ГЛАВА XXVII. 1652

Собрание в Городской Думе. — Странный знак отличия. — Новые затруднения герцога Орлеанского. — Уния. — Нападение на Думу. — Общая исповедь. — Замешательство принцев. — Принцессе де Монпансье дают новое поручение. — Ее несчастные встречи. — Храбрость принцессы. — Принцесса снова в Думе. — Спасение городского старшины. — Двор удаляется в Понтуаз. — Декларация парламента. — Ответный указ королевского Совета.

Париж достался принцу Конде, хотя, и это очень необычно, он взял его не приступом, а отступлением. Однако недостаточно было занять Париж, нужна была также и власть административная, а этого можно было достигнуть лишь по согласованию со старшинами. С этой целью 4 июля созывалось совещание, на котором принцы, при содействии некоторых лиц, надеялись склонить их к уступкам и союзу.

Чтобы выделить своих солдат, принц Конде приказал им украсить свои шляпы пучками соломы, но народ, увидев этот новый символ, сделал со своей стороны то же. Поэтому все, кто попадались в день собрания без соломы на шляпе (женщины прикрепляли солому на плече), преследовались криками: «Солома! Солома!», пока они не прикрепляли себе эту своеобразную кокарду. Новой моде оказались вынуждены следовать все, не исключая лиц духовного звания, а один монах, пожелавший ей воспротивиться, был избит до полусмерти.

Герцогу Орлеанскому совершенно необходимо было явиться в Городскую Думу, он же, по обыкновению, упал духом, колебался, придумывал всякие отговорки и так медлил, что, хотя заседание назначалось на 2 часа, прибыл только в 4. Дело было, однако, достаточно важным — герцог Орлеанский в этом собрании должен был быть назначен генерал-наместником королевства, что уже признал парламент, с правом именем королевской власти распоряжаться всем до тех пор, пока его величество будет находиться в руках кардинала Мазарини, объявленного врагом государства, возмутителем общественного порядка и проч., и проч.

Во время дороги в Думу герцог Орлеанский несколько успокоился, увидев, что все имеют на шляпах солому, как некогда, во времена Фронды — пращу. По дороге Гастон также встретился с дочерью, имевшей при своем веере букет, составленный из соломы и перевязанный лентой синего цвета, который был цветом партии.

Улицы запрудил народ, так что принц Конде и герцог Орлеанский едва пробились к зданию Думы. Народ волновался и грозил особенно маршалу д'Опиталю и городскому старшине, которых называл приверженцами Мазарини. Принц Конде и герцог Орлеанский вошли в Думу и заседание открылось чтением письма от короля, в котором требовалось отложить заседание на неделю. В ответ раздались свист и шиканье, так что письмо пришлось отложить в сторону.

Тогда герцог Орлеанский и принц Конде по очереди благодарили собрание за сделанное Парижем для них в день битвы при заставе Сент-Антуан, но ни тот, ни другой не говорили ничего о будущем, ожидая от советников предложения составить акт об унии, для чего собственно и собиралось собрание. Видя, что здесь делать больше нечего, принц подал знак герцогу и оба вышли через главную дверь на площадь.

Вожди казались очень недовольными, и люди из толпы начали спрашивать у офицеров их свиты, в чем дело. Те отвечали, что акт об унии между вождями их партии и парижскими старшинами не только не был составлен, но не было даже предложения о нем. Получив такой ответ, народ, довольный поводу пошуметь, взбунтовался и поднялся крик, что в Думе заседают мазаринисты, которые в день сражения при заставе Сент-Антуан позволили бы принцу Конде погибнуть, если бы не принцесса де Монпансье. И вскоре тысячи глоток выкрикивали: «Унию! Унию! Мы хотим унию!»

За криками последовал залп из ружей по стеклам Городской Думы, деморализовавший членов собрания — многие бросились на пол, спасаясь от пуль и начали исповедоваться кто себе, кто священнику, отпуская друг другу грехи. Вскоре пули приняли еще более опасное направление — солдаты, будучи опытнее горожан, начали стрелять с крыш стоящих против Думы домов. Появились раненые, но выбежать из Думы было уже невозможно, так как народ овладел всеми выходами, запер двери, и, обложив соломой, поджег. Дума закрылась дымом.

Между тем, принц Конде и герцог Орлеанский приехали в Люксембургский дворец, нимало не подозревая, как они потом всех уверяли, о том, что делается позади. Герцог отправился в свой кабинет, а принц остался в приемной вместе с принцессой де Монпансье, герцогиней Сюлли, графиней Фиеск и г-жой де Вильяр, занявшись чтением писем от Тюренна, как вдруг вбежал какой-то гражданин, запыхаясь от усталости, и закричал:

— На помощь! На помощь! Дума горит! В нее стреляют! Там много убитых и раненых!

Конде устремился к герцогу с известием, очень его напугавшим, и герцог, выбежав из кабинета, начал расспрашивать вестника. Потом он обратился к Конде:

— Я прошу вас, братец, отправляйтесь немедленно к Думе! Надеюсь, вы восстановите там порядок!

— Нет места, куда я не пошел бы ради вас, — ответил Конде, — но что до этого, то, прошу вас, увольте! Я не знаток в бунтах и даже готов струсить при таких обстоятельствах. Пошлите лучше де Бофора, народ его знает и любит, и он распорядится гораздо лучше меня!

Герцог Орлеанский вступил в переговоры с герцогом де Бофором, который немедленно отправился к Думе, пообещав угомонить мятежников. В это же самое время принцесса, почувствовав как никогда вкус к политике, предложила отцу позволить ей смирить народ. Герцог, полагая, что м-ль де Монпансье еще более увеличит свою славу, с радостью согласился.

Принцесса отправилась к Думе в сопровождении двух своих постоянных адъютантов — графинь Фиеск и де Фронтенак, а также герцогини де Сюлли и г-жи де Вильяр, которые весьма трусили. В силу этого обстоятельства принцессу вызвался сопровождать принц Конде со своей свитой. Проехав некоторое расстояние дамы вдруг увидели лежащего на улице мертвого и хотели было повернуть назад, однако м-ль де Монпансье удержала их. Но это было только началом, и на подъезде к мосту Нотр-Дам принцесса стала свидетелем траурного шествия — несли тело советника Феррана, пораженного кинжалами. Это было тем тяжелее, что советник состоял в числе ее лучших друзей; от прохожих стало известно, что убит также генерал-контролер Мирон, один из приверженцев м-ль де Монпансье. Прохожие рассказывали о викарии церкви Сен-Жан, который, чтобы спасти одного священника, бросился из церкви со святыми дарами, держа их над головой, но бунтовщики начали по нему стрелять.

Принцесса остановилась и послала к Думе четырех послов, но ни один не вернулся, и тогда она решила найти трубача, поехав к отелю Немур. На узком мосту карета зацепилась за телегу с мертвецами, наваленными как попало, и дамы начали падать в обморок, однако м-ль де Монпансье в два истекших дня видела столько убитых из числа своих друзей, что мертвые тела незнакомых производили на нее уже слабое впечатление.

В отеле Немур трубача найти не удалось, а г-жа Вильяр, не чувствовавшая в себе воинственного духа, решила остаться в отеле, так же как и графиня Фиеск, пожелавшая по причине усталости лечь в постель. Принцесса де Монпансье возвратилась в Люксембургский дворец в негодовании, огорченная неуспехом своей поездки, но герцог Орлеанский, всегда очень храбрый в делах, в которых лично не участвовал, предложил дочери сделать вторую попытку, и она согласилась, несмотря на полночь. Принцесса выехала с той же свитой, за исключением г-жи Вильяр.

Теперь толпы народа исчезли и вместо них на всех улицах стояли караулы. Солдаты присоединялись к конвою принцессы, и когда она подъехала к Думе, ее сопровождало около 500 человек. Принцесса пожелала войти в Думу одна; ей навстречу вышел герцог де Бофор, помог выйти из кареты и они вошли в здание, сильно обгоревшее снаружи и даже еще кое-где дымившееся. Дума казалась совсем опустевшей, и принцесса с грустью смотрела на зал заседаний со следами пуль на стенах. В это время к ней подошел смотритель Думы и объявил, что городской голова ожидает ее в своем кабинете. Оставив своих дам в большом зале, ее высочество поднялась по лестнице и вошла в кабинет, где застала

Городского голову расчесывающим свой парик и совершенно спокойным, словно в течение дня он не подвергался никакой опасности.

— Милостивый государь, — сказала принцесса, — его королевское высочество послал меня сюда избавить вас от опасности, и я с радостью приняла поручение, тем более, что всегда уважала вас лично. Я знаю, что вы всегда были самым благонамеренным человеком, и если Дума стала сегодня свидетельницей ужасных событий, то в этом виноваты не вы, а вообще все, присутствующие на заседании.

— Ваше высочество, — отвечал старшина, — вы оказываете мне слишком много чести, думая так обо мне! Однако, поверьте, что я — покорнейший слуга его королевского высочества, а также вашего высочества, и действовал до сих пор по правде и совести. Теперь же меня хотят отрешить от должности! Тем лучше, я буду очень рад, если меня устранят от дел, которые по теперешним обстоятельствам так трудно исполнять! Если вы, сударыня, прикажете мне принести бумагу и чернила я тотчас напишу просьбу об отставке.

— Милостивый государь! — сказала м-ль де Монпансье. — Я сообщу его королевскому высочеству обо всем, что вы мне говорите. Что касается вашей отставки, если это будет сочтено необходимым, то вы ее получите, но, сохрани меня Боже, я ничего не буду требовать от человека, которому спасла жизнь!

— Однако, — заметил герцог де Бофор, — чего же вы желаете и что я могу для вас сделать?

— Я желаю, — ответил старшина, — возвратиться к себе домой и вы можете приказать г-н герцог, проводить меня.

— Хорошо! — сказал де Бофор и, пройдя через маленькие двери, чтобы убедиться в безопасности, вернулся за старшиной. Тогда добрый старик, чувствительно поблагодарив своих избавителей, удалился. По окончании этой первой операции принцесса вспомнила о маршале д'Опитале, который находился в положении не менее неприятном и которому она велела передать, что готова предоставить безопасный приют.

Сойдя с лестницы, принцесса вдруг увидела очень испуганных графиню Фиеск и г-жу Бетюн — только что раздался выстрел и пуля пролетела между ними, никого не задев и ударившись в стену. Принцесса стала их успокаивать и стучать в дверь комнаты, где должен был находиться маршал. Однако дверь не отворялась и никто не отвечал, поскольку маршала там не было, — соскучась дожидаться и не желая быть обязанным своим противникам, д’Опиталь с помощью лакея вылез из окна и спустился вниз по веревке. За это он обещал лакею подарить 100 пистолей и действительно послал их на следующий же день.

Начинало рассветать, и народ снова стал собираться на улицах. Принцессе ничего не оставалось делать и в 4 часа утра она вернулась к себе, проспав затем весь день.

В течение дня старшине была послана бумага об отставке, а вечером советник Бруссель, в образе мыслей которого никто не сомневался, был назначен на это место. На следующий день по поводу введения Брусселя в новую должность было назначено заседание, по окончании которого советник поехал в Люксембургский дворец и присягнул его королевскому высочеству герцогу Орлеанскому как обыкновенно присягают королю. Узнав об этом двор выехал из Сен-Дени и удалился в Понтуаз. Сгоряча хотели было отправить короля в Нормандию, но потом основательно рассудили, что ему будет безопаснее среди своей армии под командованием маршала Тюренна.

Все это время принцы продолжали воздействовать на парламент, безымянные писатели издавали брошюры, в которых требовали регентства, а Бруссель предлагал в собрании возвратить герцогу Орлеанскому титул генерал-наместника королевства, который тот имел во время малолетства короля, с правом распоряжаться войском и финансами. Наконец, большинством в 74 против 69 голосов герцог получил следующую декларацию:

«Поскольку король находится не на свободе и зависит от кардинала Мазарини, то герцог Орлеанский приглашается употребить власть его величества совокупно со своей властью, чтобы освободить короля из-под влияния кардинала и для этого принять титул генерал-наместника короля на всем протяжении королевства и заведовать всеми делами Франции. Принц Конде приглашается принять титул главнокомандующего, но с тем, чтобы находиться под властью его королевского высочества».

Декларация была опубликована 20 июля, а 31-го указ королевского Совета объявил, что король и его Совет признают декларацию Думы не имеющей никакого значения как составленную лицами, не имеющими ни власти, ни свободы, и приказывают парламенту переехать в Понтуаз. В свое время Анри III в аналогичной ситуации приказал перевести парламент из Парижа в Тур.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх