ГЛАВА XXX. 1654 — 1656

Гонди делается архиепископом Парижским. — Оппозиция двора. — Интриги по этому случаю. — Блистательные предложения. — Отказ кардинала Реца. — Причины, побудившие его просить отставки. — Его переводят в Нантский замок. — Папа не хочет утвердить отставку. — Недоумение кардинала. — Бегство. — Как он избегает нового ареста. — Письмо принца Конде к кардиналу. — Испуг двора. — Первые любовные похождения Луи XIV. — Госпожа Фронтенак. — Г-жа Шатийон. — М-ль Эдекур. — Г-жа Бове. — Олимпия Манчини. — Серьезная страсть. — Парламент хочет встать в оппозицию. — Смелый поступок юного короля. — Гонди приезжает в Рим. — Новая кампания Луи XIV. — Праздники и балеты. — Первая карусель. — Королева Христина во Франции. — Описание этой королевы, сделанное герцогом де Гизом. — Смерть г-жи Манчини и г-жи Меркер. — Вступление в брак Олимпии Манчини. — Конец политической деятельности Гастона Орлеанского.

В то время как Луи XIV исполнял обязанности коронованного венценосца и наслаждался первыми успехами полководца, случилось важное событие. Кардинал Рец крепко сидел в Венсенне, но поскольку в это самое время умер его дядя, архиепископ Парижский, то он, как коадъютор, объявил свои притязания на это звание.

Дядя умер 21 марта 1654 года в 4 часа утра, а в 5 г-н Комартен с верительной грамотой от кардинала Реца, составленной по всей форме, принял архиепископство в свое владение. В 5 часов 20 минут в архиепископство прибыл от лица короля г-н Летелье, но уже было поздно.

Коадъютор и в тюрьме оставался серьезным противником, сохраняя отношения с приходскими священниками Парижа, которые во всякое время могли возмутить народ, и с высшим духовенством, которое, видя нарушение неприкосновенности церкви в лице одного из его членов, могло возглавить это возмущение. Сам папа Римский писал письмо за письмом с просьбами освободить кардинала Реца. К тому же в Венсенне случилось происшествие, увеличившее сострадательное внимание народа к арестанту. Капитул собора Богородицы попросил разрешить одному из своих членов состоять при кардинале, что было позволено. Выбор пал на каноника, который некогда воспитывался вместе с Гонди и которому он отдал свою пребенду, но этот достойный священник имел более приверженности, нежели силы, и тюремное заключение вскоре расстроило его здоровье. Заметив тревожные перемены, кардинал Рец хотел отпустить его, но тот решительно отказался. Спустя некоторое время каноник впал в лихорадку и на четвертый ее день в припадке меланхолии перерезал себе горло. В Париже разнесся слух об этой смерти как о следствии жестокой тюрьмы, и сочувствие к кардиналу усилилось.

При этих-то обстоятельствах умер архиепископ Парижский. Не теряя времени, оба великих викария кардинала Реца Поль Шевалье и Никола Ладвока во имя арестанта начали греметь с кафедры самыми зажигательными речами. Слушая их, приходские священники воспламенились, друзья кардинала поддержали и появилось небольшое сочинение, призывавшее всех парижских священников затворить церкви. Поскольку это своеобразное отлучение поддерживалось всеми, Мазарини испугался и начал переговоры. Представлялось необходимым получить от кардинала Реца прошение об отставке от должности архиепископа, для чего прибегли к угрозам. К арестанту явился начальник телохранителей г-н Навайль и обратился к нему с речью, которая, как потом говорил кардинал, была бы приличнее какому-нибудь are янычаров, нежели офицеру христианнейшего короля. Впрочем, кардинал привык к угрозам и пообещал Навайлю дать письменный ответ. Он действительно написал его ближайшей ночью и на другой день отправил его не только королю, но и своим друзьям, которые его напечатали и распространили по Парижу. Этот ответ, каждое слово которого было взвешено, произвел величайшее впечатление. К кардиналу Рецу прислали г-на Праделя, который взялся убедить его в различных выгодах отказа от архиепископства, предлагая в перспективе свободу и возвращение королевского благоволения. Прадель также не имел успеха, но, уезжая, распорядился по возможности облегчить условия заключения.

Спустя некоторое время в тюрьму прибыл президент Бельев. Уже накануне кардинал был извещен об этом и ждал с нетерпением, поскольку во время Фронды он часто имел с ним дело и знал, что в сущности президент скорее враг Мазарини. В самом деле, войдя и поклонясь кардиналу с таким благоговением, словно тот был на свободе и в могуществе, президент Бельевр сказал:

— Г-н кардинал! Я прислан к вам первым министром предложить аббатства Сен-Люсиан-де-Бове, Сен-Медар-де-Суассон, Сен-Жермен-д'Оксерр, Сен-Мартен-де-Понтуаз, Сент-Обен-д'Ож, де Барбо и д'Овиан, если только вы согласитесь подать просьбу об отставке от звания архиепископа Парижского. Потом, видя, что кардинал не ожидал подобного вознаграждения, продолжил:

— До сих пор я говорил с вами как доверенное лицо Мазарини, а теперь предлагаю вместе посмеяться над сицилийцем, который оказался настолько глуп, что послал меня с подобным предложением!

— Ах, да, понимаю! — ответил кардинал. — Вы ничего не сказали о залогах!

— Конечно, — согласился Бельевр, — и в этом вам невозможно будет сойтись с Мазарини.

— Нет нужды! — заметил кардинал Рец. — Но все-таки надобно узнать, чего он хочет.

— Он хочет, — сказал президент, — чтобы вы дали в залог 12 человек из ваших друзей.

— А называет ли он, кого именно? — поднял брови кардинал.

— Без сомнения, — ответил президент, — г-д Реца, де Бриссака, Монтрезора, Комартена, Аккевиля… — Бельевр остановился, так как кардинал вспыхнул. — Понятно, — продолжил визитер, — но дайте мне договорить до конца, поскольку не хочу, чтобы вы хотя бы одну минуту считали меня способным предполагать, будто вы согласитесь на подобные предложения!

— Тогда для чего же вы ко мне пришли? — спросил кардинал.

— Для того, — продолжил свою речь Бельевр, — чтобы сообщить вам, что ваши друзья убеждены, будто если вы будете твердо стоять на своем, то двор вернет вам свободу Однако ошибается и Мазарини, полагая, что вы согласитесь на им предлагаемое и попросите отставку. Мазарини сам по себе удовольствовался бы этим, но королева приходит в отчаяние от одной мысли, что вы можете выйти из тюрьмы! Летелье говорит, что кардинал Мазарини сошел с ума, собираясь вас выпустить, Фуке приходит от этого в бешенство, а Сервьен соглашается с мнением министра только потому, что оно не совпадает с мнением его товарищей. Итак, повторяю, что только Мазарини желает вам свободы, да и то это еще сомнительно. Ваша борьба как архиепископа произведет возмущение, но неизвестно, чем оно кончится! Папский нунций будет сыпать угрозами, но это ни к чему не приведет! Приходские священники будут проповедовать, но народ утомлен и вряд ли возьмется за оружие. Все, что я сказал, двор знает так же хорошо, как и я. Вас, быть может, переведут в Гавр или Брест, где вы будете предоставлены совершенному произволу ваших врагов, которые поступят с вами, как им вздумается!

— А как вы думаете, — спросил кардинал Рец со спокойствием, доказывавшим, что он уже останавливался на этом предложении, — не собирается ли Мазарини отравить меня?

— Нет, — ответил президент, — Мазарини не кровожаден, я его знаю, но меня ужасает то, что я узнал от ваших друзей!

— Что же вы узнали?

— Что Навайль говорил вам, будто решено скоро подать вам помощь и что можно последовать примеру, который уже не один раз показали нам соседние государства.

— Итак, — сказал кардинал, — вы требуете, чтобы я подал прошение об отставке?

— Нет, — возразил Бельевр, — я спрошу вас, как законоведа, может ли связать просьба об отставке, поданная из тюрьмы?

— Нет, нисколько, — подтвердил кардинал. — Поэтому-то, как вы видите, они и не довольствуются ею, а требуют еще залога.

— Однако, если я устрою так, — предложил Бельевр, — что от вас не потребуют залога?

— О, тогда, — кардинал улыбнулся, — тогда я подпишу, и в ту же минуту.

— Хорошо, — сказал Бельевр, — остальное я беру на себя. Вы же твердо мне сопротивляйтесь и не соглашайтесь ни на какие условия!

Кардинал согласился последовать совету, а президент вышел от него с самым печальным лицом. За дверями его остановил Прадель.

— Ну и как? — поинтересовался офицер.

— Как? — ответил президент. — Вы видите, я в отчаянии!

— Так он отказывается? — удивился Прадель.

— Да, — печалился Бельевр, — но его удерживает не архиепископство, он мало о нем беспокоится и при других обстоятельствах, я думаю, он без затруднений согласился бы на отставку. Он считает, что требованием заложников оскорбляют его честь, и он никогда на это не согласится! Поэтому я не хочу вмешиваться более в это дело, поскольку тут ничего не поделаешь!

И с этими словами президент Бельевр удалился.

На другой день президент Бельевр явился снова. Мазарини, боявшийся возобновления бунтов, поскольку после помазания короля на царство он собирался двинуть все силы на отражение принца Конде, согласился на средний вариант. В обмен на семь аббатств кардинал Рец соглашался на свою отставку, но с тем условием, что если папа утвердит эту отставку, то кардинал останется тогда арестантом в Нанте у маршала ла Мейльере, своего родственника, которому кардинал, по признанию самого маршала, почти спас жизнь во время ареста Брусселя. Во всяком случае, что бы ни вышло из отречения кардинала, маршал по воле короля вручил президенту Бельевру письменное обязательство относительно кардинала Реца. О заложниках никто не вспоминал. Предложения были так выгодны, особенно при мысленном условии, которым кардинал Рец не задумался бы воспользоваться, что он даже засомневался, но посредник показал обещание маршала ла Мейльере:

«Мы, герцог ла Мейльере, пэр и маршал Франции, даем обещание г-ну кардиналу Рецу, что во исполнение письма короля, копия которого прилагается, мы позволим г-ну кардиналу Рецу свободно уехать в Рим по согласию, заключенному с г-ном Бельевром, первым президентом парламента Парижа, и это мы исполним в то самое время, когда получим известие, что к Римскому двору отправлено послание архиепископства Парижского об отрешении вышепоименованного кардинала Реца в пользу того, кого его величество предложит его святейшеству, или когда его величество получит соответствующую грамоту его святейшества, и мы исполним это не ожидая на то нового повеления его величества и даже если бы получили противное сему».

На это кардинал Рец подписал следующее:

«Мы, кардинал Рец, удостоверяем, что ничего не желаем более от г-на герцога ла Мейльере, как исполнения содержащегося здесь обещания в означенное время и при означенных условиях.

Дано 28 марта 1654 года».

На другой день кардинал выехал из Венсенна в сопровождении отряда легкой кавалерии, пехоты и стражи его преосвященства. Президент Бельевр сопровождал арестанта до Порт-а-л Англэ, где простился с ним, чтобы вернуться в Париж, а кардинал продолжил путь в Нант. В Божанси сменили конвой и сели на суда. Прадель, которому было поручено сопровождать кардинала до места назначения, сел вместе с ними, а отряд гвардейцев поместился на другом корабле. Наконец, в Нанте арестант был сдан под присмотр маршала ла Мейльере.

Принц Конде узнал об освобождении кардинала Реца в Брюсселе, где он тогда находился. Хотя они расстались почти врагами, принц подумал, что наступило время примирения, и написал маркизу Нуармутье, одному из самых искренних друзей кардинала, письмо следующего содержания:

«Брюссель, 7 апреля 1654 года.

Милостивый государь!

С величайшей радостью узнал о выезде кардинала Реца из Венсенна и покорно прошу Вас засвидетельствовать ему то участие, которое я в этом принимаю. Если бы я знал, что он совершенно свободен, то не преминул бы написать ему самому, но в его положении боюсь ему повредить. Я сделаю это немедленно, как только Вы меня уведомите, что можно ему писать. Итак, я выбираю Вас в этом своим руководителем и обещаю в любых обстоятельствах доказать, что я, милостивый государь, Ваш брат и усердный слуга.

Луи Бурбон».

Впрочем, положение кардинала Реца изменилось к лучшему — маршал ла Мейльере принял его с совершенной предупредительностью и как скоро арестант устроился в замке постарался доставить ему всевозможные удовольствия. Днем желающие могли его видеть, и почти каждый вечер у него бывали театральные представления, на которых присутствовали дамы из Нанта и его окрестностей. Конечно, вся эта предупредительность и желание доставить знаменитому арестанту как можно больше удовольствий нисколько не отменяли всякого рода предосторожности и с него не спускали глаз. Кардиналу Рецу для прогулок был отведен небольшой сад на бастионе, подножие которого омывалось рекой, и как только он входил в сад, стража располагалась на террасе, откуда можно было видеть каждое движение арестанта, а когда он возвращался в свою комнату, у дверей становились шесть стражей. Окно комнаты кардинала было не только высоко и забрано железной решеткой, но еще и выходило на двор, где всегда стоял караул.

Вскоре пришел из Рима с нетерпением ожидавшийся ответ, однако папа отказался утвердить отрешение кардинала, что привело ожидавшего именно этого кардинала Реца в некоторое замешательство. Поскольку прошение об отставке было подписано в стенах тюрьмы, он полагал согласие папы не имеющим особого значения, но оно было ему нужно. Кардинал послал в Рим одного из своих доверенных лиц, Малклера, чтобы склонить его святейшество утвердить ему преемника, но это не имело успеха, хотя исходило от заинтересованного лица и посланец рассказал папе, каким образом освобожденный намерен действовать. Однако папа отвечал Малклеру, что его согласие не имеет силы, так как прошение об отставке было вынуждено силой, что для него было бы бесчестием утверждать прошение, поданное из тюрьмы.

Ситуация очень встревожила кардинала Реца, знавшего маршала ла Мейльере как воспитанника школы Ришелье, школы, как тогда говорили, «повиновения», человека, ненавидевшего Мазарини, но трепетавшего перед ним. И по получении ответа от папы кардинал Рец заметил перемены в поступках своего сторожа, который искал ссоры, утверждая, что обращение к папе является лишь комедией, что кардинал сам скрытно побудил его святейшество отказать. Сколько кардинал ни уверял маршала в противном, тот оставался при своем убеждении, или, точнее, при желании думать, что дело обстоит именно так. С этого времени кардинал помял, что маршал, несмотря на свое письменное обещание, ищет теперь только предлога, чтобы вернуть его в руки короля.

Путешествие в Брест, предпринятое маршалом спустя несколько дней, и отъезд его жены, приехавшей всего за неделю до того из Парижа, подтверждали подозрения. Опасения подтвердило и письмо от Монтрезора, которое одна дама, пришедшая с визитом, незаметно вручила кардиналу. В письме говорилось, что «если Вы не сумеете уйти, то в конце этого месяца Вас переведут в Брест». Письмо не было подписано, но кардинал узнал почерк. Кардинал решил воспользоваться советом, что было нелегким делом, так как со времени отказа папы ла Мейльере стал еще недоверчивее.

В один прекрасный день в Нант приехал де Бриссак и провел с кардиналом Рецем несколько дней, во время которых старые друзья обсуждали способ бегства. Поскольку де Бриссак имел привычку в своих путешествиях иметь целый караван мулов, многочисленный как в поезде короля, решили, что кардинал спрячется в сундуке с отверстиями для дыхания и этот сундук уложат вместе со всем багажом. Сундук был приготовлен, кардинал его осмотрел и нашел, что способ побега достаточно удобен. Де Бриссак уехал и вскоре возвратился, но вдруг напрочь отказался участвовать в мероприятии, утверждая, что, во-первых, беглец непременно задохнется в сундуке, а во-вторых, что ему увезти арестанта у ла Мейльере, в доме которого он так радушно принят, значит нарушить все законы гостеприимства. Сколько Гонди ни упрашивал де Бриссака, напоминая о старинной дружбе, он не мог добиться ничего, кроме обещания помогать ему, когда он будет вне замка, ко способствовать бегству из замка де Бриссак отказался решительно. Итак, необходимо было искать другие способы п кардинал занялся этим со всем пылом человека, два года томящегося в тюрьме.

Мы уже сказали, что арестант прогуливался иногда в садике на бастионе, подножие которого омывалось Луарой. Настал август, и кардинал обратил внимание, что с убылью воды перед бастионом образовалось небольшое сухое пространство, а также что в ограде между террасой, с которой за ним наблюдали, и садом имелась дверь, запираемая, дабы воспрепятствовать солдатам есть виноград. Исходя из наблюдений, кардинал построил план побега и посредством шифра уведомил президента Бельевра, что убежит 8 августа. Преданный кардиналу дворянин по имени Буагерен должен был в 5 вечера находиться у основания бастиона вместе с конюшим де Бриссака ле Ральдом и двумя другими друзьями: сам герцог де Бриссак с кавалером де Севинье должен был в назначенном месте дожидаться беглеца на барже.

После бегства из тюрьмы кардинал имел намерение, вполне достойное его отваги, хотя оно принадлежало не ему, а его другу Комартену — воспользовавшись отсутствием короля и двора, уехавших к армии, идти на столицу и овладеть ею. Это намерение, каким оно ни кажется на первый взгляд дерзким, не было неисполнимым, и президент Бельевр знал о нем и вполне его одобрял. Извещая обо всем президента, кардинал Рец уведомлял, что намерен служить в соборе Парижской Богоматери 15 августа.

Итак, 8 августа в 5 часов вечера кардинал по своему обыкновению вышел в сад прогуляться, равно как и страж занял свое место на террасе. Кардинал вышел через решетчатую дверь, без церемоний затворил ее за собой и запер на ключ, который положил в карман. Никто этого не заметил; правда, камердинер кардинала отвлекал стражу, угощая ее вином. Оставались двое часовых, стоявших на стене по правую и левую стороны бастиона. Кардинал огляделся: какой-то монах купался в Луаре, а шагах в ста купались еще двое пажей. Кардинал подошел к парапету и увидел четырех своих людей, которые под предлогом, что поят лошадей, находились у основания бастиона. Домашний врач герцога де Бриссака должен был спрятать в кустах палку с навитой на нее веревкой — набросив петлю на зубец, беглец мог спуститься, сидя на палке и придерживаясь за веревку. Гонди раздвинул кусты и нашел палку, как вдруг услышал крики на реке и, обернувшись, увидел, что тонет тот самый монах. Сочтя момент благоприятным, Гонди закрепил конец веревки и, сев на палку верхом, начал спуск. Часовой заметил беглеца и начал прицеливаться, но тот крикнул:

— Послушай! Если ты выстрелишь, я велю тебя повесить!

Часовой несколько растерялся, подумав, что арестант бежит с согласия ла Мейльере. Два пажа, увидевшие раскачивающегося на веревке кардинала, закричали, но все полагали, что это по поводу тонущего монаха. Кардинал благополучно спустился, подбежал к ожидавшим его и, вскочив на лошадь, пустился в галоп вместе с друзьями по направлению к Мову. Для беглеца между Парижем и Нантом было расставлено 40 лошадей и он рассчитывал прибыть в столицу в ближайший вторник на рассвете.

Необходимо было торопиться, чтобы не дать времени солдатам запереть ворота улицы, по которой двигались беглецы. Под кардиналом была отличная лошадь, которая стоила де Бриссаку 1000 экю, но он не мог дать ей полную волю по причине плохой мостовой. Вдруг кардинал и его спутники увидели двух солдат, и хотя солдаты скорее всего ничего не знали, Буагерен посоветовал Гонди на всякий случай взять в руку пистолет. Такой совет не стоило повторять воинственному прелату, и он, выхватив оружие, направил его на ближайшего солдата, но в это мгновение солнечный луч, отразившись от дула пистолета, ослепил лошадь, она бросилась в сторону, споткнулась и сбросила седока на столбик у ворот, о который он разбил себе плечо. Спутники моментально подняли Гонди и посадили на лошадь, и хотя он ужасно страдал от боли, он продолжил путь и, чтобы не упасть в обморок, дергал себя время от времени за волосы.

Наконец, беглец со своей свитой прибыл в условленное место, где его ожидали де Бриссак и де Севинье. Сев в лодку, кардинал лишился чувств; его привели в себя, побрызгав водой. После переезда через реку кардинал уже не смог сесть на лошадь, и сопровождавшим пришлось искать место, где можно было бы спрятать его, и не найдя ничего, кроме скирды, они скрыли беглеца там вместе с одним из друзей. Де Бриссак и де Севинье отправились в Бопрео с намерением собрать тамошнее дворянство и вернувшись сюда отконвоировать кардинала. А ему пришлось просидеть в сене 7 часов, ужасно страдая от разбитого плеча; около 9 часов вечера началась лихорадка, а вместе с ней и жажда, неразлучная спутница ран. Но беглецы не смели выйти, боясь обнаружить свое убежище. Они сидели в страхе, увеличенном шумом отряда кавалеристов, который в поисках кардинала проехал мимо скирды. Наконец, часа в два утра посланный де Бриссаком дворянин, убедившись, что в окрестностях нет преследователей, положил кардинала на носилки и велел двум крестьянам снести его на гумно, где его опять спрятали в сено. На сей раз больного снабдили водой, и новая постель показалась ему превосходной.

Через 7 или 8 часов приехали со множеством лошадей г-н и г-жа де Бриссак и увезли кардинала в Бопрео, где он провел ночь. Между тем, собралось дворянство, и поскольку де Бриссак был очень уважаем в округе, то он скоро набрал 200 дворян, к которым присоединились Анри Гонди и герцог Рец с тремястами других. Однако теперь было уже поздно ехать в Париж, куда не могло не придти известие о бегстве кардинала и где, конечно, были приняты меры предосторожности. Падение кардинала с лошади испортило все дело. Решили отправиться в Машку ль, владение дома Рец, где беглецу можно было почувствовать себя в совершенной безопасности, поскольку тогда каждый владелец был в своем имении королем.

Известие о бегстве кардинала действительно пришло в Париж 13 августа, а в Аррас, где находился принц Конде — 18-го. Принц тотчас же написал Нуармутье следующее письмо:

«Милостивый государь! Я с величайшей радостью узнал, что кардинал Рец покинул свою тюрьму. Я всегда желал быть ему полезным в его несчастии, и если не помог ему прежде, то только потому, что он не доверял мне. Я пишу, чтобы выразить ему свою радость, и прошу Вас вручить ему мое письмо, если Вы сочтете это уместным. Прошу Вас, милостивый государь, быть уверенным, что у Вас на свете нет более покорного и преданного слуги, чем я.

Луи Бурбон».

Обстоятельства все более благоприятствовали юному королю. Он встречал зарю своей долгой жизни и своего великого царствования, и солнце, которое приняло девизом «Nee pluribus impar», лучезарно выходило из облаков, омрачивших блеск его рождения. В Париже Луи XIV опять нашел празднества и удовольствия, которые на время оставил для проведения коронации и случайностей войны. Король познакомился также с царицами этих празднеств — девушками Манчини, Мартиноцци, Комменж, Вильруа, Мортемар и г-жой де Севинье, известной красотой и начинавшей славиться своими письмами. С этого-то времени начались и первые любовные похождения Луи XIV.

Уже отроком Луи XIV обратил особое внимание на трех женщин. Первой была г-жа де Фронтенак, адъютантша принцессы де Монпансье, совершившая с ней орлеанскую и парижскую кампании. Де Монпансье упоминает об этой первой любви короля в своих исторических записках.

«До совершеннолетия устраивались время от времени прогулки. Однажды я ехала на лошади возле короля, а г-жа Фронтенак рядом со мной. Казалось, король находил большое удовольствие быть вместе с нами, королева даже заметила, что он влюблен в г-жу Фронтенак и распорядилась прекратить эти прогулки, весьма тем огорчив Луи XIV. Поскольку причины запрещения юноше объяснены не были, он предлагал королеве 100 пистолей в пользу бедных за каждую прогулку, полагая, что это побуждение победит леность королевы, что, по его мнению, и было причиной прекращения прогулок. Услышав отказ, Луи XIV сказал матери: „Когда я буду совершеннолетним, я буду ездить куда мне вздумается, а это время наступит очень скоро!“

Второй любовью Луи XIV была герцогиня де Шатийон, причем соперниками оказались герцоги Немурский и Конде. Легко понять, что король успеха не имел, причем, скорее по робости, нежели по целомудрию любимой им особы. Тем не менее, эта любовь наделала много шума, и все повторяли стихи Бенсерада:


Поберегите для другого

Вы прелести, о Шатийон!

По летам вы совсем готовы,

Король же — слишком молод он,

Он нежности вам напевает,

Но вашей пылкой красоты

Ведь то не удовлетворяет -

Вам мало детские мечты.


Любовью третьей стала м-ль Эдекур. Об этом пишет Лоре, «Историческая муза» которого описывала подряд все события от изобретения городской почты до отроческой страсти короля. Несколько ранее, по возвращении короля из армии, одна угодливая наставница — впрочем, если верить молве — взяла на себя труд дополнить воспитание короля практикой. Этой наставницей была г-жа Бове, камер-фрау королевы, которая по словам Сен-Симона, «несмотря на то, что была „стара и крива“, имела доказательства ранней возмужалости короля более положительные, чем те, за которые впал в немилость Лапорт». Однако вскоре все эти страсти уступили место новой любви, более пламенной и несколько неожиданной — король влюбился в Олимпию Манчини, племянницу кардинала Мазарини.

Когда эта девушка вместе с другими племянницами кардинала приехала ко двору и маршал Вильруа предсказывал их судьбу, что, отчасти, и сбылось — одна вышла замуж за принца Конти, другая за герцога Меркера, тогда никто не предполагал будущей красоты Олимпии — худой, с длинным лицом, большим ртом, тонкими руками и очень смуглой. Но, как пишет г-жа Моттвиль, восемнадцатилетний возраст произвел над ней свое действо — она пополнела, и эта неожиданная полнота, освежив цвет ее кожи и округлив лицо, образовала на щечках ее очаровательные ямочки: рот Олимпии стал меньше, а большие сицилийские глаза бросали молнии. В короткое время страсть короля к Олимпии Манчини сделала такие успехи, что кое-кто с беспокойством начал говорить об этом с Анной Австрийской, но королева отвечала лишь недоверчивой улыбкой.

Однако, на сей раз Луи XIV предался любви со всей страстностью своего возраста, и в отсутствие принцессы де Монпансье, все еще изгнанной, и герцогини де Лонгвиль, жившей все еще в уединении, Олимпия заняла место королевы двора и пользовалась всеми возможностями, которые может доставить благоволение короля. Несмотря на уважение к герцогине Меркер, в соответствии с ее положением при дворе, Луи большей частью танцевал именно с Олимпией, хотя бал открывал обыкновенно танцем с герцогиней Меркер. Впрочем, король так привык оказывать почести племянницам кардинала, что однажды, когда королева давала бал и пригласила в свой небольшой семейный круг английскую королеву с дочерью, которая уже выходила из детского возраста, король при первом же звуке оркестра, не обращая внимания на обеих принцесс, подошел к герцогине Меркер, взял ее за руку и занял место во главе танцующих. Анна Австрийская, как строгая ревнительница этикета, встала к, подойдя к ним, изъяла руку герцогини Меркер и шепотом приказала королю пригласить принцессу Генриетту. Досада Анны Австрийской не укрылась от английской королевы, которая подошла к ней с фразой, что у дочери ее болит нога и она танцевать не будет, но французская королева ответила, что ежели принцесса танцевать не может, то и король танцевать не будет. Английская королева, чтобы избежать развития недоразумения, позволила дочери принять запоздалое приглашение, и этим вечером король смог танцевать с Олимпией только третий танец.

После бала, наедине, королева сделала юному королю строгий выговор, но тот весьма решительно отвечал, что ему уже пора заниматься большими девицами, а не маленькими. Впрочем, эта маленькая девица была той самой, в которую он спустя шесть лет влюбился так, что только м-ль де Лавальер смогла его от этой любви вылечить, притом любви непозволительной.

При таких обстоятельствах, когда Луи XIV считал себя уже взрослым мужчиной и пытался стать настоящим королем, парламент напоминал, что он еще существует. Фуке, щедрой рукой сыпавший деньги для удовлетворения потребностей Луи XIV и корыстолюбия первого министра, потребовал, чтобы парламент утвердил внесением в свой реестр некоторые указы. Король сам явился в парламент и одним своим присутствием сделал это внесение излишним, но как только он вышел, члены парламента порешили настаивать на внесении указов в роспись и, следовательно, на обсуждении. Приверженцы Конде, друзья кардинала Реца, все старые фрондеры, которых было немало, тяготились наложенным на них со времени приезда короля молчанием и подняли ропот. Прошло несколько дней, в продолжение которых ропот усилился до такой степени, что король услышал его в Венсенне, где со времени бегства кардинала Реца проживал летом.

Луи XIV послал парламенту повеление собраться на другой день, что, по мнению придворных, расстраивало назначенную охоту. Поэтому юному королю пришлось выслушать множество возражений, которые не имели, разумеется, в себе ничего парламентского. Но Луи XIV успокоил свое окружение, утверждая, что его присутствие в парламенте вовсе не помешает охоте. В самом деле, 10 апреля в 10 утра парламентские депутаты, посланные королю навстречу, увидели его в охотничьем наряде, то есть в красном кафтане, в серой шляпе и больших сапогах, сопровождаемого двором, одетым соответственно. «В этом необыкновенном наряде, — пишет гардеробмейстер маркиз Монгла, — король слушал обедню, а потом занял свое место в парламенте и с бичом в руках объявил его членам, что желает того, чтобы впредь его повеления были вносимы в роспись без рассуждений, угрожая в противном случае заставить парламент повиноваться». Такая решительность должна была произвести или безусловное повиновение, или бунт, но время бунтов прошло, и парламент, способный противостоять министру, осознав свою слабость против короля, повиновался. Это стало последним вздохом, который Фронда испустила в парламенте, и все пошло по воле короля.

Кардинал Рец, будучи вынужден вследствие раны оставить идею идти на Париж, удалился, как мы сказали, в Машкуль к своему брату, а оттуда в Бель-Иль. Преследуемый маршалом ла Мейльере, кардинал сел на корабль, высадился в Испании и далее отправился в Рим к самым похоронам Иннокентия X, своего покровителя. Итак, с этой стороны французскому двору не приходилось опасаться ничего особенного, кроме отдельных интриг, но эти интриги могли ограничиться лишь препятствиями Мазарини назначить архиепископом Парижским кого-либо из своих приверженцев. Мазарини утешился в этой неудаче, выдав свою племянницу Лауру Мартиноцци, сестру принцессы Конти, замуж за старшего сына герцога Моденского.

Маршал Тюренн одержал решительную победу, заставив Ландреси капитулировать, и король решил принять участие в кампании. Король прибыл в армию, чтобы вместе с ней вступить на неприятельскую землю. Войска двинулись вдоль течения Самбры до Тюэна и перешли Шельду навстречу испанской армии; потом началась осада города Конде, взятого за три дня. Правда, принц Конде, со своей стороны, не дремал, напав на фуражиров под командой графа Бюсси-Рабютена, того самого, который стал впоследствии так известен своей ссорой с г-жой де Севинье и своей «Любовной историей галлов». В этой стычке Бюсси был разбит и оставил в руках испанцев знамя, украшенное лилиями, которое было представлено принцу Конде и которое тот из вежливости отослал Луи XIV. Однако Луи, будучи слишком горд, чтобы принимать подобные подарки от неприятеля, в особенности от бунтовщика, отослал знамя назад, приказав передать принцу, что подобные трофеи слишком редки в Испании и потому он не желает, чтобы она его лишилась. В ответ, спустя 11 дней, король взял Сен-Гилен и возвратился в Париж, оставив при войске своих генералов для защиты взятых четырех городов.

Новые праздники и новые балеты ожидали молодого героя в его столице. Никогда еще в Париже не совершалось в одно и то же время столько браков: Лаура Мартиноцци вышла замуж за герцога Моденского; маркиз Тианж женился на м-ль де Мортемар; Ломени Бриенн, сын министра, сочетался с одной из дочерей де Шавиньи. Мы назвали только три брака, но один из тогдашних писателей насчитал 1100 в течение одного года. Что касается Олимпии Манчи-ни, то она продолжала царить на всех празднествах, а Лоре записывал в своей «Исторической музе» все, чем Луи XIV ей угождал. Вот его стихи:


Любимый всеми наш король

Манчини-инфантину вел,

Умнейшую из грациозных,

Бесценный перл среди девиц ученых.


Нет нужды говорить, что слово precieuse тогда еще понималось положительно, поскольку Мольер еще не написал своих «Presieuses ridicules». Заметим, что в честь Олимпии Манчини король устроил свою первую «карусель». «Король, — пишет г-жа Моттвиль, — продолжая любить м-ль Манчини, вздумал устроить знаменитую карусель, имевшую сходство с древними рыцарскими турнирами». Впоследствии этого он набрал из двора три труппы по 8 рыцарей; главой первой он назначил себя, второй — герцога де Кандаля; соответственно, цветами короля были алый и белый, герцога де Гиза — голубой и белый, де Кандаля — зеленый и белый.

Рыцари были одеты по-римски, с позолоченными касками на головах со множеством перьев. Лошади также были украшены множеством лент, и рыцари выезжали тремя группами под балконами Пале Рояля, переполненными придворными дамами.

Первым ехал король, предводимый 14 пажами в расшитых серебром одеждах с копьями и девизами рыцарей; за ними следовали 6 трубачей и шталмейстер короля; далее — 12 богато одетых пажей короля в перьях и лентах; два последних пажа несли копье короля и щит с девизом «Ни больший, ни равный»; за ними ехал обер-маршал и, наконец, сам монарх во главе 8 рыцарей, «которых, — как пишет г-жа Моттвиль, — король превосходил столько же своей прекрасной наружностью, своим обаянием и ловкостью, сколько превосходил всех как государь».

Потом двигалась группа голубых рыцарей, предводительствуемая герцогом де Гизом, романтический облик которого удивительно соответствовал празднествам такого рода. «За ним, — пишет г-жа Моттвиль, — следовала лошадь, которая, казалось, принадлежала какому-нибудь Абенсеррагу, поскольку ее вели два мавра, за которыми следовали медленно и торжественно рыцари». На щите герцога был изображен феникс в огне под солнцем и девиз: «Что нужды, что его убьют, если он воскреснет?»

Последней двигалась группа рыцарей Кандаля, выделявшегося своей прекрасной белокурой шевелюрой. На щите герцога изображена была буква, намекавшая на подвиги Геракла, и соответствующий девиз: «Она может поместить меня между звездами».

Разумеется, что по причине ли исключительной ловкости короля, или по причине исключительной лести, все почести этого дня были отнесены к Луи XIV.

По окончании карусельных прогулок король со своим двором уехал в Компьен, где стало известным, что королева Христина, дочь Густава-Адольфа, о которой рассказывали вещи совершенно необычайные, едет во Францию, отказавшись в Риме перед папой от престола. Король послал герцога де Гиза для встречи королевы, а Анна Австрийская присоединила к нему г-на Коменжа. Все ожидали прибытия Христины, когда от де Гиза пришло письмо, которое еще более подогрело любопытство придворных:

«В то время, пока я жестоко скучал, вздумалось мне повеселить вас, послав вам описание королевы, которую я теперь сопровождаю. Она невелика ростом, но толстая и жирная; руки ее красивы, кисть сложена хорошо, но она более мужская, нежели женская, а плечи высоки. Впрочем, недостатки фигуры она успешно скрывает странным покроем своей одежды, а поступь и телодвижения королевы таковы, что можно биться об заклад, что перед вами отнюдь не женщина. Лицо большое, но без недостатков, черты женственны, хотя и резковаты, нос орлиный, рот довольно большой и некрасивый, зубы порядочные, глаза выразительные и исполненные огня; цвет лица, несмотря на следы оспы, довольно живой, а очерк лица правильный, но прическа престранная. Это мужской парик, весьма тяжелый, на лбу высокий, на боках густой, книзу редкий; верхняя часть головы покрыта волосяной сеткой, а задняя представляет собой нечто вроде женской прически; иногда королева носит шляпу. Платье ее, стянутое сзади складками, похоже на наши камзолы, поскольку сорочка выходит по кругу из-под юбки, которая обычно худо подвязана и слишком коротка. Королева всегда напудрена и напомажена и никогда не носит перчаток, обувается как мужчина, голос и движения мужеподобны, очень любит изображать амазонку. Королева имеет по крайней мере столько же величия и гордости, сколько мог иметь ее отец Густав Великий, а впрочем, очень вежлива и ласкова, говорит на восьми языках, и на французском так, будто родилась в Париже. Она знает больше, чем вся наша Академия вместе с Сорбонной; удивительно знает живопись, как и все другие художества, а с интригами нашего двора знакома не хуже меня. Одним словом, эта королева во всех отношениях — особа необыкновенная. Я провожаю ее ко двору по парижской дороге, так что вскоре все смогут сами судить о ней. Кажется, я ничего не забыл в ее описании, кроме того, разве, что иногда она носит шпагу с колетом из буйволовой кожи, что парик ее темный, а на шее шарф».

Все, что герцог де Гиз сообщил о королеве Христине, соответствовало действительности во всех отношениях, в том числе и ее знание французского двора. Едва герцог объявил свое имя, как Христина, смеясь, спросила его о г-же Боссю, аббатисе Бове и м-ль де Пон, а когда Коменж назвал себя, она осведомилась о добряке Гито, его дяде, и выразила желание увидеть Гито сердитым, поскольку это было бы одним из самых забавных зрелищ из тех, что могли ожидать ее при французском дворе. Это описание, опередившее знаменитую путешественницу на несколько дней, много увеличило общее любопытство. 8 сентября 1656 года, после остановки в Эссоне, чтобы посмотреть балет, комедию и фейерверк, Христина въехала в Париж, сопровождаемая вооруженными гражданами, которые с почетом встретили ее за воротами и провожали, начиная от Конфлана, где она ночевала, до Лувра, где она должна была остановиться. Толпа любопытных была так густа, что въехав в Париж около 2 часов, Христина приехала в Лувр только в 9 часов вечера. Ее поместили в том отделении дворца, где стены были украшены «сципионовскими» обоями и находилась великолепная атласная постель, которую кардинал Ришелье подарил перед своей смертью покойному королю. Христину встретил принц Конти и преподнес салфетку, которую она приняла, рассыпавшись в комплиментах.

Королева Христина умела быть очаровательной, если хотела понравиться. Платье ее, столь странное в описании, не вызывало при непосредственном рассмотрении особого удивления, по крайней мере к нему легко можно было привыкнуть. Лицо ее казалось довольно красивым, и все удивлялись ее познаниям, живости ума и знанию подробностей французской жизни. Она знала не только гербы и родословные знатных фамилий, но также подробности интриг и волокитств, как и имена любителей живописи и музыки. При встрече с маркизом Сурдисом Христина назвала ему все картины, находившиеся в его кабинете, привлекая внимание французов к сокровищам, которыми они обладали. В капелле Сен-Шапель она пожелала увидеть драгоценный агат, однако несколько ошиблась, поскольку этот камень в конце царствования Луи XIII был перенесен в Сен-Дени.

Пробыв несколько дней в Париже, Христина отправилась с визитом к королю и королеве в Компьен. Мазарини выехал навстречу в Шантийи, а через два часа король и герцог Анжуйский приехали туда как частные лица. Мазарини представил августейших гостей Христине, говоря, что эти молодые люди принадлежат к знатнейшим фамилиям Франции.

— Очень верю, — ответила Христина, — они родились, чтобы носить короны! — Она узнала их по портретам, которые видела в Лувре.

На другой день Анна Австрийская в сопровождении короля и свиты приехала принять путешественницу в Фаржо, в доме, принадлежавшем маршалу ла Мотт-Худанкуру и находившемся в трех лье от Компьена; в честь Христины был дан обед.

Христина прожила несколько дней в Компьене, беседуя с государственными людьми о политике, с учеными о науках и немилосердно шутя с весельчаками. Днем она ездила на охоту, вечером для нее ставили комедии; в удачных местах пьесы она выражала одобрение, хлопая в ладоши, плача или смеясь, смотря по обстоятельствам, и клала ноги на переднюю стенку своей ложи, что казалось придворным столько же неприличным, сколько нравилось партеру. Королева, видя такую любовь к театру, взяла Христину на представление трагедии иезуитами, над которыми та жестоко смеялась. Известно, что в то время иезуиты имели обыкновение не только сочинять, но и играть в трагедиях. Наставник Вольтера, отец Пуаре, был одним из известнейших трагиков.

Расставшись с королем и королевой, Христина сделала визит, который двору показался оскорбительным. Подстрекаемая любопытством, возбуждаемая похвалами, которыми маршал д’Альбре осыпал Нинон Ланкло, она захотела ее видеть и, пробыв у нее часа два, изъявила при прощании всяческую приязнь. «После этого, — пишет г-жа Моттвиль, — эта шведская амазонка взяла наемные кареты, которые король велел ей предоставить, и деньги, чтобы она могла

За них заплатить, и уехала из Франции; за ней последовала бедная ее свита, без блеска, без величия, без всякого признака королевского поезда».

Около этого времени Мазарини лишился своей сестры, г-жи Манчини, и племянницы, герцогини Меркер. Заболев, г-жа Манчини считала себя уже погибшей, поскольку ее муж, считавшийся великим астрологом, предсказал свою смерть, потом смерть сына, который был убит в сражении при предместье Сент-Антуан, и, наконец, смерть своей жены. Впрочем, бедная женщина одно время питала некоторую надежду, что в отношении ее муж ошибся, поскольку оставалось несколько дней до указанного им срока, но вдруг почувствовала себя нездоровой, слегла в постель и более с нее не вставала. Ее брат находился рядом, когда она, испуская дух, поручила ему двух своих последних дочерей — Марию и Гортензию. Что касается герцогини Меркер, то она, разрешившись весьма благополучно от бремени, внезапно была поражена параличом и лишилась речи. Мазарини поначалу не очень беспокоился, поскольку медики отвечали за больную, но когда по выходе из балета, где танцевал сам король, ему сообщили, что племяннице сделалось много хуже, он бросился в первую попавшуюся карету и велел везти себя в отель Вандом. Кардинал нашел бедную герцогиню умирающей, и лишенная всякого движения она смогла только улыбнуться дяде. Герцогиня Меркер умерла, оставив в колыбели сына, того самого герцога Вандома, который спустя сорок лет спас монархию Луи XIV.

В конце декабря Олимпия Манчини, видя, что любовь короля, продолжающаяся уже два года, не может принести ей никакой выгоды, согласилась на союз, который ей давно предлагали, и вышла замуж за принца Евгения, сына принца Тома Савойского, принявшего титул графа Суассонского, ибо принцесса Кариньян, его мать, была дочерью знаменитого графа Суассонского и сестрой последнего графа, носившего это имя и оставившего ее наследницей знаменитого дома Бурбонов. Олимпия стала матерью знаменитого принца Евгения, который поставил монархию Луи XIV на край гибели. Такими событиями закончился 1656 год.

В Компьене король принял своего дядю, Гастона Орлеанского, который по своему обыкновению бросил друзей и тайно помирился с двором. Выехав из своего замка в Блуа, Гастон объехал Париж и прибыл в Компьен, когда король был на охоте. Герцог посетил короля, королеву и кардинала, который, впрочем, под предлогом подагры не вышел навстречу. В общем, Гастона приняли довольно хорошо и через несколько дней он оставил двор, посетил на обратном пути Париж, где не был три года, и вернулся в Блуа, решив кончить жизнь в неизвестности и не выходя более на общественное поприще с обычным для него ущербом для своей чести. Этот последний представитель междоусобицы, пришедший просить у короля милости, проложил дорогу принцу Конде, который не замедлил последовать примеру.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх