ГЛАВА XXVI. 1652

Принц Конде приезжает в армию. — Письма Конде к принцессе де Монпансье. — Состояние королевской армии. — Поединок между королем и его братом. — Жалкое положение двора. — Положение Луи XIV. — История со 100 луидорами. — Общая бедность. — Возвращение м-ль де Монпансье в Париж. — М-ль де Монпансье продолжает быть главой партии. — Подготовка к сражению. — Герцог Орлеанский отказывается действовать. — М-ль де Монпансье идет воевать. — Принцесса в Думе. — Битва при предместье Сент-Антуан. — Принцесса стреляет из пушек Бастилии по королевским войскам. — Отступление армии короля. — Поздравления в Люксембурге.

Второго апреля 1652 года принцесса де Монпансье получила известие, в достоверности которого поначалу сомневалась, хотя давно его ожидала — принц Конде приехал к армии. На другой день племянник г-на Гито, преданный принцу как его дядя королеве, вручил принцессе письмо, которое ее очень успокоило.

«Милостивая государыня, тотчас же по приезде моем к армии я счел первым долгом послать к Вам Гито, чтобы засвидетельствовать Вам мое глубокое почтение и поблагодарить Вас за доказательство Вашего ко мне расположения. Радуюсь вместе с Вами Вашему успеху в Орлеане. Этот поступок принадлежит только Вам и чрезвычайно важен. Почтительнейше прошу принять уверения в том, что я всегда готов быть верным слугой г-на герцога и что истинным желанием моим всегда было и будет доказать Вам, милостивая государыня, что при моем глубоком к Вам почтении и искренней преданности я готов всегда быть Вашим всенижайшим и покорнейшим слугой.

Луи де Бурбон».

Помощь, оказываемая принцем Конде в делах междоусобной войны, заключалась в его собственной личности, ибо он приехал один в сопровождении семи человек свиты, оставив за собой город Ажан почти взбунтовавшимся против него, а все свое семейство в ссорах и разногласиях. Он в семь дней проехал от Бордо до Орлеана, едва не захваченный в Коне капитаном королевской службы, только на полчаса опоздавшим его арестовать. Но как и за Юлием Цезарем, счастье следовало за Конде, где бы он ни появлялся. Уже 8-го принцесса де Монпансье получила от него новое письмо:

«Милостивая государыня, я получаю столько новых доказательств Вашего ко мне расположения, что не нахожу слов, как благодарить и мне остается только уверить Вас, что я готов сделать все ради Вас. Вчера я получил известие, что Мазарини стека я армия перешла реку и разделилась на несколько лагерей. Я немедленно приказал идти в атаку на эти лагеря и мое намерение увенчалось полным успехом. Сначала я разбил три драгунских полка, а потом двинулся прямо на главную позицию генерала Оккенкура, которую тоже разбил. Здесь нам начали было сопротивляться, но с нашей стороны натиск был очень силен.., и мы нанесли им окончательное поражение. После этого мы пошли на маршала Тюренна, но нашли его стоящим на такой выгодной позиции, а наши солдаты так устали и были так обременены добычей, что мы не решились атаковать, обменявшись пушечными выстрелами. Однако вскоре завязалось серьезное дело и Тюренну пришлось отступить. Корпус Оккенкура разбит полностью, весь обоз захвачен и нам досталось до 3000 лошадей, множество пленных, большое количество оружия и различных военных припасов. В этом сражении герцог Немурский показал чудеса и был ранен пулей в бедро, но рана неопасна. Под де Бофором была убита лошадь, но это не помешало ему храбро защищаться. Отличился и Ларошфуко, так же, как Кленшан, Таванн, Валон и все другие генералы; Море кон тужен. Мы потеряли убитыми только 30 человек. Я думаю, вы останетесь очень довольны этим известием и не сомневаетесь в том, что я всегда готов быть, милостивая государыня, вашим всенижайшим и покорнейшим слугой.

Луи де Бурбон».

Письмо очень обрадовало принцессу, в то время как двор пребывал в Жьене в самом жалком положении, ибо города следовали примеру Орлеана и запирали перед ним свои ворота. Поражение маршала Оккенкура произвело сильную тревогу в главной королевской квартире, а армию привело в смущение.

Узнав о приближении войск, королева немедленно распорядилась отправить в Сен-Фаржо все придворные экипажи, которые находились в пяти лье от Жьена по ту сторону Луары. С рассветом все кареты были переполнены дамами и девушками службы ее величества королевы-матери и двигались в таком беспорядке, что если бы Конде удалось разбить Тюренна, то он бы захватил в плен короля со всем его двором. «Все приехали в Сен-Фаржо на ночлег, — пишет Лапорт, — в таком расстройстве, что не знали, ни что они делали, ни что им надо было делать». Из Сен-Фаржо двор отправился сначала в Оксер, затем в Жуаньи, Сон и Монтеро. Во время ретирады, которая очень походила на бегство, распоряжения насчет продовольствия отдавались так плохо, что все в буквальном смысле грабили друг друга. Даже сам король не избежал грабительства — брат графа Брольи увел лошадей из королевской конюшни, а когда Беринген послал де Живри от имени королевы потребовать назад лошадей, де Живри посмеялись в глаза и выгнали его вон.

Из Монтеро двор поехал в Корбель, где произошел странный поединок между королем и его братом. Подробности поединка излагает Лапорт.

«Король хотел, чтобы его брат спал с ним в его комнате, которая была так мала, что на месте, оставляемом двумя кроватями, едва можно было повернуться. Утром, когда братья проснулись, король нечаянно плюнул на постель герцога, который, в свою очередь, плюнул на постель короля; король рассердился и плюнул герцогу в лицо; герцог вскочил на постель короля и начал поливать ее своей мочой; король сделал то же на постель своего брата, а когда все жидкие средства у них истощились, между ними завязалась драка. Услышав шум, я вбежал в комнату, и как я ни уговаривал короля прекратить драку, он меня не слушался, и пришлось позвать генерала Вильруа, который разнял бойцов. Гнев герцога прошел скоро, но король еще долго не мог успокоиться».

После беспрестанных переездов из города в город двор прибыл в Сен-Жермен и здесь стало известно, что парижане снесли все мосты, и это крайне опечалило придворных, поскольку они рассчитывали запастись в Париже провиантом и ни у кого не было денег, разве только, как говорили, у кардинала, но он это отрицал, уверяя, что он беднее самого бедного солдата.

Ближайшей ночью пришло известие о битве при Этампе, в которой армии бунтовщиков пришлось отступить. Вильруа первым узнал об этом и не дождавшись утра прибежал уведомить короля; король вместе с герцогом Анжуйским и Лапортом в ночных колпаках и халатах поскакали на мулах к кардиналу, также застав его спящим, а он, в свою очередь, в аналогичном костюме, опрометью бросился к королеве. Эти мелкие подробности показывают, в каком беспокойстве пребывал тогда двор.

Один анекдот может показать читателю, как мало мог король, хотя считался уже совершеннолетним. Бираг, первый камердинер короля, попросил однажды де Креки, одного из камер-юнкеров высочайшего двора, поговорить с королем о своем двоюродном брате, прапорщике Пикардийского полка, раненом в сражении при Этампе, и просил место поручика в том же полку, так как поручик был убит. Прошло пять или шесть дней, а Бираг не получал ответа, и однажды утром, когда Лапорт одевал короля, де Креки спросил его величество, не угодно ли ему будет вспомнить о просьбе Бирага. Король притворился будто не слышал.

— Ваше величество, — сказал тогда Лапорт, стоя перед ним на коленях и поправляя ему на башмаках банты, — те, кто имеет счастье служит вам, очень несчастливы, если они не могут даже надеяться получить то, что им следует по всей справедливости!

Тогда король, нагнувшись к своему камердинеру, прошептал:

— Это не моя вина, мой любезный Лапорт, я «ему» об этом говорил, но это ни к чему не привело! — Говоря «ему», король имел в виду Мазарини, к которому по-прежнему питал отвращение.

Из Сен-Жермена двор вновь направился в Корбель, а оттуда все поехали осаждать Этамп. Утром, в день отъезда, к Лапорту пришли с вызовом от короля и тот, бросив свой завтрак, поспешил явиться. Вынимая из кармана полную руку червонцев, Луи XIV сказал:

— Возьми, Лапорт, эти 100 луидоров, которые прислал мне министр финансов на мои надобности и для раздачи солдатам, и держи их у себя.

— Почему же, государь, — спросил Лапорт, — вы не хотите держать деньги у себя?

— А потому, — отвечал король, — что у меня очень высокие сапоги, и если я спрячу деньги в карманы, мне ходить будет неловко.

— Но почему же вашему величеству не положить их в карман камзола? — предложил Лапорт.

— И то правда, — согласился юный король, — ты прав, Лапорт! Отдай назад луидоры и они будут у меня.

Однако Луи XIV недолго оставался владельцем означенной суммы, и очень скоро лишился своего сокровища довольно странным образом. Во время пребывания двора в Сен-Жермене главный камердинер Моро заплатил из своего кармана 11 пистолей за перчатки короля, а так как все нуждались в деньгах, то 11 пистолей беспокоили честного служителя. Узнав, что король получил от министра финансов 100 луидоров, Моро попросил Лапорта поговорить с королем о возврате денег и получил обещание исполнить просьбу в тот же день вечером.

Из Корбеля двор отправился на ночлег в Менвиль-Корнюэль, где король поужинал у его высокопреосвященства. В 9 часов вечера Луи XIV вернулся к себе, и Лапорт, раздевая его, сказал:

— Государь! В то время как мы находились в Сен-Жермене, Моро заплатил за ваше величество 11 пистолей, и так как в настоящее время все крайне нуждаются в деньгах, я обещал ему попросить эту сумму у вашего величества.

— Увы! — печально ответил мальчик. — Ты поздно сказал мне об этом, мой любезный Лапорт! У меня нет больше денег!

— На что же вы истратили их, ваше величество? — удивился Лапорт.

— Я их не истратил, — еще грустнее сказал король.

— Вы, вероятно, играли у кардинала в карты? — стал доискиваться причины Лапорт.

— Нет, ты знаешь, что я не так богат, — объяснил король, — чтобы играть в карты.

— Позвольте, позвольте, государь, — Лапорт все понял, — вы не проиграли кардиналу, он просто забрал у вас ваши деньги!

— Да, это правда, — глубоко вздохнул король, — ты теперь сам видишь, что лучше было бы, если бы ты забрал у меня эти деньги еще утром!

Действительно, узнав о необычайном богатстве своего царственного питомца, кардинал волей или неволей отнял у него деньги. Как уже говорилось, двор отправился осаждать Этамп, и Луи XIV в первый раз участвовал в сражении. Несмотря на то, что три или четыре пули просвистели мимо его ушей, он не струсил и не потерял присутствия духа. Когда вечером все прославляли его храбрость, он обратился к Лапорту, находившемуся около него все время:

— Ну, а как ты, Лапорт, ты не трусил?

— Нет, государь, нисколько, — уверенно ответил тот.

— Так ты, значит, храбрец? — заинтересовался король.

— Ваше величество, — улыбнулся Лапорт, — тот всегда храбр, у кого за душой ни копейки!

Луи XIV засмеялся. Дежурный камердинер, герцог Анжуйский и, наверное, кардинал Мазарини поняли эту шутку.

Юный король не мог без сожаления смотреть на больных, изувеченных солдат, которые протягивали к нему руки и просили милостыню, в то время как он не мог достать из кармана ни копейки. Бедность в народе была также ужасна; везде, где проезжал двор, крестьяне бросались с жалобами, прося о защите от грабительства со стороны солдат, разорявших их имущество. К довершению несчастья начался голод, и бедняки умирали ежедневно сотнями. Особенно печальное зрелище представляли умирающие от голода матери с младенцами. Проезжая однажды по мосту в Мелене, король увидел женщину и трех ее детей, лежащих один подле другого. Мать и двое детей были уже мертвы, а третий, которому было не более пяти месяцев, был еще жив и сосал грудь безжизненной матери.

Но было странно, что королева, казавшаяся очень тронутой всеми этими бедствиями, рассуждала о виновниках столь великих несчастий, должных предстать перед Богом, забывая, что в день Страшного суда отчет потребуется и у нее.

К этому времени принцесса де Монпансье, которая жестоко скучала в Орлеане, решила выехать из города. 2 мая, в сопровождении графинь Фиеск и Фронтенак, она выехала и в Бургола-Рен встретилась с принцем Конде, который вместе с герцогом де Бофором, герцогом Тарентским, герцогом де Роганом и всеми знатными лицами Парижа выехал навстречу. Подъехав к ней, принц спешился и почтительно поклонился. Принцесса пригласила Конде в свою карету и поехала в Париж, жители которого, ожидая ее приезда, уже ждали у заставы. Принцессе представился случай повторить некоторым образом свою орлеанскую экспедицию.

Судя по всему, между армиями короля и принца Конде должна была вскоре произойти решительная схватка. Выехав из Мелена, король отправился в Ланьи, где устроил смотр войскам, приведенным маршалом Лаферте-Сенектером из Лотарингии. По окончании смотра король отправился на свою главную квартиру в Сен-Дени, где решено было двинуться на Париж и атаковать армию Конде, стоявшую на берегу Сены между Сюреном и Сен-Клу. Принц Конде рассудил, что позицию, которую он занимал, удержать невозможно, и решил, выступив из своего лагеря ночью, расположиться в Шарантоне. Так как принцесса де Монпансье сыграла в последующем весьма важную роль, то мы будем говорить главным образом о ней.

1 июля 1652 года около половины 10 вечера м-ль де Монпансье услышала барабанный бой и звуки труб. Подбежав к окну и открыв его, она увидела шествие войска принца Конде и простояла до полуночи, погруженная в раздумья и с предчувствием, что завтрашний день станет для нее великим днем. В течение этого вечера к ней заходили друзья и последним заглянул Фламарен, с которым они подружились во время похода на Орлеан.

— А знаете ли вы, любезнейший Фламарен, — спросила принцесса, — о чем я думала, когда вы вошли?

— Право, нет, ваше величество, — ответил тот.

— Я думала о том, — протянула принцесса, — что завтра я совершу такой же для всех неожиданный подвиг, как в Орлеане.

— О! — восхитился Фламарен. — В таком случае вашему высочеству придется быть очень изобретательной!

— Это почему же? — удивилась де Монпансье.

— Да потому, — сказал Фламарен, — что завтра ничего не будет, начались переговоры, и если армии сойдутся, то только для того, чтобы дружески обняться.

— Да, да! — сказала принцесса, — знаю я эти переговоры, слышала о них! Мы весьма глупо сделали, не обратив особенного внимания на свои войска, а Мазарини в продолжение этого времени собрал всех своих сподвижников, так что нам не будет особой выгоды от завтрашнего дня.

— Вы так думаете? — усомнился гость.

— Да! — рассердилась м-ль де Монпансье. — И мне очень хотелось бы, чтобы у вас, одного из зловредных переговорщиков, была завтра вывихнута рука или сломана нога!

— Э, полноте, принцесса! — засмеялся Фламарен, прощаясь с воинственной девицей. — До свидания, до завтра! И мы увидим, кто из нас ошибается — вы или я. — И они расстались очень весело. Что же касается Фламарена, то он был спокоен относительно завтрашнего дня, поскольку ему предсказали, что умрет он с веревкой на шее.

После ухода Фламарена принцесса пошла в спальню, но поспать долго ей не удалось — в 6 утра постучали. Вскочив с постели, принцесса позвала слуг и они ввели в комнату графа Фиеска, посланного принцем Конде к герцогу Орлеанскому с извещением, что атакованный королевской армией между Монмартром и Ла-Шапелем принц отброшен к заставе Сен-Дени, и, беспокоясь о положении герцога, просит его сесть на лошадь и лично принять участие в деле. Гастон, конечно, объявил себя больным, заявил графу, что не встанет с постели и что все может обойтись без его присутствия. Графу Фиеску оставалось надеяться на принцессу и, придя к ней, он стал от имени принца Конде просить о помощи.

Отметим, что в это время супруга принца Конде была очень нездорова, и м-ль де Монпансье — разборчивая невеста, вечно искавшая мужа, — питала в глубине сердца если не желание, то надежду выйти замуж за принца, поэтому она обещала графу сделать все, что он нее будет зависеть. Проворно собравшись, она тщательно оделась и поехала в Люксембургский дворец, где увидела отца прохаживающимся по своему кабинету.

— Ах, ваше высочество! — заметила принцесса герцогу. — То, что я вижу, меня бесконечно радует! А то граф Фиеск был только что у меня и сказал о вашей болезни, что вы даже не можете встать с постели, а я вдруг вижу вас на ногах!

— Граф не ошибся, любезная моя дочь, — отвечал Гастон. — Правда, я не так уж болен, чтобы лежать в постели, но я очень не расположен принимать участие в делах сегодня.

— Однако, если это возможно, — сказала принцесса, — вам лучше сесть на лошадь и посмотреть, в каком положении находятся наши дела, ибо, да позволительно мне будет дать совет своему отцу и сказать, что внимание всего Парижа устремлено на него и сегодняшнее дело самым тесным образом касается его чести!

— Любезнейшая принцесса, — возразил герцог, — я благодарю за совет, но никак не могу ему последовать, так как чувствую себя слишком слабым и я не в состоянии сделать и ста шагов.

— В таком случае, ваше высочество, — рассердилась м-ль де Монпансье, — вы уж лучше совсем ложитесь в постель, чтобы в глазах всех выглядеть действительно больным!

Совет был неплох, но Гастон Орлеанский не последовал ему и демонстрировал совершенное спокойствие, что вывело принцессу из себя и она с иронией заметила:

— Странно, право! Ваше спокойствие можно объяснить разве тем, что вы имеете в кармане выгодный для вас и ваших приверженцев договор с Мазарини!

Герцог ничего не отвечал дочери. В это время пришли де Роган и де Шавиньи, ближайшие друзья Гастона; они сумели убедить его послать вместо себя в Городскую думу дочь, подобно тому, как он послал ее в Орлеан, вследствие чего де Роган получил от герцога письмо, уполномачивающее принцессу де Монпансье вступить в переговоры с руководителем парижской Думы.

Забрав письмо, принцесса тотчас уехала из Люксембургского дворца в сопровождении графа Фиеска, ставшего ее постоянным адъютантом. На улице Дофине им попался навстречу Жарзе, тот самый, что спровоцировал де Бофора на скандал у Ренара. Теперь Жарзе был на стороне Конде, и принц послал его к герцогу Орлеанскому с просьбой пропустить через город войска из Пуасси, ибо, выдержав атаку втрое превосходивших роялистских сил, он очень нуждался в помощи.

Жарзе оставил сражение в самом разгаре будучи ранен пулей, которая ударила в локоть и прошла до кости. Боль была нестерпимой и он очень страдал. Принцесса повезла его вместе с собой в Думу, разъяснив, что не к герцогу следует обращаться, а к парижскому губернатору, к которому она имеет письмо. Улицы, по которым они проезжали, были полны народа, причем почти все вооружились. Народ узнал принцессу де Монпансье, а так как орлеанское дело было еще свежо в памяти, то парижане приветствовали ее возгласами: «Мы с вами, принцесса! Только прикажите, и мы все исполним!»

Принцесса благодарила, говоря, что посоветуется с парижским губернатором, и выражала надежду, что эта готовность сохранится и в будущем. Действительно, если бы принцессе было отказано в том, о чем она намеревалась просить, так расположенный к ней народ остался бы последней надеждой.

Когда приехали к Думе, маршал д'Опиталь, губернатор, и советник Лефевр, городской голова, вышли навстречу принцессе и приветствовали ее краткой речью. В ответ принцесса поблагодарила их, сказала, что отец ее нездоров и вместо себя послал ее, и с этими словами вошла в зал заседаний. Когда все расселись, де Роган представил собранию письмо от его королевского высочества и актуарий прочел его во всеуслышание. В письме говорилось, что герцог Орлеанский передает своей дочери все свои права и всю свою власть.

— Итак, чего же желает его королевское высочество? — позвучал вопрос одного из членов собрания, когда чтение было закончено.

— Он желает исполнения трех указаний! — твердым голосом произнесла м-ль де Монпансье. — Во-первых, все парижане должны взяться за оружие!

— Уже исполнено! — отозвался маршал д'Опиталь.

— Во-вторых, отрядить из городского ополчения 2000 человек и послать их на помощь принцу Конде!

— Этого сделать нельзя, — ответил маршал, — ибо можно отделять отряды только от регулярного войска, а не от дружины, собранной наскоро из народа, не знающей военной организации и не умеющей даже владеть ружьем! Но будьте спокойны, ваше высочество, 2000 человек будут направлены принцу.

— В-третьих, — закончила принцесса, сказав это последним, как самое важное, — пропустить войска из Пуасси от заставы Сен-Оноре до застав Сен-Дени или Сент-Антуан!

Это требование действительно оказалось достаточно серьезным, так при его объявлении маршал д'Опиталь, городской голова и другие советники смотрели друг на друга, ничего не отвечая. Понимая положение Конде, который продолжал сражаться с превосходящими силами неприятеля, принцесса стала настаивать.

— Мне кажется, господа, — снова начала она, — что тут нечего особенно рассуждать. Его королевское высочество, мой отец, был всегда расположен к Парижу, и когда речь идет о его спасении, а также спасении принца Конде, он вправе требовать от вас признательности! Кроме того, господа, вам не безызвестно и то, что кардинал возвращается с самыми злыми намерениями, и, если Конде будет разбит, изгнавшие кардинала и назначившие цену за его голову не найдут себе места и сам Париж, без сомнения, будет предан огню и мечу! Нам, милостивые государи, следует постараться избежать этого несчастья, и мы окажем великую услугу королю, если сохраним ему лучший город его государства, его столицу, которая всегда готова верой и правдой служить своему монарху!

— Но, подумайте сами, ваше высочество, — стал возражать маршал д’Опиталь, — если бы наши войска не подошли бы к столице, то и королевские войска не были бы здесь!

— Я думаю, сударь, — ответила принцесса, — что в то время, как мы здесь спорим, принц Конде находится в опасности, и если он погибнет потому только, что ему не подали помощь, то Париж покроется вечным стыдом! Вы можете ему помочь, господа, пошлите же помощь скорее!

Речь принцессы произвела впечатление. Все члены собрания встали и удалились в другую комнату для совещания, в продолжение которого принцесса, встав на колени перед окном, откуда была видна церковь св. Духа, молилась. Совещание оказалось продолжительным, наконец советники возвратились в зал, и маршал д’Опиталь сообщил принцессе, что как он, так и все г-да советники, готовы исполнить все приказания принцессы. После этого принцесса послала Жарзе к принцу Конде, а маркиз ла Буле, не теряя времени, поспешил с приказанием отворить ворота заставы Сент-Оноре войскам из Пуасси.

Между тем, сражение продолжалось уже в предместьях Парижа, и слышались пушечные выстрелы. М-ль де Монпансье решила сама посмотреть, в каком положении находятся дела, и, выйдя из Думы, направилась в карете к заставе Сент-Антуан. Улицы были переполнены народом, раздавались крики об измене, что принца Конде, защитника города, оставляют без помощи. Один из толпы подошел к карете принцессы.

— Ваше величество, — сказал он, указывая пальцем на маршала д'Опиталя, — как вы терпите при себе этого мазариниста? Если вы им недовольны, скажите слово и мы с ним с удовольствием разделаемся!

— Напротив, — отвечала принцесса, — я им очень довольна, он сделал все, чего я желала!

— Ну, хорошо! — продолжал угрожать парижанин. — Пусть он возвращается в Думу и ведет себя, как должно!

Маршал не заставил просить себя два раза и уехал в Думу, а принцесса поехала дальше. На улице Таксерандери она увидела ужасное зрелище — раненого герцога Ларошфуко, у которого мушкетной пулей были пробиты оба глаза и кровь заливала все лицо. Герцог сидел на лошади, поддерживаемый с одной стороны сыном, принцем де Марсильяком, за другую руку его держал Гурвиль, один из его друзей. Оба они заливались слезами при виде страданий герцога, который уже не мог надеяться когда-либо возвратить себе зрение. Принцесса хотела было заговорить с ним, но он ничего не видел и не слышал и только стонал.

На улице Сент-Антуан принцесса увидела Гито, бледного, с расстегнутым камзолом и поддерживаемого солдатами.

— Ах, мой бедный Гито! — воскликнула принцесса. — Что с тобой случилось?

— Что случилось? — отвечал Гито. — О, я ранен, принцесса, пулей навылет!

— Но ведь ты же умрешь от этого? — взволновалась принцесса.

— Кажется, нет, ваше высочество, — простонал Гито в ответ.

Сказав раненому несколько теплых слов, принцесса поехала дальше и вскоре встретила Валона, одного из сопровождавших ее в Орлеан генералов, раненного в бок.

— А! — крикнул он, увидев едущую навстречу принцессу. — Мы пропали!

— Совсем нет! — гордо ответила та. — Напротив, скажите лучше, мы все спасены, ибо я сегодня командую в Париже как прежде командовала в Орлеане!

— Прекрасно! — сказал тогда Валон. — Это возвращает мне храбрость, а то я было совсем пал духом. Я уверен, что под вашим руководством все пойдет к лучшему!

Чем ближе подъезжала принцесса к заставе Сент-Антуан, тем чаще встречались раненые, которых несли со всех сторон. Все говорили о принце Конде, который никогда еще так не отличался — он поспевал повсюду и там, где появлялся, творил чудеса. Принцесса послала офицеру на заставе подписанную членами городской Думы бумагу, уполномочивающую ее действовать по своему усмотрению, и приказала пропускать всех людей принца Конде в город и обратно, а сама вошла в дом контролера Лакруа, который находился рядом с Бастилией. Очень скоро прибыл принц Конде, узнавший о ее приезде. Принц был в самом непрезентабельном виде — лицо покрыто пылью, волосы растрепаны, рубашка забрызгана кровью, а латы разбиты многочисленными ударами.

— Ах, принцесса! — воскликнул принц, бросая к ее ногам окровавленную шпагу. — Вы видите меня в отчаянии! Я лишился всех моих друзей! Герцог Немурский, Ларошфуко и Кленшан ранены смертельно, только я, благодаря Богу, остался жив и невредим, хотя и не щадил себя!

— Успокойтесь, дорогой принц! — ответила де Монпансье. — Им не так худо, как вы думаете! Кленшан в двух шагах отсюда, и доктор за него отвечает, Ларошфуко ранен опасно, но если Богу будет угодно, он поправится, а рана герцога Немурского менее всего опасна!

— Ах! Вы возвращаете мне силы, — проговорил дрожащим голосом Конде, — ибо сердце мое разбито от тоски и отчаяния! Извините меня, но я не могу удержаться от слез по стольким храбрецам, пролившим свою кровь из-за нашего дела! — Высказав это, принц горько заплакал. Эта чувствительность тем более заслуживала уважения, что проявлялась в принце крайне редко. Когда он несколько успокоился, принцесса сказала:

— Может быть, принц, вам лучше отправиться в город?

— О, нет, нет! — ответил Конде. — Ни за что на свете! Самое горячее дело, правда, кончилось, но я постараюсь, чтобы остальная часть дня прошла в стычках. Прикажите только пропустить в город весь обоз и оставайтесь на своем месте, чтобы в случае необходимости к вам можно было обратиться.

— Итак, — повторила принцесса, — вы не собираетесь уехать в город?

— Нет, не хочу! — твердо заявил Конде. — Иначе меня, среди бела дня, обвинят в том, что я отступил перед мазаринистами! Пойдем, Гула! — обратился он к оруженосцу. — Подай мне мою шпагу и примемся опять за дело! — И с этими словами, поклонившись принцессе, он сошел с лестницы, ловко вскочил на поданную ему лошадь и снова бросился в сражение.

Принцесса, став у окна, провожала его глазами, и ей представилось самое печальное зрелище: мимо дома пронесли одного из друзей принца Конде, прекрасного маркиза ла Рош-Гальяра, раненного в голову и залитого кровью. Содрогнувшись, м-ль де Монпансье отошла от окна и, чтобы забыть страшную картину, занялась энергично делами. Она отдала приказание пропустить через заставу Сент-Антуак обозы, как просил принц Конде, и послала их на Королевскую площадь, где отряд в четыреста солдат получил приказ состоять в бессменном карауле. Потом она поставила на Сент-Антуанском и Арсенальском бульварах четыреста мушкетеров, присланных из города от Думы.

Принц Конде вовремя вернулся к армии — сражение началось с еще большим жаром. Королевская армия атаковала в двух местах — заставу Сен-Дени и предместье Сент-Антуан. Узнав, что маршал Тюренн лично командует атакой на предместье, Конде поспешил туда, а к заставе Сен-Дени направил отряд кавалерии. Действительно, Тюренн двинулся на предместье Сент-Антуан со всей армией, а вторая атака была ложной, чтобы отвлечь силы принца. Тюренн наступал с силами до 11 000 солдат, у Конде же — 5 или 6000.

Видя такое неравенство, Конде постарался укрепиться на главном направлении, и, несмотря на его обещание закончить день в стычках, началось кровопролитное сражение. Конде приходилось успевать повсюду, находясь в первых рядах. Получив известие, что мазаринисты уже вломились на главную баррикаду, что пехота еще держится, но кавалерия отступает, принц взял сто мушкетеров, собрал сколько смог пехотных и кавалерийских офицеров и со шпагой в руке бросился в контратаку, выбив четыре полка и вернув себе баррикаду.

Между тем, принцесса де Монпансье послала узнать, на чьей стороне комендант Бастилии. Им был в то время Лувьер, сын советника Брусселя; он ответил, что если бы у него был письменный приказ герцога Орлеанского, он бы исполнил все распоряжения принцессы. Тогда м-ль де Монпансье, взяв полученную у отца бумагу, сама отправилась в крепость, где прежде ей не случалось бывать. Переговорив с Лувьером и желая осмотреть поле боя, принцесса поднялась на одну из башен Бастилии. С помощью подзорной трубы она увидела скопление людей на высотах Шарона, разглядела кареты и носилки, убедившись, что там находится король, королева и весь двор. Несколько далее, около Баньоле, королевская армия сосредотачивалась для третьей атаки. Принцесса увидела, как генералы разделили кавалерию, намереваясь отрезать принцу Конде сообщение между рвом и предместьем, и немедленно послала пажа уведомить об этом принца, который, воспользовавшись затишьем, сам уже смотрел на эти движения с колокольни аббатства Сент-Антуан. Он приказал генералам, командовавшим отдельными частями его армии, собрать войска и стать лицом к лицу с неприятелем, а паж вернулся к принцессе объявить, что Конде продолжает на нее надеяться. В это время она распоряжалась наведением пушек Бастилии на королевские войска.

Сделав все необходимое в крепости, принцесса вернулась в дом советника Лакруа, где ее ожидал посланный от принца с просьбой о вине для храбрых солдат. Принцесса немедленно отправила в армию принца несколько бочек с вином. Число убитых и раненых все увеличивалось и каждую минуту чье-нибудь имя вносилось в книгу судеб — опасно ранен маркиз Лег, убит граф Басса, племянник маршала Рантцау убит наповал. В доме, где находилась принцесса, была слышна сильнейшая ружейная пальба — маршал Тюренн бросился на Конде всеми своими силами, подкрепленный только что подошедшими войсками маршала ла Ферте-Сенектера.

Недостаточно было быть героем, чтобы устоять против столь превосходящих сил, поэтому принцу пришлось отступить. Положение его стало безнадежным — он оказался прямо против рва, где многочисленное королевское войско, раза в четыре большее, готовилось атаковать и ожидало лишь приказа, но вдруг верх Бастилии воспламенился подобно Синаю и из всех орудий начался учащенный огонь. Королевская армия растерялась, и Конде был спасен — соединив свои силы, он бросился в атаку, отбросил Тюренна и смог спокойно отступить.

В королевском лагере все были так уверены в победе, что королева даже послала карету для пленного принца Конде. Кардинал Мазарини не удержался и при громе пушек воскликнул:

— Славно! Бастильские пушки стреляют по войскам Конде!

— Не ошибаетесь ли вы, милостивый государь? — заметил кто-то. — Скорее всего, эти пушки стреляют по королевской армии!

— Может быть, — сказал другой, — принцессе де Монпансье вздумалось посетить Бастилию, и пушки стреляют в ее честь?

Маршал Вильруа догадался, в чем дело, и, поникнув головой, с грустью резюмировал:

— Если принцесса в Бастилии, то, поверьте, не в ее честь стреляют, а она сама стреляет!

Через час выяснилось все, и королева поклялась в вечной ненависти к принцессе де Монпансье. Королевская армия также потеряла несколько выдающихся дворян: Сен-Мегрен, генерал-лейтенант, командовавший легкой кавалерией, был убит, как и маркиз Нантуйе; от руки самого Конде пал поручик 1-го Гвардейского полка и любимец короля дю Фульу; наконец, Поль Панчини, племянник кардинала, красивый, подававший большие надежды шестнадцатилетний юноша, был ранен в голову и вскоре умер.

Вечером в Люксембургском дворце состоялся большой съезд. Все превозносили принцессу де Монпансье за ее подвиги, славили принца Конде. Сам принц сказал, что это сражение было самым жестоким из всех, в каких он принимал участие.

Напрасно де Монпансье искала между гостями маркиза Фламарена, никто его не видел, никто не знал ничего о его судьбе. Принцесса приказала начать тщательный розыск, и его тело нашли простреленным на том самом месте, где он несколько лет тому назад нанес на дуэли смертельную рану своему противнику де Канильяку. Странным образом, которого никто не сумел объяснить, горло Фламарена было перетянуто веревкой.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх