистратом. Получив об этом известие двор приказал маршалу ла Мейльере отправиться в Пуату и принять начальство над тамошними войсками.

Кроме этих дам, была еще одна женщина, которая также решила сопротивляться — это была мать, у которой отняли двух ее сыновей. Вдовствующая принцесса, дочь старого коннетабля, родная сестра герцога Монморанси, обезглавленного в Тулузе, последний предмет романтической любви Анри IV, и, наконец, мать великого Конде, женщина, которую королева ласкала, отдав приказ об аресте ее сына, решилась на то, на что другая бы не осмелилась — она решила искать правосудия у парламента, требуя защиты того, которому Франция была обязана блистательными победами. В то время как королева находилась еще в Бургундии, вдовствующая принцесса Конде, укрывавшаяся доселе в Париже, явилась вместе с герцогиней де Шатийон в парламент и стала требовать или осудить ее сыновей, если они виновны, или даровать им свободу, если за ними нет преступлений. На другой день члены парламента собрались для обсуждения поставленного вопроса и решили, что принцесса будет жить н безопасности у председателя счетной палаты г-на Лагранжа, а они пошлют депутатов к герцогу Орлеанскому просить его приехать в парламент, поскольку в отсутствие короля, королевы и кардинала он заведовал делами всех присутственных мест.

Герцог Орлеанский отвечал депутатам, что принцесса Конде имеет королевский приказ ехать в Бурус, но если он л этого не желает, то ей, по крайней мере, следует сделать вид, что она готова повиноваться, уехать куда-нибудь поблизости от Парижа и ожидать возвращения короля и королевы в столицу, которое состоится через два-три дня. Этот ответ вывел парламент из затруднения. Принцессе пришлось повиноваться, и она в тот же вечер уехала в Берни, откуда король, действительно возвратившийся вскоре, приказал ей ехать в Валери. Вдовствующая принцесса, потеряв всякую надежду повиновалась, но вследствие усталости и нездоровья была вынуждена остановиться в Анжервиле.

Герцогиня Лонгвиль встретилась с Тюренном в Стенэ, где они заключили договор с испанцами. Тюренн собрал войска эрцгерцога, которые находились в Пикардии и послу взятия крепости Кателе приступили к осаде города Гиза. Но этот город защищался так, что через восемнадцать дней испанцам пришлось снять осаду. Тюренн сформировал за счет испанской казны небольшую армию, увеличил ее остатками дижонского и бельгардского гарнизонов и с присоединением к нему г-д Бутвиля, Калиньи, Дюра, Рошфора, Та-ванна, Персана, ла Муссе, ла Сюза, Сент-Ибаля, Гито, Майльи, Фуа и Граммона она приняла довольно грозный вид.

Поэтому двор отправился в Компьен, а кардинал уехал в Сен-Кантен для совещания с кардиналом Дюплесси о средствах к сопротивлению Тюренну. Здесь стало известно, что дела в Гиени принимают дурной оборот. Действительно, из Монтрона принцесса Конде вступила в сношения с принцем Марсильяком, который по смерти отца принял титул герцога Ларошфуко, и герцогом Буйонским, склонившим на свою сторону Тюренна и выпустившем воззвание к дворянству Оверни и Пуату. Дворянство собрало около 2500 войска. 14 мая принцесса с сыном, герцогом Энгиенским, прибыла в Мориак, где они были встречены с воодушевлением и клятвой не оставлять оружие до тех пор, пока арестованные принцы не будут освобождены.

В Бордо принцесса с сыном отправилась по Дордону на барке, войско следовало по берегу с развернутыми знаменами и при звуках труб. После нескольких стычек с неприятелем все прибыли в Кутра, где узнали, что Бордо готов принять принцессу и ее сына, как на то и рассчитывали, с тем, однако, условием, что войско, их сопровождавшее, которое показалось городскому магистрату слишком многочисленным, осталось вне города. Условие было принято, и принцесса въехала в Бордо при возгласах: «Да здравствует принц Конде! Да здравствует герцог Энгиенский! Да здравствует принцесса!» В то время как принцесса с сыном въезжали в одни ворота, посланец от двора въезжал в другие. Принцессу уведомили, что этот посланник находится в большой опасности, что народ разорвет его, если никто не заступится. Рассуждали несколько минут — не лучше ли будет предоставить несчастному бежать, дабы дать двору понятие о настроениях в Гиени, но сострадание взяло верх и принцесса Конде велела объявить, что она просит пощадить этого человека — его пощадили.

Парламент объявил, что он рад приезду принцессы в город и она может безопасно в нем жить, но с условием не предпринимать ничего против короля. В ответ двор опубликовал декларацию всем парламентам Франции, в которой герцогиня Лонгвиль, герцог Буйонский, виконт Тюренн и герцог Ларошфуко объявлялись виновными в оскорблении величества.

Вскоре с юга стали приходить известия все более неблагоприятные. Принцесса Конде возобновила в Бордо сцены, происходившие в парижской Думе. Как и герцогиня Лонгвиль она играла роль королевы, принимала испанских послов, заключала с ними договоры, отказывалась принимать письма от маршала ла Мейльере, обращалась через парламент Бордо к парламенту Парижа, поручила герцогам Ларошфуко и Буйонскому, находившимся за стенами города, занять в самом городе два важнейших пункта.

В это время пришло известие, что испанцы сняли осаду города Гиза, и двор несколько успокоился, решив теперь идти против принцессы, как прежде предпринимал поход против герцогини Лонгвиль. Герцог Орлеанский был назначен генералом-наместником королевства по эту сторону Луары, а король, королева и кардинал отправились в путь, оглядываясь, правда, с таким же беспокойством, с каким глядели вперед. Следствием медлительности было то, что на переход от Парижа до Либурна понадобился почти месяц, а между тем придворная газета объявляла, будто поход совершается большими переходами. Первым делом королевы по прибытии в Либурн были строгости, за что последовало жестокое возмездие.

В двух лье от Бордо находился городок Вайр с небольшим замком, комендантом которого был некто Ришон. Королева приказала взять крепость, и Ришон, бывший собственно не военным, а камердинером герцога Ларошфуко, не мог долго держаться. Вайр был взят, и совет присудил повесить Ришона за то, что он осмелился сопротивляться королю, не будучи дворянином. Об этой казни, последовавшей в Либурне, повествует Бриенн, сын графа Бриенна, о котором мы уже говорили. Этот сын лежал тогда в оспе, а казнь послужила ему развлечением. «Я имел удовольствие, — пишет он, — смотреть из окон, как казнили бунтовщика».

Казнь, бывшая для Бриенна «развлечением» заставила жителей Бордо сильно за себя опасаться. Она предвещала жестокости, и многие уже заговорили о мире, тогда предводители партии принцев решили одним жестоким поступком привести народ в положение взбунтовавшегося против законной власти. Для этой цели задумано было повесить одного офицера из роялистов, которых много было взято в плен во время набегов, сделанных бордосцами. Выбор пал на барона Канолля, майора Навайльского полка — красивого и храброго офицера, жившего в Бордо под честное слово и принимаемого в лучших домах города. Барон был в гостях у одной дамы, за которой ухаживал, и спокойно играл в карты, когда посланные за ним объявили, что его вызывают на военный совет. В совете председательствовали принцесса и герцог Энгиенский, то есть женщина и ребенок; барона Канолля единогласно осудили на смерть.

Только с большим трудом смогли довести несчастного до виселицы — народ желал растерзать жертву. Стража довела осужденного до места казни, и она совершилась. Офицер шел на казнь с хладнокровием и преданностью воле Божьей.

С этого времени в Бордо никто более не говорил о сдаче. Смертный приговор над Каноллем был одобрен депутатами парламента, синдиками и всеми офицерами гражданских рот.

Началась осада Бордо, которая, если верить рассказу Бриенна, произвела страшное впечатление на Луи XIV, которому тогда не было и 12 лет. Однажды, когда юный король был на берегу Дордона, где хотел посмотреть, как объезжают восьмерку лошадей для королевы, один придворный служитель подошел к нему и, видя, что тот задумался и смотрит в противоположную сторону, а не на объезжаемых лошадей, вдруг заметил, что король плачет. Тогда Бриенн взял его за руку и, целуя ее, сказал:

— Что с вами, ваше величество? Мне кажется, вы плачете!

— Тише! — ответил король. — Молчите! Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы, но будьте спокойны, я не всегда буду ребенком и эти бездельники бордосцы заплатят мне впоследствии за все, Бриенн! Придет время, я накажу их! — Эти слова, в особенности чувства, ими выраженные, казались странными в таком маленьком ребенке.

Война короля с бордосцами должна была окончиться так, как оканчивались подобные войны — королеве наскучило осаждать, а городу надоело быть осажденным. После многих чудес храбрости, которые со стороны двора показали маршал ла Мейльере, маркизы Рокелор и Сен-Мегрен, а со стороны принцессы герцоги Буйонский и Ларошфуко, из Парижа прибыли условия мира.

Первый принц крови и первое присутственное место в королевстве имели, особенно в совокупности, слишком большой вес и поэтому условий отвергнуть не смели. Содержание мирного договора было следующим: 1) жителям города Бордо дается полная амнистия; 2) принцессе Конде позволено удалиться в один из своих домов, в который она пожелает; 3) герцоги Ларошфуко и Буйонский снова возвращаются в милость и могут быть спокойны за свою жизнь и имущество; 4) герцогу д'Эпернону не быть более губернатором в Бордо, так как жители города не довольны его управлением. Сверх того, принцесса должна была немедленно выехать из Бордо, куда намеревалась въехать королева, чтобы, в свою очередь, распоряжаться в продолжение одних суток мятежным городом.

Действительно, принцесса отправилась на своей маленькой галере в Кутра, где ей повелено было остановиться на несколько дней, но на середине пути она встретила судно маршала ла Мейльере, которое приближалось, чтобы салютовать. Внезапная мысль мелькнула в уме принцессы, и она объявила маршалу, что едет в Бург засвидетельствовать почтение королеве и только тогда поедет в Кутра, когда удостоится этой чести. Маршал увидел в этом предложении средство все закончить без посредников — этих политических адвокатов, которые вместо того, чтобы разъяснить дело, обыкновенно его более запутывают. Он тотчас вернулся в Бург и в присутствии всех объявил, что принцесса едет в Бург и желает повергнуться к стопам королевы, на что испрашивает предварительное позволение. Сначала королева не соглашалась принять принцессу, говоря, что для нее нет удобного помещения, но маршал, решив исполнить желание принцессы, отвечал, что принцесса согласится провести ночь на своей галере, а ее величество сможет ее принять в своем доме. Тогда королева согласилась на свидание.

На берегу стоял посланный от Анны Австрийской, который объявил принцессе, что королева просит ее к себе; с посланным была супруга маршала ла Мейльере, чтобы сопроводить ее к королеве.

Между тем, королева поспешно направила курьера к кардиналу, назначившему свидание герцогу Буйонскому. Кардинал не замедлил вернуться к королеве, и едва они успели обговорить между собой дальнейшие действия, как дверь отворилась и принцесса Конде вошла в комнату. Главным пунктом соглашения между королевой и кардиналом был отказ от освобождения принцев. А вошедшая принцесса бросилась к ногам королевы, держа за руку герцога Энгиенского, и стала настойчиво просить об освобождении мужа. Королева кротко подняла ее и свидание кончилось тем, что принцессе было отказано. Кардинал же пригласил герцогов Буйонского и Ларошфуко отужинать вместе с ним и, поскольку приглашение было принято, повез их в своей карете. Когда лошади тронулись с места, кардинал начал вдруг смеяться.

— Что это? — удивился герцог Буйонский. — Что заставляет вас так смеяться, г-н кардинал?

— Я вспомнил сейчас об одном деле, — отвечал министр. — Кто бы мог подумать еще восемь дней назад, что мы втроем будем сидеть в одной карете!

— Увы! — заметил Ларошфуко. — Чего во Франции не случается!

Вероятно, это убеждение, что во Франции все может случиться, и заставило герцога Ларошфуко написать свои отчаянные «Максимы».

Через два дня после того, как принцесса Конде оставила Бордо, где она господствовала в продолжение четырех месяцев, королева торжественно въехала в него в сопровождении короля, герцога Анжуйского, принцессы Монпансье, дочери герцога Орлеанского, кардинала Мазарини, маршала ла Мейльере и всего двора. Однако, в то время, когда королева торжествовала в Бордо, маршал Тюренн не оставался бездеятельным, хотя между ним и испанцами, у которых он тогда состоял на жалованьи, происходили некоторые трения. Тюренн хотел идти прямо на Париж, чтобы освободить принца Конде, испанцы же, не имея особенного желания содействовать освобождению того, кто не раз наносил им поражения, хотели занять как можно более места в Пикардии и Шампани, а Венсенн оставить в совершенном покое. Наконец, маршал Тюренн, получив согласие делать все, что захочет, взял после трехнедельной осады ла Капель, Вервен, Шато-Порсен, Ретель, Нешатель-сюр-Энь и Фиасс. Маршал Дюплесси, который здесь защищал Францию, вынужден был запереться в Реймсе. Тогда Тюренн увидел, что его смелое намерение ему удается, и однажды утром распространился слух, что выстрелы испанцев слышны уже в Даммартене, то есть в 10 лье от Парижа. Страх был так велик, что принцев не решились оставить в Венсенне и перевезли их в замок Маркусси в 6 лье от Парижа и находящийся позади рек Сены и Марны. Замок принадлежал графу д'Антрагу. По совершении этого перемещения оставалось исполнить одно весьма важное дело — достать денег. После долгих совещаний в парламенте, где, как говорит адвокат Омер Талон, «было высказано много разнородных мнений», назначили особую палату для сбора податей с откупщиков; кроме того, принудили владельцев земель и домов платить за год вперед следующие с них подати. Этой мерой была приобретена сумма небольшая, зато появилась надежда на большую впоследствии. Герцог Орлеанский помог парламенту общим наложением податей на сумму в 60 000 ливров.

Парламент не пожелал, однако, чтобы ответственность за такое тяжкое пожертвование лежала на нем одном и изложил причину, к этому его принудившую. Но причиной всему был кардинал Мазарини, который удалил короля, королеву и двор, а равно и войско на 150 лье от Парижа, чтобы вести войну с городом, имевшим свой собственный парламент! Поэтому между парламентами Парижа и Бордо начались частые сношения.

Парламент Бордо представил просьбу об освобождении принцев; парижский парламент, получив просьбу, начал внимательно рассматривать дело о принцах несмотря на противодействие герцога Орлеанского, который при мысли об освобождении принца Конде был готов умереть от страха.

Опять составилась партия недовольных — из фрондеров, ничего не получивших, и из мазаринистов, отданных в жертву. Коадъютор Гонди, которому пришлось не однажды сносить обиды от Мазарини, сделался главой партии. Герцог де Бофор, который, казалось, должен был быть доволен расположением к нему двора, предпочел, однако, народную любовь. Он одно время даже беспокоился насчет народной любви, но случившееся с ним небольшое происшествие доказало, что эти тревоги напрасны. Однажды ночью его карета без него проезжала по улицам Парижа и была остановлена вооруженными людьми, и один из свиты герцога был убит. Это было неудивительно, ибо в то время мошенников и воров было достаточно, и они только и делали, что нападали, в особенности по ночам, на проезжих и прохожих. Однако это ночное происшествие молва не замедлила обратить в политическое — стали обвинять Мазарини в желании убить герцога де Бофора, на кардинала посыпались ругательства и проклятия, но так как поэзия не смогла их достаточно выразить, то понадобилась помощь ее сестры, живописи, и через три дня не осталось ни одного угла, ни одного перекрестка, ни одной площади, где Мазарини не был бы изображен повешенным на виселице.

15 ноября 1650 года, когда стены были еще усеяны наскоро намалеванными картинками, двор возвратился в столицу. Перемирие, которое было заключено в Бордо между королевой и принцессой Конде, между кардиналом и герцогом Буйонским и Ларошфуко и по смыслу статей которого все было сделано в пользу мятежников, кроме свободы для принцев, несколько угомонило фрондеров. Не желая оставаться в бездействии, партия фрондеров представила кардиналу прошение сделать коадъютора кардиналом; переданная через герцогиню де Шеврез эта просьба была отвергнута королевой.

Герцог Орлеанский, которому его трусливый характер сообщал вид глубокого политика, подоспел на помощь к де Шеврез, и королева тогда отвечала, что представит просьбу на рассмотрение Совета и по ней будет сделано то, что рассудит Совет. Это тоже было способом отказа, теперь от имени Государственного Совета, который тогда составляли граф Сервьен, государственный секретарь Летелье и новый канцлер маркиз Шатонеф — все заклятые враги коадъютора. Коадъютор имел много причин быть недовольным, во-первых, потому, что кардинал по смерти английского короля Карла I худо принял графа Монтроза, который ради своего короля совершил столько чудесных дел в Шотландии, во-вторых, потому, что королева отказала Гонди в просимой

Им у нее амнистии для некоторых частных лиц во время первой смуты, освобожденных парламентом в продолжение Фронды и боявшихся, как бы их не начали преследовать снова. Гонди говорил об этой амнистии с кардиналом в кабинете ее величества, и кардинал, показывая на фрондерскую кокарду на своей шляпе, отвечал:

— Я тем более согласен на эту амнистию!

Однако через восемь дней кардинал снял кокарду со своей шляпы, забыл обещания и приказал произвести следствие над теми, кто оказывал сопротивление королевской власти.

Третьей причиной неудовольствия коадъютора был отказ в возведении его в сан кардинала, хотя опять-таки сам Мазарини хотел однажды снять с себя свою скуфью и надеть ее на голову коадъютора. Видя, что и это обещание не исполняется, Гонди еще более противопоставил себя кардиналу, но он не был человеком, который бы только питал ненависть, он решил нанести удар своему противнику и с этой целью присоединился к партии принцев, где предводителями были три женщины.

Этими женщинами были г-жа Род, вдова, побочная дочь кардинала Луи Лотарингского, принцесса Анна Гонзаго, та самая, которая долгое время считала себя женой герцога де Гиза, но вышла замуж за брата курфюрста и которую по этой причине называли принцессой Палатинской, и, наконец, м-ль де Шеврез. Известно, что м-ль де Шеврез вместе со своей матерью хлопотала у коадъютора об аресте принцев Конде, Конти и герцога Лонгвиля, а каким образом она сделалась теперь главой партии, действующей за принцев, читатель сейчас узнает.

Другими видными членами этой партии были герцог Немурский, президент Виоль и полковник карабинеров Исаак д'Арно. Герцог Орлеанский также некоторым образом содействовал этой партии, надеясь тем самым защитить себя от гнева Конде, когда тот будет в конце концов освобожден. Этот добрый принц принимал участие во всех заговорах, вступал во все партии, но всегда всем изменял, поэтому трудно сказать, чему надобно удивляться более, легкомыслию, с которым он вступал во все общества, или легкомыслию тех, кто соглашался его к себе принимать.

Коадъютор вступил через г-жу Род и м-ль де Шеврез в сношения с принцессой Палатинской. На первом же совещании было решено: Мазарини низвергнуть, принцев освободить из тюрьмы, коадъютора сделать кардиналом, м-ль де Шеврез выдать замуж за принца Конти. Чтобы придать договору более важности, стоило присоединить ко всем подписям подпись герцога Орлеанского. Поскольку он колебался, то ему дали в руки перо, положили перед ним бумагу, и он волей-неволей подписал договор.

Примерно в это время кардинал, чтобы быть более спокойным относительно принцев, приказал перевезти их из замка Маркусси в Гавр, назначив исполнителем приказа графа д'Аркура, назначенного вместо герцога Лонгвиля губернатором Нормандии. Принцы, сидя в тюрьме, сохраняли свои характеры: Конде не переставал острить и петь песни, Конти вздыхал и молился, Лонгвиль скучал и жаловался на судьбу. В тот день, когда пустились в дорогу, принц Кокнде написал на своего начальника конвоя стихи, которые оп пел ему во время всей дороги. Вот эти вирши:


Сей низенький и толстый человек,

В истории герой столь знаменитый,

Великий этот граф д'Аркур, навек

За подвиги весь славою покрытый,

Кто помогал Казалю, взял Туренн,

Чем стал он ныне?

Чем стал он ныне?

В помощники к себе его взял Мазарен.


Надо сказать, что тюрьма доставила принцу Конде очень большую популярность. Ученые и писатели принимали в его судьбе участие, Корнель, Сарразен, Сегре, Скаррон и м-ль де Скюдери повсюду славили его. Спустя несколько дней после отъезда Конде из Венсенна, м-ль де Скюдери, приехавшая как бы на поклонение в тюрьму победителю при Рокруа и Лане, — это было в моде в ту эпоху — увидев цветы, которые принц развлечения ради поливал сам, написала на стене следующее четверостишие:


Взирая на цветы, что воин знаменитый

Победоносною рукою поливал,

Припомни, Аполлон сам стены созидал,

И не дивись, что Марс любил, весь славою покрытый.


Между тем, после похода в Гиень кардинал начал привыкать к войне. Вместо того, чтобы оставаться в Париже, где строили козни его внутренние враги, он отправился в Шампань к маршалу Дюплесси, намеревавшемуся снова брать город Ретель. Не успел, однако, Мазарини отъехать от Парижа, как враждебные действия против него приобрели открытый характер. Принцесса Конде написала прошение о том, чтобы принцы были освобождены если не из тюрьмы, то от судебного приговора и перевезены в Лувр, где бы королевский чиновник мог над ними надзирать. Прошение было направлено в парламент.

Тут был случай высказаться герцогу Орлеанскому, но, как известно, его королевское высочество очень не любил оказываться впереди и притворялся больным.

В это время в Париж пришло известке о смерти вдовствующей принцессы Конде. Она умерла, не простившись со своими детьми, не прижав их в последний раз к сердцу. Пожелавшие воспользоваться этой кончиной, говорили, что она умерла от горестей и тоски, что причиной было заточение сыновей и зятя принцессы. Парламент взялся за рассмотрение прошения принцессы Конде несмотря на отсутствие герцога Орлеанского и был готов уже обвинить министра по всех частных и общественных бедах Франции, как вдруг прибыл курьер с известием, что Ретель взят снова, что Дюплесси одержал решительную победу над Тюренном, опоздавшим с помощью городу. Это мешало планам коадъютора, но он был настойчив и на другой день утром, когда членам парламента было предложено ехать в собор на благодарственный молебен, Гонди энергично выступил в поддержку прошения принцессы и заявил, что нужно воспользоваться победами на границе и водворить мир в столице, а для этого необходимо даровать принцам свободу. Исходя из этого, парламент 30 декабря издал указ, которым дело принцев представлялось королю и королеве с просьбой об их освобождении.

На другой день кардинал, который, наконец, принял во внимание, что в его отсутствие заговоры приобретают открытый характер, вернулся в столицу. С этим возвращением окончились все столь разнообразные события 1650 года, в течение которого умер герцог Ангулемский, в котором, как в Бельгарде и Бассомпьере, мы видели один из типов прошедшего XVI века. Скажем еще несколько слов об этом герцоге.

Шарль Валуа, герцог Ангулемский, был сыном Шарля IX и Марии Туше. Он умер на 78-м году и жил в царствование пяти королей — Шарля IX, Анри III, Анри IV, Луи XIII и Лун XIV.

Шарль I X перед своей смертью рекомендовал его Анри III, и тот очень любил его. Герцог Ангулемский, предназначенный с детства быть рыцарем Мальтийского ордена и получивший в 1587 году аббатство Шез-Дье, не только находился при последних минутах своего высокого покровителя, но и оставил нам в своих записках самое лучшее описание этих минут, которое мы имеем.

Катрин Медичи завещала ему графства Овернь и Лораге. Герцог звался графом д'Овернь до того времени, пока Маргарита Валуа, первая супруга Анри IV, которую монарх пожелал со временем от себя удалить, нарушила с помощью парламента завещание Катрин Медичи и отдала оба владения дофину Луи.

К этому времени герцог Ангулемский сидел в Бастилии за то, что в 1602 году вступил в заговор с Бироном. В начале 1603 года он был освобожден, но уже в 1604-м снова там оказался за заговор маркизы Верней, любовницы Анри IV, которая была герцогу единоутробной сестрой. Правда, на этот раз герцог был приговорен к смерти, но Анри IV смягчил наказание, заменив его пожизненным заключением, хотя, надо сказать, в то время не было обыкновения заключать пожизненно знатных особ.

В 1616 году герцог Ангулемский получил свободу и через три года был назначен шефом всей кавалерии Франции, а в 1628 году мы видели его главнокомандующим армией при Ла-Рошели.

После осады Ла-Рошели герцог Ангулемский получил возможность заняться своими делами и снова принялся за работу, к которой некогда склонял Анри IV, то есть за изготовление фальшивой монеты. Впрочем, он сам этим не занимался, считая это слишком низким для своего положения, но довольствовался подачей советов. Однажды Луи XIII спросил его, сколько выгоды приносит это «благородное ремесло». Оказалось, герцог не был так доверчив по отношению к сыну, как к отцу и отвечал:

— Государь, я не знаю, что вы хотите этим сказать, но я отдал внаймы в моем замке Гробуа небольшую комнату одному господину по имени Мерлен. За это помещение он платит мне в месяц 4000 экю, а что он в ней делает, я не буду знать до тех пор, пока он не перестанет платить аккуратно.

Луи XIII, будучи не более доверчив, нежели герцог, обеспокоился и распорядился произвести обыск в Гробуа. Мерлен едва успел выскочить из окна, услышав шум. В комнате жандармы нашли печи, тигели, перегонные кубы, однако герцог Ангулемский объявил, что вовсе не знает, для чего могли служить инструменты такой странной формы. Тем дело и кончилось.

Бегство Мерлена, однако, значительно уменьшило доходы герцога, поэтому, когда его люди просили жалованье, он говорил:

— Право, друзья мои, вы и сами можете позаботиться о себе — четыре улицы примыкают к отелю герцога Ангулемского, так что вы живете на хорошем месте и пользуйтесь случаем, если хотите!

Дом герцога находился на улице Паве в Маре и, начиная с этого времени, после 7 вечера зимой и 10 летом проходить мимо этого дома сделалось весьма опасно.

Впрочем Бастилия внушила сыну Шарля IX большое почтение к кардиналу Ришелье, который так легко заключал всех в эту тюрьму, поэтому он стал ревностным приверженцем этого министра. Однажды, отдавая под начальство герцога корпус, Ришелье сказал:

— Милостивый государь, король вверяет вам этот корпус, но желает, чтобы вы, как возможно более удерживались от воровства.

— Г-н кардинал, — отвечал герцог, — то, что вы говорите, трудно исполнить, но, впрочем, чтобы угодить его величеству, с моей стороны будет сделано все возможное!

В 1664 году, то есть когда герцогу Ангулемскому было 70 лет, он, несмотря на дряхлость и жестокую подагру, женился на молоденькой и хорошенькой девушке Франсуазе де Наргонн, которую в 1670 году оставил вдовой. Франсуаза, как гласит предание, прожила на свете до 15 августа 1715 года и представляет единственный, быть может, пример в новейшей истории, что невестка умерла через 141 год после своего тестя.

Теперь предположим, что герцог Ангулемский был бы законным, а не побочным сыном Шарля IX, тогда ни Анри III, ни Анри IV, ни Луи XIII, ни Луи XIV не быть королями. Что было бы тогда с Францией? Какую перемену в свете произвел бы этот прямой наследник дома Валуа? Есть пропасти, в которые взглянуть страшно и куда взору человеческому не стоит смотреть!






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх