ГЛАВА XXXIII. 1660 — 1661

Вступление в брак Луи YJV. — Портрет молодой королевы. — Возвращение королевской фамилии в Париж. — Восстановление королевской власти в Англии. — Болезнь Мазарини. — Мнение врачей. — Сожаления кардинала. — Необыкновенное великодушие умирающего. — Насмешки Ботрю. — Последние минуты Мазарини. — Кардинал и его духовник. — Смешное вознаграждение. — Карточный долг. — Смерть Мазарини. — Духовное его завещание. — Суждение об этом министра. — Его высокомерие. — Его скупость. — Хвала ему.

Дон Луис Гаро, имея свидетелем епископа Фрежюсского, 3 июня 1660 года вступил во имя короля Луи XIV в брак с инфантой Марией-Терезией, дочерью испанского короля Филиппа IV, в церкви города Фонтараби. Королю тогда было 22 года, невесте примерно столько же. На другой день королева-мать, испанский король и королева-инфанти-на должны были встретиться на острове Фазанов и поэтому павильон, служивший местом свиданий между кардиналом Мазарини и министром Гаро, был великолепно украшен. Королева приехала первой; с ней был герцог Анжуйский, г-жа Флекс и г-жа Ноайль, а юному королю по правилам придворного этикета нельзя было видеть инфантину до назначенного времени.

Свидание между братом и сестрой совершилось сообразно с их характерами. Анна Австрийская хотела поцеловаться с испанским королем, но тот так закинул голову, что поцелуй не состоялся, а между прочим, они не видели друг друга более 45 лет. Дон Луис Гаро принес стул своему повелителю, г-жа Флекс — для королевы; оба стула были поставлены на середине черты, проведенной по паркету и обозначавшей границы королевств. Инфантина села на двух подушках возле своего отца.

После непродолжительного разговора о войне кардинал Мазарини прервал их величества, доложив, что у дверей стоит один незнакомец, который очень желает, чтобы двери были открыты. Анна Австрийская улыбнулась и спросила у своего брата, не позволит ли он в знак благоволения к этому незнакомцу сделать незначительное нарушение законов этикета. Испанский король важно сделал знак головой, что согласен, и оба министра тотчас же пошли открывать двери.

За дверью оказался одетый очень изящно красивый молодой человек, на голову выше обоих министров. Он с любопытством посмотрел на находившихся в павильоне: с не меньшим любопытством и они смотрели на него, особенно молодая королева, и покраснела, когда ее отец, наклонясь к Анне Австрийской, вполголоса сказал:

— Красивый зять!

— Государь! — ответила королева. — Позволите ли вы мне спросить племянницу, что она думает об этом незнакомце?

— Еще не время, — заметил Филипп IV.

— Когда же настанет это время? — поинтересовалась Анна Австрийская.

— Когда она выйдет из этого павильона, — закончил испанский король.

Между тем герцог Анжуйский спросил у молодой королевы:

— Какого вы мнения о двери, на которую смотрите?

— Мое мнение, — улыбнулась Мария-Терезия, — что она очень красива и хороша на вид.

Луи XIV, увидев то, что ему хотелось, удалился на берег реки, чтобы посмотреть на отъезд своей будущей жены.

— Ну, довольны ли вы, ваше величество? — спросил у него маршал Тюренн.

— О, очень! — ответил король. — Правда, ужасная прическа и платье инфанты меня сначала удивили, но, рассмотрев ее хорошенько, я нашел ее очень недурной и думаю, что мне легко будет ее полюбить.

Действительно, Мария-Терезия была небольшого роста, но хорошо сложена и поражала удивительной белизной; глаза — прекрасные, голубые и кроткие, щеки несколько большие, но свежие, губы несколько толстые, но алые, лицо продолговатое, волосы белокурые, серебристые, прекрасно гармонирующие с чудесным цветом ее лица.

Спустя некоторое время Мария-Терезия поднялась на судно, и оно начало движение. Король поскакал вдоль берега и следовал за кораблем, в котором находилась его супруга, со шляпой в руке и таким образом доехал бы до самого Фонтараби, если бы не помешали болота. По прибытии в Фонтараби старшая камер-фрау королевы сеньора Молина поинтересовалась у своей молодой государыни:

— Как вы находите своего супруга?

— Он мне очень нравится, — отвечала та, — я нахожу, что он очень красив, а его кавалькада показывает, что он может быть в высшей степени любезен.

9 июля епископ Байонский совершил торжество бракосочетания и в тот же вечер молодая королева перешла с половины своей свекрови на свою собственную, а та с этого времени приняла титул королевы-матери.

15 июня двор выехал из Сен-Жан-де-Люца, чтобы прибыть в Париж. В Амбуазе принц Конде представил августейшим супругам своего сына, в Шамборе герцог Лонгвиль, в свою очередь, явился с поздравлениями; в Фонтенбло прибытия короля и королевы ожидали герцог Лотарингский и герцог де Гиз. Из Фонтенбло двор отправился в Венсенн, где ожидали торжественного въезда, который и последовал 26 августа 1660 года, в двенадцатую годовщину баррикад в Париже.

В продолжение путешествия и приготовлений ко вступлению в брак в Англии произошли важные события. Еще 13 сентября 1658 года умер лорд-протектор Кромвель, а 19 мая 1660 года французский двор узнал, что сын Карла I утвердился на своем престоле. Это был тот самый принц Уэльский, который некогда обожал принцессу де Монпансье и которому Гастон отказал в руке своей дочери по причине непрочности положения претендента.

К этому времени здоровье кардинала Мазарини, расстроенное уже давно, пришло в окончательный упадок. Утомленный конференцией с испанцами, кардинал почувствовал в Сибуре первые припадки болезни, от которой и умер. Однажды королева, войдя в комнату министра, подошла к его окруженной множеством придворных постели и спросила о здоровье.

— Худо, государыня, — отвечал Мазарини. И, отбросив одеяло, сказал:

— Посмотрите, государыня, посмотрите на эти ноги, которые, чтобы доставить покой Франции, сами никогда не имели покоя!

Действительно, ноги кардинала, которые он так фамильярно демонстрировал, были так худы и сини, что королева не смогла удержаться, чтобы не вскрикнуть и не пролить слезы, видя своего министра в самом жалком состоянии.

В Фонтенбло, куда кардинала принесли на носилках, на которых он теперь лежал постоянно, с ним случился новый припадок. У Мазарини началась лихорадка, потом конвульсии и бред. В одну из таких минут к нему посоветоваться пришел король.

— Увы, государь! — ответил министр. — Вы спрашиваете совета у человека, который находится в бреду!

Итак, кардинал возвратился в Лувр совершенно больным, но, несмотря на это, хотел дать королю великолепный балет. Он велел устроить в галерее с портретами королей декорацию из колонн, покрытых золотой парчой по красному и зеленому фону, вытканной в Милане. Однако вдруг вспыхнул страшный пожар, уничтоживший плафон работы Фреминя с изображением Анри IV в виде Юпитера, поражающего громами титанов или, точнее, Лигу; пожар уничтожил также все портреты королей кисти Жане и Порбуса. Несчастье повергло Мазарини в отчаяние, в состояние полной прострации. Сгорели все комнаты Лувра, где жил кардинал, и его пришлось перенести в собственный дворец. К больному призвали его врача Гено, который пригласил одиннадцать коллег, и после этой, так называемой «консультации двенадцати врачей», Гено вошел к кардиналу со следующей речью:

— Не стоит вас обманывать, ваше преосвященство! Наши лекарства могут, правда, продлить вашу жизнь, но не могут излечить причину болезни. Вы наверное умрете, но это будет не так скоро и приготовьтесь к ожидающему вас страшному переходу. Я полагаю своей обязанностью сказать это вашему преосвященству с полной откровенностью, а если мои коллеги говорят иначе, то они вас обманывают! Мой же долг — говорить вам всю правду!

Кардинал выслушал приговор гораздо спокойнее, нежели можно было ожидать. Посмотрев на своего врача, он сказал:

— Гено! Поскольку вы решились говорить мне только правду, то выскажите ее до конца! Сколько дней остается мне жить?

— По крайней мере, еще месяца два, — ответил врач.

— Этого довольно, — сказал тогда кардинал. — Прощайте, Гено! Приходите ко мне почаще.., я вам обязан, как можно быть обязанным другу. Воспользуйтесь немногим временем, которое мне еще остается, чтобы увеличить свое богатство, а я воспользуюсь вашими спасительными советами. Прощайте еще раз и подумайте о том, что я еще много могу сделать для вашей пользы!

С этого времени кардинал заперся в своем кабинете и начал готовиться к смерти. Надо сказать, что преданность воле Божьей иногда у него проходила, и однажды его секретарь Бриенн, сын того самого Ломени Бриенна, который помог Мазарини стать первым министром, находился в галерее, в которой тот разместил свои превосходнейшие картины, статуи и вазы; вдруг Бриенн услышал шаркание туфель, сопровождаемое тяжелым дыханием; сообразив, что это идет больной, Бриенн спрятался за роскошными обоями, выполненными по рисункам Джулио Романо и принадлежавшими прежде маршалу Сент-Андре. Действительно, то был кардинал, едва добравшийся до стула, и, полагая себя в одиночестве, заговоривший:

— Надобно расстаться с этим, и с этим также.., и с этим.., и с этим… Боже мой! Сколько мне стоило трудов приобрести все эти вещи, с которыми я теперь должен расстаться… Увы! Я не увижу их более, ибо скоро удалюсь туда, где…

Эти жалобы человека, который был так могуществен, у которого до сих пор было столько завистников, растрогали Бриенна и он вздохнул. Мазарини услышал и вскричал:

— Кто здесь? Кто здесь?

— Это я! — ответил секретарь. — Я ожидал минуты, чтобы поговорить с вашим преосвященством об очень важном письме, которое сейчас только получил.

— Подойдите ко мне, Бриенн, подойдите, — сказал кардинал, — и дайте свою руку, я очень слаб. Но, пожалуйста, не говорите ничего о делах, я не в состоянии о них слушать! Обратитесь к королю и делайте то, что он скажет. Что же касается меня, то я имею в голове совсем другое. — Потом, как бы возвратясь к своим мыслям, Мазарини продолжил:

— Посмотри, мой друг, на эту прекрасную картину Корреджо и на эту «Венеру» Тициана, и на этот несравненный «Потоп» Антонио Карраччи… Увы! Со всем этим мне надобно расстаться! О, мои картины, драгоценные мои картины, которые так люблю.., которые так дорого мне стоили!

— Ваше высокопреосвященство! — позволил себе Бриенн. — Вы преувеличиваете опасность вашего положения, вы совсем не так опасно больны, как думаете.

— Нет, Бриенн, нет! — возразил кардинал. — Я очень плох!.. Впрочем, для чего мне желать жить, когда весь свет желает моей смерти!

— Вы ошибаетесь, ваше высокопреосвященство, — не согласился секретарь, — теперь мы живем уже не во времена Фронды, когда это было так, а теперь никто не имеет подобного желания!

— Никто! — Мазарини улыбнулся. — Однако вы хорошо знаете, что есть один человек, который очень даже желает моей смерти! Но перестанем говорить об этом! Умереть надобно и лучше сегодня, нежели завтра… Ах! Он желает моей смерти, я это знаю!

Бриенн не спорил более, поскольку понимал, что министр говорит о короле — известно было, что королю давно хотелось принять правление в свои руки. Мазарини возвратился в свой кабинет и отпустил секретаря.

Спустя несколько дней случилось нечто, всех очень удивившее и заставившее верить, что кардинал ждет близкой смерти. Его высокопреосвященство пригласил к себе герцога Анжуйского и собственной рукой подарил ему 50 000 экю. Радость его королевского высочества, брата короля, который по скупости министра никогда не имел в руках своих трех тысяч ливров разом, была невыразима, и он бросился кардиналу на шею, поцеловал его и вышел скорыми шагами.

— Увы! — вздохнул кардинал. — Я бы дал 4 000 000, чтобы мое сердце было моложе и могло чувствовать подобную радость!

С каждым часом кардинал слабел. Приговор Гено, что он не проживет более двух месяцев, точил его сердце, он думал об этом даже во сне. Однажды Бриенн, войдя тихонько в кабинет кардинала, поскольку камердинер Бернуэн предупредил, что кардинал спит перед камином — увидел, как тот, сидя в своем кресле, совершает странные телодвижения. В течение пяти минут Бриенн смотрел на кардинала, который раскачивался во все стороны и что-то бормотал, и, опасаясь, как бы он не упал в камин, позвал Бернуэна; камердинер разбудил больного.

— Что? Что? — вскричал Мазарини. — Гено так сказал!

— Черт возьми этого Гено и то, что он сказал! — рассердился Бернуэн. — Вечно вы твердите одно и то же, ваше высокопреосвященство!

— Да, Бернуэн, да! — воскликнул кардинал. — Да! Надобно умереть.., я не могу этого избежать! Гено так сказал… Гено так сказал! — Именно эти слова и повторял больной во сне.

— Ваше преосвященство! — сказал камердинер, желая отвлечь кардинала от постоянной мучительной мысли. — Пришел г-н Бриенн!

— Бриенн? — повторил кардинал. — Вели ему войти. Бриенн поцеловал руку Мазарини.

— Ах, друг мой! — простонал кардинал. — Я умираю.., я умираю!

— Да, — ответил секретарь, — но вы сами себя убиваете! Не мучайте себя более этими ужасными мыслями, которые причиняют вашему преосвященству столько зла!

— Правда, правда, Бриенн! — не мог успокоиться кардинал. — Но так сказал Гено, а Гено знает свое ремесло хорошо!

За неделю до смерти Мазарини пришла в голову странная прихоть: он велел себя побрить и покрыть щеки румянами и белилами, так что никогда в жизни он не был так свеж и румян; потом уселся в свои носилки, которые спереди были открыты, и велел нести себя в сад, хотя было по-мартовски холодно. Всякий, видя кардинала совершенно помолодевшим, полагал, что видит сон, а принц Конде при этом зрелище заметил:

— Плутом жил, плутом хочет и умереть!

Граф Ножан-Ботрю, этот старый шут королевы, который вскоре будет удален от двора, при котором он играл роль Готье-Гаргиля, подобно тому, как Мазарини играл роль Паяца, подошел к носилкам больного и пошутил:

— О, как видно, воздух очень полезен для вашего высокопреосвященства и произвел в вас большую перемену! Вам надобно почаще этим пользоваться, ваше преосвященство!

Слова эти камнем легли на сердце Мазарини, ибо он почувствовал насмешку.

— Возвратимся в комнату, возвратимся, — обратился кардинал к своим носильщикам, — что-то я худо себя чувствую!

— Это и видно! — заметил безжалостный шут. — Особенно по тому, что лицо вашего преосвященства так свежо и румяно!

Кардинал опустился на подушки. На ступенях дворца больного увидел испанский посланник граф Фуэнсальдан и, посмотрев на умирающего, с совершенно кастильской важностью сказал своим спутникам:

— Этот человек очень напоминает мне покойного кардинала Мазарини.

Посланник ошибся только на несколько дней. Впрочем, Мазарини еще не совсем потерял страсть к жизни — игра в карты, составлявшая главнейшее из увлечений кардинала, пережила другие, и не имея возможности играть сам, он заставлял друзей играть около своей постели, а карты за него держали другие. Так, командор Сувре играл за кардинала, когда пришел папский нунций, который, узнав, что умирающий уже принял святое причастие, принес ему индульгенцию. Командор Сувре имел значительный выигрыш и спешил уведомить об этом его преосвященство.

— Ах, командор! — заметил кардинал. — Сколько вы ни выигрываете, я теряю в своей постели более!

— Вот как! — попытался успокоить его Сувре. — Что такое вы говорите, ваше преосвященство! Не стоит иметь такие мысли! Надобно закончить с честью…

— Пожалуй, — прервал его Мазарини, — только закончите вы, друзья мои, а я заплачу проигрыш.

При входе нунция карты были спрятаны. А вечером кардинала уведомили, что явилась комета.

— Увы! — пошутил кардинал. — В самом деле, комета делает мне много чести!

Папского нунция звали Пикколомини; он дал Мазарини отпущение всех его грехов в случае смерти и говорил весьма наставительно по-латыни, на что кардинал отвечал по-итальянски:

— Прошу вас, милостивый государь, уведомить его святейшество, что я умираю его покорнейшим слугой и весьма обязан ему за индульгенцию, которую он мне даровал и в которой я имею нужду. Поручите меня его святым молитвам. Кардинал сказал еще несколько слов, но так тихо, что их никто не слышал, после чего его соборовали. С этой минуты придворных более не впускали в комнату умирающего, за которым присматривал священник церкви Сен-Никола-де-Шан. Войти к Мазарини могли лишь король, королева и Кольбер.

Король приходил повидаться и просил последних советов.

— Государь! — говорил Мазарини. — Уважайте сами себя и все будут вас уважать. Не имейте никогда первого министра и сноситесь во всех случаях, когда вы будете иметь нужду в умном и преданном человеке, с г-ном Кольбером.

Перед своей смертью кардинал решил пристроить обеих оставшихся племянниц; одна из них, Мария Манчини, бывшая возлюбленная короля, стала невестой Лоренцо Колонны, неаполитанского коннетабля, другая — Гортензия — невестой сына маршала ла Мейльере, переменившего свой титул на титул герцога Мазарина. Последняя, которую дядя держал в состоянии почти нищенском, сама рассказывает, как она обрадовалась своему счастью, когда дядя, устроив ее брак, позвал к себе в кабинет, где ее ожидало приданое и, кроме того, ларчик, заключавший в себе 10 000 пистолей золотой монетой, то есть более 100 000 ливров. Гортензия тотчас позвала брата и сестру и подвела их к сокровищу, где каждый набрал себе в карманы столько пистолей, сколько могло поместиться, а остатки они начали бросать во двор лакеям с криком: «Пусть теперь умирает, пусть умирает!»

Кардинал, узнав об этой расточительности, а, быть может, и о неблагодарности, застонал на своем смертном одре. Надо думать, что Мазарини угнетало его богатство — Ришелье, происходивший из знатного дома, сознавал свое право на состояние, а Мазарини, сын рыбака и выскочка, в минуту смерти ужаснулся, что оставляет родственникам более 40 000 000. Правда, его духовник, приведенный в трепет баснословными суммами, которые Мазарини во время исповеди признал греховными, прямо заявил:

— Ваше преосвященство! Вы будете прокляты, если не возвратите, кому следует, богатства, приобретенные незаконно!

— Увы! — отвечал Мазарини. — Я все это получил милостью короля.

— Пусть так, — настаивал священник, который никогда не поддавался словесному дурману и действовал всегда по совести, — пусть так, но надобно отделить то, что дал вам король, от того, что вы взяли сами.

— Да как же! — вскричал кардинал. — Если так, то придется возвратить все! — Потом, подумав с минуту, он сказал:

— Позовите ко мне Кольбера и он найдет средство все уладить.

Кольбер был человеком особо покровительствуемым кардиналом, который и рекомендовал его королю. Мазарини объяснил Кольберу свое затруднительное положение, и тот нашел способ согласить совесть кардинала с его желанием не отпустить несметное богатство из рук семьи. Предложение состояло в том, чтобы оформить на имя короля дарственную, которую тот по своему королевскому великодушию, без сомнения, тотчас бы уничтожил. Эта идея очень понравилась кардиналу и 3 марта он сделал дарственную запись на имя короля. По прошествии трех дней, поскольку Луи XIV дарственной не возвращал, кардинал пришел в отчаяние и, ломая руки, говорил:

— Несчастная моя семья! Увы, несчастная моя семья, она останется без куска хлеба!

Наконец, 6 марта Кольбер с великой радостью принес долгожданный документ с полномочиями от короля располагать кардиналу всем своим имуществом, как ему заблагорассудится.

— Ну вот, отец мой! — обратился Мазарини к своему строгому духовнику, показывая дарственную, возвращенную королем. — Теперь имеете ли вы причину не дать мне отпущения грехов?

У духовника не было никакой причины для отказа и он отпустил умирающему его грехи. Тогда кардинал достал из-под подушек заготовленное заранее завещание и вручил его Кольберу. В это время кто-то постучал в дверь, и так как никому не дозволялось входить в комнату кардинала, то Бернуэн пошел отказать.

— Кто это был? — спросил Мазарини возвратившегося камердинера.

— Это был, — прозвучало в ответ, — президент счетной экспедиции г-н Тюбеф. Я ему сказал, что ваше преосвященство никого не принимает.

— Ах! — воскликнул умирающий. — Что ты наделал, Бернуэн! Он мне должен! Он, наверное, принес мне деньги! Вороти его скорее, вороти! — Бернуэн побежал за Тюбефом и привел его к постели кардинала. Мазарини не ошибся — Тюбеф принес деньги, которые он проиграл в тот раз, когда приходил папский нунций. Кардинал очень ласково встретил честного игрока, принял что-то около 100 пистолей и попросил шкатулку с драгоценностями. Когда ее принесли, кардинал спрятал деньги в соответствующее отделение и стал пересыпать драгоценности.

— О! — заговорил Мазарини, предаваясь своему любимому занятию. — О, г-н Тюбеф, вы — прекрасный игрок! — Тюбеф поклонился. — Я дарю г-же Тюбеф, — продолжал Мазарини, — я дарю г-же Тюбеф…

Президент счетной экспедиции подумал было, что кардинал в память о честном игроке хочет подарить какой-нибудь драгоценный камень его жене, и, улыбаясь, смотрел на кардинала, как бы помогая словам вырваться из уст.

— Я дарю г-же Тюбеф, — закончил Мазарини, — мое бонжур!

С этими словами он запер шкатулку и отдал Бернуэну. Что касается Тюбефа, то он ушел со стыдом, кляня себя за то, что хотя бы на одно мгновение мог подумать, будто Мазарини решится кому-нибудь что-нибудь подарить. На другой и в последующий день больному становилось то легче, то тяжелее, но тяжелые минуты все учащались.

7-го к вечеру королева приходила посетить кардинала, но он так страдал, что находившийся в передней Кольбер сказал:

— Вероятно, он не переживет этой ночи! — Но Кольбер ошибся — Мазарини прожил и следующий день. К вечеру опять начались ужасные страдания.

— Ваше преосвященство, — сказал смотревший за кардиналом священник, — это дань, платимая природой.

— Да, да, — ответил кардинал, — я очень страдаю, но чувствуя, слава Богу, что благодать сильнее моих страданий.

Спустя два часа предсмертные страдания увеличились, кардинал сам ощупал себе пульс и обратился к окружающим:

— Ах! По своему пульсу я вижу, что мне еще долго страдать!

В первом часу ночи Мазарини стало еще хуже: в 2 он пошевелился на своей постели и спросил: «Который час?» А на исходе третьего часа ночи Мазарини скончался, прожив 17 месяцами больше Ришелье и пользуясь подобно ему в течение 18 лет неограниченной властью. «Первые числа марта — роковые для Юлиев, — пишет Приоло в своей истории. — Юлий Цезарь был убит в Риме, а кардинал Джулио Мазарини умер в Венсенне в тот же день, только шестнадцатью веками позднее».

Король, проснувшись, кликнул свою кормилицу, которая всегда спала в его комнате, и сделал глазами знак, чтобы она осведомилась о состоянии кардинала. Когда кормилица принесла известие, что кардинал скончался, Луи XIV тотчас же поднялся и, позвав к себе Летелье, Фуке и Лионя, заявил им:

— Господа! Я велел пригласить вас для того, чтобы уведомить о своем решении. Доселе мне было благоугодно предоставлять управление делами ныне покойному кардиналу, но с сегодняшнего дня я намерен управлять ими сам. Вы будете помогать мне вашими советами, когда я вас об этом попрошу!

Отпустив сановников, Луи XIV отправился к королеве-матери, отобедал с ней и уехал в Париж в закрытой карете. Королеву-мать несли в портшезе, а шталмейстер маркиз де Бофор и Ножан-Ботрю шли пешком у дверец и веселили небольшую свиту до самой столицы.

Кардинал оставил несметное богатство: по завещанию оно достигало 50 000 000, и он запретил делать подробную опись своему имуществу, опасаясь, как бы народ не возмутился. Главным наследником кардинала по завещанию назначался Арман-Шарль Лапорт маркиз ла Мейльере герцог Ретельский, Мазарин, который получал все, что останется после уплаты частных завещаний. Громадности этого остального наследник никогда точно не знал по все тому же отсутствию подробной описи, но оно равнялось королевскому и составляло от 35 до 40 000 000.

Все другие родственники кардинала Мазарини получили свою долю в его посмертной щедрости. Племянница, принцесса Конти, получила 200 000 экю; принцесса Моденская, принцесса Вандомская, графиня Суассонская и жена коннетабля Колонны получили такую же сумму; племянник Манчини — герцогство Невер, 900 000 ливров наличными, доходы с Бруажа, половину мебели и все римские владения; маршал Граммон — 100 000 ливров; сестра, г-жа Мартиноцци, — 18 000 ливров пожизненной пенсии.

Прочие частные завещания состояли в следующем; королю — два кабинета разных вещей, в порядок еще не приведенных; королеве матери — алмаз в 1 000 000 ливров; молодой королеве — алмазный букет; герцогу Анжуйскому — 60 марок золотом, обои и 30 изумрудов; дону Луису Гаро — знаменитую картину Тициана «Флора»; графу Фуэнсальдану — большие часы с золотым ящиком; его святейшеству папе Римскому — 600 000 ливров на войну с турками; бедным — 6000 франков. Казне кардинал оставил 18 больших алмазов с тем, чтобы они назывались «мазаринами» — это было средством возвысить свое имя до высоты других имен, данных некоторым алмазам, и действительно, мазарины заняли место подле 5 медичи, 4 валуа, 15 бурбонов, 2 наварров, алмаза Ришелье и алмаза Санси. Увековечить память своего существования было одним из пламенных желаний Мазарини, и кроме 18 алмазов это имя получил герцог Мазарин, так стал называться дворец кардинала, игра в карты, которую он изобрел (le hoc Маzarin), наконец, паштет a la Mazarine.

Внимательный читатель заметил, конечно, что честолюбие и скупость были господствующими страстями кардинала Мазарини. Чтобы удовлетворить свое честолюбие, он предал Францию, чтобы удовлетворить скупость, он ее разорил, а между тем мало какой министр, отечественного или иностранного происхождения, сделал для какой-либо страны то, что Мазарини сделал для своего второго отечества.

Мы говорим, что он изменил Франции. Вот по какому случаю он замышлял свою измену, которая, впрочем, не имела особенных последствий. Послушаем, что рассказывает об этом Бриенн.

«Однажды (1660), когда я был один в кабинете кардинала и писал крайне нужные депеши, по его распоряжению, разным лицам, его преосвященству понадобились некоторые бумаги, находившиеся в одном из ящиков его письменного стола. Самого кардинала удерживала в постели подагра; он позвал меня, вручил ключи и поручил отпереть ящик под № XI, взять связку бумаг под литерой А, перевязанную желтой лентой. Ящики оказались неверно размещены и рядом с № X оказался № IX, который я и отпер; обратив внимание на то, что бумаги под литерой А перевязаны голубой лентой, я сказал об этом кардиналу, который и указал на ошибку. Тогда я отпер нужный ящик и действительно нашел в нем искомое, что и отнес его высокопреосвященству. Между тем, я не смог удержаться, чтобы не прочесть текст на листе в связке А под голубой лентой».

Хотя кардинал в титулах пользовался только заглавными буквами, Бриенн легко прочитал содержание бумаги:

«Акт, по которому испанский король обещал мне не противиться возведению меня в папское достоинство в случае, если я успею представить себя к избранию по смерти Александра VII, и под условием, что заставлю французского короля удовольствоваться городом Авеном вместо Камбре, который должен быть уступлен испанской короне. Акт этот выгоден…»

Смерть не дала Мазарини времени привести в исполнение сей честолюбивый план, поскольку Александр VII, избранный 7 апреля 1655 года, умер 22 мая 1667-го, то есть на шесть лет позже того, кто собирался стать его преемником.

Что до скупости Мазарини, то она вошла в пословицы, и в этом великом пороке его упрекали и друзья, и недруги. Все для него служило предлогом брать деньги, все могло стать поводом к налогам. «Они поют, они заплатят» — стало не только французской поговоркой. Однажды кардиналу сообщили, что в продажу поступила направленная против него ужасная брошюра, и он приказал ее запретить, а поскольку после запрещения цена на брошюру возросла раз в десять, то кардинал велел продавать ее; эта операция доставила ему 1000 пистолей, как он сам рассказывал, довольно посмеиваясь.

Мазарини плутовал в карточной игре, называя это «соблюдать свои интересы»; как кардинал ни был скуп, играл он по очень высоким ставкам, так что выигрыш или проигрыш достигал иногда 50 000 ливров за один вечер. Понятно, что он соответствующим образом переживал и то, и другое.

Если Мазарини приходилось отдавать деньги, то делал он это с крайним неудовольствием, а то и вовсе не отдавал. Зато он бывал очень весел, получая деньги, для чего употреблял способы исключительные. Так же кардинал старался поступать и при приобретении других ценностей. Например, у кардинала Барберини имелась прелестная картина Корреджо с изображением младенца Иисуса на коленях Богородицы, подающего в присутствии св. Себастьяна обручальное кольцо св. Екатерине. Мазарини не решался попросить картину у владельца, который, по всей вероятности, отказал бы, поэтому картину попросила королева, и Барберини не мог отвергнуть ее просьбы. Опасаясь возможных недоразумений с картиной, Мазарини послал в Рим нарочного, разумеется, за счет Барберини; даритель сам представил подарок королеве, которая, желая оказать честь великолепному произведению и дарителю, приказала немедленно повесить картину в своей спальне, однако, как только Барберини уехал, Мазарини забрал картину к себе. После смерти Мазарини, желавший подарить картину вовсе не ему кардинал Барберини при личной встрече с королем напомнил об этом; Луи XIV нашел это справедливым, и картина была возвращена вместе с тремя другими, которые герцог Мазарин отослал королю, говоря, что это — изображения нагих женщин. Этими тремя картинами, оскорблявшими целомудрие супруга Гортензии Манчини, были «Венеры» Тициана и Корреджо, а также та самая работа Антонио Карраччи, с которой кардинал Мазарини никак не мог расстаться.

Этот же самый герцог Мазарин однажды, в припадке все того же целомудрия, бил молотком по всем древним статуям, доставшимся ему от дяди. Король узнал об этом и послал Кольбера узнать о побуждениях к столь замечательному деянию.

— Совесть моя, — заявил герцог.

— Однако, г-н герцог, — удивился Кольбер, — если ваша совесть столь беспокойна, то почему у вас в спальне обои с Марсом и Венерой, которые, по моему мнению, столь же нецеломудренны, как и эти бедные статуи?

— Это потому, что обои, — ответил герцог, — достались мне из дома Лапорта, из которого я происхожу, а так как я не ношу более этого имени, то желаю сохранить хоть что-нибудь на память из дома Лапортов.

Королю эта причина показалась, без сомнения, удовлетворительной, и он оставил герцогу обои из дома Лапорта, но отнял статуи, которые происходили из дома Мазарини.

Возвращаясь к кардиналу Мазарини, скажем, что он умер, проклинаемый многими: его проклинала королева за неблагодарность, его проклинал король за властолюбие и жадность, его проклинал народ, упрекавший кардинала в своем разорении. Эпиграммы, преследовавшие министра при жизни, после его смерти еще более размножились и прощением вовсе не звучали:


К нам Мазарен сюда как Лазарь нищ приехал,

Но к королеве так искусно он подъехал,

Что ею он почти от смерти воскрешен;

И сделался потом богат ужасно он:

В порфиру и виссон он пышно облачался

И как евангельский богач ужасно он скончался.


Или:


Здесь Юлий кардинал под камнем сим лежит:

Пусть кошелек и плащ прохожий сторожит.


Иногда Мазарини оказывалась честь упоминаться вместе с Ришелье:

Преосвященство там второе уж лежит — От третьего благой нас Бог да сохранит!

В общем, даже писать кардиналу эпитафии превратилось в страсть. Поэты, купцы, прочие граждане, каждый придумывал свою. Однако оставим в стороне страсти эпохи и ненависть партий, определим суждение о Мазарини с точки зрения результатов. Он продолжил политику Анри IV, то есть старался унизить Австрийский дом. Для достижения этой цели Мазарини употреблял всевозможные средства; будучи безбожником в политике, материалистом в государственных делах, он не имел ни ненависти, ни любви, ни симпатий, ни антипатий. Кто мог быть полезен, был союзником, кто действовал против, становился врагом. Благо страны Мазарини ставил выше всего, даже противопоставляя королю: Кромвель может помочь ослабить Австрийский дом, Кромвель может дать 6000 солдат, чтобы вернуть Франции Монмеди, Мардик и Сен-Венан — министр вступает с ним в союз. В вознаграждение похититель престола требует изгнания наследников английской короны из Франции, и Мазарини изгоняет их, делая исключение для внучки Анри IV. Кардинал может быть скуп для людей, но никогда — для дела, и если надо отыскать врагов врагам Франции, то золото льется рекой.

В течение всего министерства Мазарини война деятельно продолжалась в Нидерландах, Италии и Каталонии, но в то время как французские полководцы воюют, агенты кардинала энергично ведут переговоры в Амстердаме, Мадриде, Мюнхене и Брюсселе. Важных дел он не поручает никому и лично сам заключает договоры, уславливается, спорит. На остров Фазанов дон Луис Гаро привозит шесть умнейших политиков Испании, — Мазарини является один, борется со всеми, разбирает параграф за параграфом, фразу за фразой, слово за словом договор в 120 статей, три месяца выдерживает 24 заседания среди болотных миазмов и подписывает один из самых выгодных мирных договоров, какие когда-либо подписывала Франция, возвращает мир Европе, нарушенный 50 лет назад и, истощив все телесные и умственные силы, умирает в Париже в то самое время, когда заключенный при его содействии брак ставит Францию на высокое место среди держав и этот брак благословен Господом.

Внутри государства Мазарини продолжает политику Ришелье, то есть заботится о подчинении феодалов, церкви и парламента. И феодализм умирает, когда принц Конде просит голосом Испании прощения; церковь сознается в бессилии, когда оставляет коадъютора в тюрьме, кардинала Реца в изгнании; наконец, парламент признает себя побежденным, когда Луи XIV входит в него со шляпой на голове и плетью в руке, а за юным королем появляется хитрая, насмешливая физиономия того, кого парламент два раза осудил на смерть, за чью голову назначил цену, чью мебель продал с публичного торга, кого он изгнал, поносил, осмеивал и который возвратился во Францию всемогущим, обладающим 50 000 000, проклинаемым народом, королем и своей семьей, но оставляющим народу мир, семье — богатство, а королю — королевство, в котором уже нет оппозиции ни феодальной, ни церковной, ни парламентской!

Спрашивается, откуда исходит эта ненависть, это всеобщее осуждение Мазарини? Почему гений его не признается, способности оспариваются, его намерения осуждаются, а результаты отвергаются? Вся тайна заключается только в одном, а именно в том, что Мазарини был скуп! Рука, держащая скипетр, должна быть широка и открыта, Бог не только милостив, но и щедр!






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх