ГЛАВА XXXIV. 1661

Летелье. — Лионь. — Фуке. — Их характеры. — Кольбер и деньги Мазарини. — Луи XIV в двадцать три года. — Филипп Анжуйский. — Уединение Анны Австрийской. — Образ жизни молодой королевы. — Принцесса Генриетта и молодой Букингем. — Английская вдовствующая королева и ее дочь возвращаются во Францию. — Причины этого возвращения. — Герцог Анжуйский едет к ним навстречу. — Граф де Гиш. — Ревность. — Женитьба герцога Анжуйского. — Он принимает титул герцога Орлеанского. — Портрет его супруги Генриетты. — Обыкновенное распределение дня Луи XIV. — Фрондеры становятся приверженцами двора. — Король влюбляется в Генриетту. — Каким образом хотят скрыть эту любовь. — М-ль де Лавальер. — Она привлекает внимание короля. — Луи XIV как стихотворец. — Данжо — вдвойне секретарь. — Падение Фуке готовится. — Праздник в Bo-Лево. — Путешествие в Нант. — Арест Фуке. — Ненависть к Кольберу.

Мы уже сказали, что после смерти Мазарини Луи XIV объявил о твердом намерении царствовать единолично. Скажем в немногих словах о людях, которых кардинал завещал королю; позднее расскажем и о Кольбере, рекомендованном в особенности.

Мишель Летелье, внук советника палаты питейных сборов, был одним из тех счастливцев, которых природа одарила красотой и умом. Он обладал приятным лицом, выразительными глазами, приятной улыбкой и тем прямым и открытым видом, что сразу располагает людей. Летелье всегда был вежлив и честен, а имея ум быстрый и вкрадчивый, говорил всегда с такой скромностью, что его полагали во всем более сведущим, чем это было на самом деле. Смелый и предприимчивый в государственных делах, твердый в исполнении задуманного и неспособный поддаваться страстям, которые всегда мог обуздать, он был верен в житейских отношениях, много обещал, хотя мало делал, и никогда не пренебрегал своими врагами, как бы ничтожны они ни были, а всегда старался поразить их скрытно. Таков был смиренный отец гордого Лувуа, человек, сказавший Луи XIV насчет канцлера Сегье, пожелавшего стать герцогом Вильмором:

— Государь, все эти высокие титулы нисколько не идут людям нашего звания, и я считаю хорошей политикой жаловать подобное только за военные подвиги.

Гуго Лионь, дофинский дворянин, обладал более высокими качествами, нежели Летелье. Кардинал Мазарини использовал в трудных дипломатических делах изощренный и проницательный ум Лионя, и он приобрел в этом такую славу, что молва о тонкости его политики даже вредила ему, особенно в отношениях с итальянцами, которые не доверяли сами себе, когда надо было вести переговоры с Лионем. Впрочем, он был человеком бескорыстным и на богатство смотрел только как на средство достижения удовольствий и удовлетворение страстей. Игрок и мот, человек настроения, то с наслаждением предающийся лености, то неутомимый в трудах, Лионь пользовался благорасположением знатнейших особ; раб страстей, но не полагающийся ни на кого, кроме самого себя, он сам писал или диктовал свои депеши и вознаграждал живостью ума то, что терял порой от лености — таков был Лионь или, по крайней мере, таким его описывает аббат Шуази, у которого мы заимствовали этот портрет.

Никола Фуке, чье огромное богатство и страшное падение сделали его выдающимся лицом в истории, был деловым человеком. Отважный в финансовых операциях, он умел найти источники богатства в самых бедственных, отчаянных положениях; ученый-правовед, он занимался науками, привлекал умом, был благороден в поступках и легко обманывался — коль скоро он оказывал кому-нибудь услугу, что, впрочем, делал с достоинством, готовностью и обязательностью, то уже полагал этого человека своим другом и полагался на него так, словно дружба эта была испытана временем. Фуке умел слушать и отвечать приятно, так что часто, не развязывая ни своего, ни государственного кошелька, он в качестве министра отпускал людей почти довольными. Живя беспечно, даже полагая себя первым министром, он не терял ни минуты своих удовольствий; он запирался в своем кабинете, и в то время как его восхваляли в качестве великого труженика, тайком выходил в садик, куда являлись одна за другой известнейшие красавицы Парижа, которым он платил золотом. Фуке был щедр и к ученым, оценивая их труды по достоинству, дружил с Расином, Лафонтеном и Мольером. Взяв на себя бремя трудов, заботы об удовольствиях и любовных похождениях молодого короля, Фуке рассчитывал держать его в руках, но, к несчастью для честолюбивого министра, король предпочел распоряжаться этим сам, что и подготовило оглушительное падение Фуке.

Вот три человека, которым через два часа после смерти Мазарини король объявил свою волю. Летелье и Лионь смирились, Фуке улыбнулся.

По приезде в Лувр первым лицом, которое король нашел в своем кабинете, был молодой человек с нахмуренным лицом, с запавшими глазами, с густыми черными бровями, в общем, с несколько отталкивающей наружностью. Этого человека, два часа ожидавшего случая срочно поговорить с королем наедине, звали Жан-Батист Кольбер; ему Мазарини в последние дни своей жизни поручал самые деликатные дела и, умирая, рекомендовал королю. Кольбер пришел сообщить королю, что кардинал Мазарини спрятал в разных местах до 15 000 000 наличными деньгами и так как кардинал ничего о них не говорил в своем завещании, то, надо думать, эти деньги принадлежат казне, совершенно пустой. Луи XIV с изумлением посмотрел на Кольбера.

Он спросил, уверен ли он в том, что говорит. Кольбер представил доказательства, весьма короля обрадовавшие, поскольку ничего для него не было лучше, как открытие подобного клада теперь. Это поставило короля в некоторую независимость от управляющего финансами Фуке и положило начало счастью Кольбера.

5 000 000 нашлось у маршала Фабера в Седане, 2 — в Брейзахе, 5 или 6 — в Венсенне; значительные суммы обнаружились в Лувре после того, как вспомнили, что Бернуэн накануне смерти кардинала исчез куда-то часа на два. Таким образом, Луи XIV вдруг стал богатейшим из христианских королей — в его личной казне имелось до 20 000 000, которым он никому не был обязан отчетом.

Первой заботой короля стало установление правил этикета, поскольку Луи XIV сразу обнаружил то благоговение к своей особе, которое придворные позднее довели до обожания. В свои 23 года Луи действительно был, несмотря на воспитание, быть может, сознательно оставляемое кардиналом без должного внимания, образцом красоты и благородства. Король был несколько выше среднего роста, чего добавлял высокими каблуками; роскошные его волосы развевались как у королей первого или второго поколения; он имел большой нос красивого рисунка, румяные приятные губы, голубые глаза и величественный взгляд; наконец, медленный с ударениями говор сообщал словам его важность не по летам. Все это бросалось в глаза, особенно, когда рядом с королем находился его брат Филипп, герцог Анжуйский. Нрава тихого, даже женственного, с пламенной храбростью, совершенный тип в физическом и нравственном отношениях того изнеженно-рыцарственного дворянства, которое окружало последнего Валуа и ознаменовало его царствование пороками и доблестями, герцог Анжуйский с досадой переносил то превосходство, которое его брат присваивал над всеми окружающими. Все детство принцев протекло в этой борьбе, но Луи XIV уже в детстве обнаруживал ту волю, перед которой брат должен был в конце концов склониться.

То же произошло с Анной Австрийской, столь могущественной в первые годы опеки над сыном. Сначала Мазарини мало-помалу лишил ее той власти, которую она старалась сколько могла удержать. По смерти кардинала она собралась было вернуть себе потерянное влияние, но при первых же проявлениях этих намерений Луи XIV дал ей ясно понять, что выраженное им решение царствовать самому, принято давно и он не допустит никаких ограничений. После этого нового разочарования королева-мать решила удалиться в Валь-де-Грас, где главным ее развлечением стали цветы. Впрочем, королева-мать в это время уже страдала от болезни, которая ее погубила — первые язвы рака показались на груди Анны Австрийской.

Несмотря на красоту молодой королевы, которой король восхитился при первой встрече, он ни одну минуту не был влюблен в свою супругу. Конечно, он обращался с ней со всем уважением как с испанской принцессой и французской королевой, но этого было мало для юного сердца, мечтавшего о таком же юном сердце. Всякого рода собрания не нравились королеве, поскольку она видела своего молодого супруга любезным и услужливым, срывающим — как говорит Бюсси Рабютен — розы с тех кустов, которые окружали ее. Единственным развлечением королевы оставались разговоры о родине с королевой-матерью, испанкой по рождению.

С другой стороны, в Лувре образовался новый двор, который еще более увеличил недовольство королевы. Еще при жизни кардинала был утвержден проект вступления в брак герцога Анжуйского с бедной английской принцессой Генриеттой, оставляемой скупостью Мазарини без дров в Лувре и которую Луи XIV долго держал вдали от себя из презрения к девочкам. Однако девочка выросла и положение ее изменилось — Генриетте исполнилось 17 лет, и она была родной сестрой английского короля Карла II.

Ее мать, английская королева, получив известие, что Карл II вернул отцовский престол, немедленно выехала в Англию. В Лондоне на Генриетту обратил внимание герцог Букингем, сын того самого Букингема, который усыпал жемчугом свой путь к королеве Франции. Собственно, молодой Букингем сначала любил вторую дочь английской королевы, но Генриетта лишила его и того небольшого ума, который он имел прежде. Между тем ее мать получала едва ли не ежедневно от герцога Анжуйского письма с убедительными просьбами вернуться во Францию, поскольку герцог очень торопился заключить брак с Генриеттой, полагая, что это доставит ему более независимое положение и некоторое состояние. Английская королева собралась, уступая этим настояниям, несмотря на плохое время года. Король проводил мать и сестер на один день пути от Лондона, герцог Букингем проследовал далее с прочими придворными, испросив разрешение проводить королеву и Генриетту во Францию.

Первый день плавания был благополучен, но на следующий корабль стал на мель и мог потерпеть крушение. Букингем при виде опасности, угрожающей принцессе, обнаружил перед всеми свою страсть. Впрочем, корабль удалось снять с мели и отвести в ближайшую гавань. В это время Генриетта заболела сильнейшей лихорадкой, что было следствием кори — новая опасность для прекрасной невесты и новые сумасбродства Букингема, поэтому королева-мать по прибытии в Гавр, где предполагалось несколько дней отдыха, отправила герцога в Париж с извещением о визите. Таким образом Анне Австрийской довелось увидеться с сыном того, которого некогда любила.

Получив известие, герцог Анжуйский поспешно выехал навстречу и до самой женитьбы продолжал выказывать своей невесте все должное внимание, которое можно было бы принять за любовь, «если бы, — как говорит г-жа Лафайет, — не было бы всем хорошо известно, что чудный дар воспламенить сердце этого принца не был дан ни одной женщине на свете».

В свите герцога Анжуйского находился его задушевный друг граф де Гиш — самый красивый, изящный, любезный и храбрый из всех придворных вельмож, прекрасные качества которого омрачались тщеславием и надменностью. И первым занятием для Букингема стала ревность к де Гишу, который в это время был уже увлечен г-жой Шале, дочерью герцога Мармутье. Букингем был ревнив так, что это возбудило подозрения герцога Анжуйского, и он обратился к обеим королевам-матерям, которые постарались его успокоить. Герцог Анжуйский, сам по природе весьма ревнивый, несколько успокоился, когда получил обещание, что Букингем, проведя при французском дворе соответствующее приличиям время, возвратится в Англию.

При дворе начались приготовления к свадьбе, которая должна была состояться в марте, а пока король дал брату в качестве свадебного подарка удел покойного герцога Орлеанского, кроме Блуа и Шамбора, поэтому в дальнейшем мы будем называть герцога Анжуйского его королевским высочеством герцогом Орлеанским.

Английская принцесса, сыгравшая в первые годы величия Луи XIV большую роль, окончившуюся страшной катастрофой, во всех отношениях была достойна любви и ревности. Высокого роста и, несмотря на недостатки талии, статная, с нежным цветом лица и небольшими, кроткими глазами, с маленьким, очень правильного рисунка ртом, коралловыми губами, открывавшими два ряда жемчужин, принцесса имела лицо несколько худощавое и продолговатое, с оттенком меланхолии, который мог бы считаться добавлением к прелести, если бы меланхолия тогда была в моде; кроме того, принцесса имела изящный вкус, одевалась и причесывалась наилучшим для нее образом.

Бракосочетание совершилось 31 марта 1661 года в Пале Рояле в присутствии короля, королев Французской и Английской, принцесс Орлеанских и принца Конде. А через несколько дней со всеми возможными изъявлениями горести герцог Букингем оставил Францию.

К этому времени регулярность в распределении дневных занятий короля начала обретать характер этикета. В 8 часов он вставал, хотя ложился почти всегда поздно. Выйдя из спальни королевы, король приходил в свою, где молился, а по окончании одевался, затем занимался государственными делами и в это время один Вильруа имел право войти в кабинет. В 10 его величество отправлялся в Совет, где оставался до полудня; потом слушал обедню, гулял, беседовал с королевами; после обеда король оставался час или два в семейном кругу, потом возвращался к занятиям с тем или другим министром, давал аудиенции и принимал прошения, ответы на которые давались в назначенные дни. Вечер король проводил снова в домашнем кругу, где присутствовали принцессы со своими статс-дамами, или на театральных представлениях.

В конце апреля двор переехал в Фонтенбло, где принц Конде и герцог де Бофор продолжали демонстрировать свое примерное поведение. Принц Конде занимал после его королевского высочества первое место при дворе и король выказывал к нему большое уважение. Со своей стороны принц при всяком случае доказывал, что сделался не только преданнейшим, но и покорнейшим слугой короля, и поскольку вся компания частенько каталась по каналу в богатом, украшенном золотой резьбой боте, то принц брал на себя честь управлять судном и исполнял это с удивительной ловкостью.

Герцог де Бофор, глава недовольных и фрондеров, пресловутый «Базарный король», народный бог, который столько раз мановением руки сотрясал столицу, подобно гиганту, потрясающему недрами земли, теперь усердно следовал за королем повсюду, а когда принц Конде во время стола прислуживал их величествам, де Бофор, помогая ему, принимал из его рук блюда и тарелки.

Целый месяц прошел в празднествах, в прогулках, в балах и спектаклях, как вдруг это доброе согласие, которое по выражению одного из современных авторов, напоминало о золотом веке, расстроилось ревнивыми подозрениями молодой королевы. В один прекрасный день она бросилась в ноги Анне Австрийской, говоря с глубоким отчаянием, что король влюблен в ее королевское высочество. На такое же жаловался брат короля, но теперь дело было сложнее, поскольку Луи XIV — не Букингем и услать его за Ла-Манш было невозможно. Действительно, французский двор, всегда славившийся щегольством и волокитством, превзошел себя в этом со времени прибытия супруги его высочества. Король, как заметили молодая королева и герцог Орлеанский, чрезвычайно старался угодить Генриетте. Ее высочество и маленький ее двор, состоявший из фрейлин Креки, Шатийон, Тонней-Шарант, де ла Тремуйль и Лафайет, частенько прогуливались, что, по-видимому, делали для себя, и король своим участием в этих прогулках, казалось, желал не столько себе, сколько им доставить удовольствие. Например, в жаркое время герцогиня Орлеанская каждый день ездила купаться; по причине жары она отправлялась в карете, а возвращалась верхом в сопровождении всех своих дам, щегольски одетых, в сопровождении короля и придворной молодежи, а после ужина все садились в коляски и в сопровождении музыки прогуливались ночью по берегу.

Фуке ломал голову над вопросом, откуда король берет деньги на свои расходы и все ждал, когда Луи XIV обратится к его кассе, после чего министр взял бы над ним власть. Но король владел миллионами Мазарини и на них тешил в Фонтенбло супругу своего брата. Жалоба, сделанная с двух сторон, обеспокоила Анну Австрийскую, тем более, что она уже знала о любви короля к ее высочеству и королева-мать обещала поговорить об этом с принцессой. Но Генриетта, почувствовавшая освобождение от продолжительной и строгой опеки своей матери, вовсе не хотела опеки со стороны свекрови и не приняла ее советов, а, зная ненависть королевы и королевы-матери к графине Суассонской, за которой король некогда ухаживал, свела с ней дружбу и вскоре сделала ее своей наперсницей.

Разумеется, дела приняли неблагоприятный оборот, а оскорбительные намеки отравляли существование; неприязнь между королевой-матерью и принцессой Генриеттой день ото дня усиливалась и холодность мало-помалу вкрадывалась в отношения между королем и братом. Все это кончилось самым соблазнительным разрывом, когда королю и принцессе пришла мысль, поданная, как полагают, графиней Суассонской, прикрыть раздражающую любовь другой, которую можно было бы допустить; королю предложили для прикрытия преступной страсти представиться влюбленным в м-ль де Лавальер, камер-юнгфершу ее высочества, молодую особу, не заслуживавшую, впрочем, особого внимания.

Луиза Франсуаза ла Бом ле Блан де Лавальер, дочь маркиза, родилась в Туре 6 августа 1644 года и в это время ей не было полных 17 лет. Блондинка с карими, выразительными глазами, с лицом, имевшим следы оспы, она не имела ни красивой груди, ни красивых плеч; руки у нее были тонки и некрасивы и она слегка прихрамывала после вывиха, случившегося на седьмом году и плохо выправленного. Впрочем, Луиза отличалась добротой и чистосердечием. При дворе у нее не было обожателей, кроме молодого де Гиша, который, однако, ни в чем не преуспел. Говорили также о виконте де Бражелоне, но и самые злые языки полагали эту любовь вполне детской. Такова была особа, которую предлагали заклать в жертву не то чтобы приличиям, но чувствам короля, королевы, его высочества и принцессы. Однако никто не знал того, что эта девушка, которую Луи XIV никогда не замечал, с давнего времени питала к королю тайную любовь, любовь, которая сделала ее нечувствительной к искательствам молодых придворных и даже блистательного графа де Гиша.

Скажем еще несколько слов об этой бедной Луизе де Лавальер, единственной, которая любила короля, как говорит г-жа Моттвиль, «для него самого». Г-жа Лавальер, ее мать, вышла вторым браком за Сен-Реми, метрдотеля Гастона Орлеанского, исследовавшего однажды фармакологические свойства своего жезла. М-ль де Лавальер, не занимая никакой должности при дворе Гастона в Блуа, жила в нем. Здесь-то она и подружилась с м-ль де Моитале, которая затем сыграла большую роль в ее печальной судьбе. Однажды разнесся слух, что король, отправляясь встречать инфантину, заедет в Блуа, и понятно, проезд его стал событием для роя девушек, весьма скучавших при дворе герцога Орлеанского. Сколько из этикета, столько же из кокетства, молоденькие провинциалки нарядились в лучшие платья, и какова же была их досада, когда устаревший покрой и вышедшие из моды ткани возбудили насмешки разодетых надменных парижанок из свиты короля! Не смеялись лишь над м-ль де Лавальер, поскольку на ней было надето простое белое платье, зато она осталась попросту незамеченной. Однако молодой, красивый и богато одетый король произвел на Луизу впечатление и светлое воспоминание о нем осталось в ее памяти.

Вскоре после этого герцог Орлеанский умер, а герцогиня объявила, что намерена оставить Блуа и переехать в Версаль. Сен-Реми лишился места, а Луиза потеряла своих подруг и надежду на будущие милости герцогини. Известно, что ничтожные обстоятельства оказывают порой решающее влияние на жизнь — отчаяние девушки было замечено г-жой Шуази и она обратилась к ней:

— Что такое, моя милая? Неужели вам так скучно оставаться в Блуа? Луиза не в силах была ответить, и г-жа Шуази, пожав ей руку, сказала:

— Ну, не стыдитесь высказать свои желания, дитя мое. Сочли бы вы за счастье ехать вслед за своей подругой Монтале и поступить вместе с ней ко двору принцессы Генриетты, который теперь создается?

— Ах, сударыня! — вскричала Луиза. — Это было бы для меня величайшим счастьем!

— В таком случае, — пообещала г-жа Шуази, — будьте спокойны! Штат дома принцессы еще не заполнен, и я поговорю о вас.

Де Лавальер очень обрадовалась обещанию, но когда прошло две недели после отъезда г-жи Шуази, а потом еще две, она решила, что о ней забыли, как вдруг пришло известие, что просьба де Лавальер принята и молодой фрейлине дается восемь дней сроку для вступления в должность.

Луиза приехала в Париж спустя несколько дней после бракосочетания принцессы Генриетты, а так как она не блистала ни внешностью, ни именем, ни состоянием, ее присоединение ко двору произвело мало действия, за исключением графа де Гиша, который отобрал свое сердце у м-ль Шале и предложил м-ль де Лавальер. Однако, как мы уже говорили, она думала о короле.

Судьба уступила тайному желанию Луизы, и выбор принцессы Генриетты пал на нее. Как велика была радость девушки, когда она увидела внимание короля! С другой стороны, в этом юном, совершенно невинном сердце, неиспорченном уме было столько очарования, прелести и простоты, что притворная любовь короля перешла сначала в нежное сочувствие, а затем и в истинную любовь. Двое потеряли много от этой любви, которая вскоре перестала быть тайной — граф де Гиш и ее королевское высочество. Они скоро поняли друг друга, и между графом и принцессой родилась страсть, которая продолжалась всю их жизнь.

Возвратимся к королю. Чувство, которое он питал к м-ль де Лавальер, стало настоящим, и Луи XIV рядом с Луизой был почтительнее, чем с королевой. Так, во время грозы, король, укрывшись вместе с Луизой под деревом, почти два часа, пока продолжалось ненастье, стоял со шляпой в руке. Особенные подозрения в отношении этой любви возбуждало то, что король соблюдал предосторожности — он, например, перестал видеться с Луизой во время дневных прогулок герцогини и только во время вечерних подходил к ее коляске.

Чтобы выразить вполне свои чувства король начал писать стихи; стихи Карла IX остаются до сих пор образцами прелести и вкуса, и мы предоставляем читателю судить о творчестве Луи XIV.

В одно прекрасное утро возлюбленная короля получила букет со следующим мадригалом:


Allez voir eel objet si charmant et si doux,

AHez, petites fleurs, mourir pour cotte belle;

Mille amante voudraient bien en faire autant pour elle,

Qui n'en auront jamais le plaisir comme yous.


To есть:


Цветочки милые, к красавице идите

И на груди ее вы сладостно умрите;

Как многие из нас пожертвовали ей,

Когда б могли, как вы, всей жизнию своей.


Эти первые пробы понравились Луи XIV. При своем могуществе он, видимо, решил, что стоит захотеть, он станет поэтом, и за первым мадригалом последовали другие. А уже на второй он получил ответ на том же языке поэзии:


Je lessens un plaisir extreme

De penser a vous nuit et jour;

Je vis plus en vous, qu'en moi-meme,

Mon seul soin est de vous faire ma cour;

Les plaisirs, sans ce que Ion aime,

Sont autant de larcins, que Ion fait a l'amour.


To есть:


Мое верховное блаженство составляет

И день и ночь о вас единственно мечтать;

Живу я не собой, меня одушевляет

Одна забота — вам отраду доставлять;

Те удовольствия, которые вкушают

Без друга, у любви покражу составляют.


Трудно сказать, чем бы закончилась эта поэтическая переписка, если бы не одно довольно любопытное обстоятельство. Луи XIV находил свои стихи превосходными и, по всей вероятности, м-ль де Лавальер была с ним одного мнения, но для самолюбия поэта этого было недостаточно. Однажды утром, сочинив новый мадригал, король остановил маршала Граммона и, уведя его к окну, сказал:

— Маршал! Я хочу показать вам стихи.

— Стихи? — очень удивился маршал. — Мне?

— Да, вам. Я желаю знать ваше мнение.

— Извольте, государь, — и маршал нахмурился, поскольку не слишком любил поэзию.

Король или действительно не заметил настроения Граммона, или притворился, и прочитал следующее:


Qui les saura, mes secretes amours?..

Je me ris des soup ?ons, je me ris des discours.

Quoique Ion parle, et que Ion cause,

Nul ne saura mes secretes amours,

Que celle qui les cause.


To есть:


Никто моей любви таинственной не знает;

Догадки же меня смешат и потешают;

Кто что ни говорит и кто что ни болтает,

Никто моей любви таинственной не знает;

Одна лишь знает та, кто мне ее внушает.


— Ба! — выразил свое отношение маршал Граммон. — Однако кто мог написать подобные стихи?

— Так вы, маршал, находите, что они нехороши? — Автор заволновался еще больше.

— Очень нехороши, ваше величество! — отрезал по-военному Граммон.

— Ну, маршал, — засмеялся Луи XIV, — стихи эти сочинил я, но будьте спокойны, ваша откровенность меня вылечила. Других стихов я уже не напишу!

Маршал, смущенный, ушел. Король сдержал слово, но принялся за прозу, что является делом также нелегким. Поэтому, когда однажды ему срочно понадобилось написать Луизе и одновременно идти на Совет, он поручил г-ну Данжо написать вместо себя. По окончании Совета новый секретарь представил написанное им, и король признал, что сам не написал бы лучше. С этого дня Данжо служил королю секретарем в переписке с м-ль де Лавальер, и, пользуясь этим, мог теперь направлять к возлюбленной по два — три письма в день. Бедная Луиза стала затрудняться с ответами, но, к счастью, ей вдруг пришла светлая мысль поручить тому же г-ну Данжо писать королю вместо себя. Данжо согласился и на это, так что писал и отвечал самому себе, что продолжалось целый год, пока, наконец, Луиза в минуту откровенности, не призналась королю, что нежные письма, которые он приписывает ее сердцу и уму, написаны г-ном Данжо. Король расхохотался и в свою очередь признался, что его страстные послания принадлежат тому же автору. Луи XIV по достоинству оценил талант и скромность Данжо, столь редкую при дворе, и сочинитель составил себе счастье.

В то время, когда фаворитка возвышалась наперекор всему и притом более своей любовью, нежели любовью короля, назревала великая катастрофа — падение Никола Фуке, о котором кардинал, рекомендуя его королю, будто бы одновременно и предостерегал. Никто не может достоверно сказать, давал ли такие советы королю Мазарини, но очевидно, что Фуке сам подготовил свое падение.

Если мы хорошо обрисовали характер этого министра финансов, то читатель должен знать, сколько гордости, тщеславия и деспотизма было в Фуке, который надеялся деньгами подчинить себе короля, подобно тому, как он привлекал к себе этим средством писателей и женщин. Разнесся слух, что будто бы Фуке был также влюблен, а может быть и теперь, в м-ль де Лавальер и что после того, как король стал оказывать ей внимание, он вместо того, чтобы отступиться, как того требовало если не почтение, то благоразумие, предлагал ей через г-жу Дюплесси Бельевр 20 000 пистолей за любовную связь. Когда слух дошел до самого короля, он решил узнать истину от м-ль де Лавальер, которая уверяла, что это все не правда. Однако тяжелое чувство осталось в душе короля. Впрочем, не один король имел причины быть недовольным Фуке; к их числу относил себя и г-н Лег, который заключил тайный брак со старой нашей знакомой г-жой де Шеврез. Он убедил свою жену наговорить как можно более королеве-матери, и та пригласила Анну Австрийскую к себе в Дампьер, где присутствовали также Летелье и Кольбер. Было условлено, что Анна Австрийская выяснит мнение своего сына относительно министра финансов.

С некоторого времени король отказывал матери почти во всем, о чем она просила, и принял ее довольно сурово, когда она явилась к нему с увещаниями насчет любви к принцессе Генриетте, супруге его брата. Уступая своим собственным настроениям, Луи XIV был рад уступить королеве-матери, и они решили арестовать министра, для чего назначалась поездка в Нант, где предполагалось произвести арест и одновременно намечалось овладеть замком Бель-Иль, который, как говорили, министр недавно купил и сильно укрепил.

Между тем Фуке, посмеиваясь над скудными фонтенблоскими увеселениями, решил показать Луи XIV пример роскошной жизни, и пригласил двор в замок Ле-Во, который стоил 15 000 000. 17 августа 1661 года король прибыл в замок в сопровождении отряда мушкетеров под командой д'Артаньяна; присутствовали знатнейшие лица Франции и государственные сановники. Этот праздник, в продолжение которого предполагалось поставить пролог «Пелиссона» и комедию Мольера, был описан Лафонтеном и воспет Бенсерадом. Надо сказать, что Фуке ранее Луи XIV открыл публике талант Лафонтена и Мольера.

Король был встречен у ворот замка гордым его владельцем и в одно мгновение великолепные аллеи, лужайки, лестницы заполнились кавалерами и дамами высшего общества. На великолепной сцене залитых солнцем деревьев, каскадов, цветов, среди любовных сцен между женщинами в роскошных платьях и кавалерами, одетыми не менее роскошно, шутливых разговоров, клятв и сумасбродств великая ненависть замышляла великое мщение.

Если бы падение Фуке не было уже решено, оно было бы решено в замке Ле-Во. Тот, кто избрал своим девизом «Nee pluribus impar», не мог вынести, чтобы кто-то так блистал — никто во всем королевстве не должен никогда сравняться с королем в роскоши, славе и любви! Но никто из присутствующих не мог проникнуть в сердце короля, уже вынесшего приговор подданному, который принимал своего монарха так, как тот не смог бы принять своего подданного.

В замке было множество фонтанов, поскольку Фуке купил и срыл пять деревень, чтобы провести воду за пять лье в свои мраморные водоемы. Эти чудеса, изобретенные в Италии, были почти неизвестны тогда во Франции, где знали только отдельные гидравлические опыты, сделанные Анри IV. Гости переходили от удивления к изумлению, от изумления к восторгу, а ненависть короля усиливалась.

Наконец, наступил вечер, и при появлении на небе первой звезды раздался звон колокола, после чего все фонтаны затихли, а с ними дельфины, божества, нимфы, животные и чудовища, созданные воображением, прекратили свое шумное и влажное дыхание. Последние капли водометов, падая, возмущали в последний раз поверхность прудов и малу-помалу все пришло в спокойствие, которое должно было продолжиться, по воле короля, вечно.

Однако, очарование следовало за очарованием, столы опускались с потолков, раздавалась неизвестно откуда музыка, а десерт явился в виде движущейся горы конфет, которая сама собой остановилась среди пирующих.

Во время обеда Луи XIV разговорился с Мольером о содержании комедии «Les Facheux», и автор пересказал ее сюжет. После обеда Луи XIV позвал Мольера и велел ему спрятаться, а потом пригласил де Сойекура, самого искусного охотника, первого при дворе шута и краснобая. Король поговорил с ним минут десять и отпустил, после чего появился Мольер со словами: «Государь, я понял».

Луи XIV в сопровождении Фуке отправился осматривать комнаты замка. Ничего подобного он еще не видел: картины гениального живописца, которого король не знал, великолепную архитектуру, сочиненную неизвестным, прекрасные сады, устроенные кем-то. Министр старался обратить внимание короля на все, полагая поразить его воображение, но возбуждал при этом более зависть.

— Как зовут вашего архитектора? — спросил король. — Лево, — ваше величество. — А вашего живописца? — Лебрен. — А вашего садовника? — Ленотр, ваше величество.

Луи XIV твердо запомнил эти три имени и пошел далее, уже думая о будущем Версале. Идя по галерее, король поднял голову и увидел герб Фуке, изображенный на всех четырех углах и поражавший его не раз наглостью — векша с девизом «Куда я не заберусь?» Король призвал д’Артаньяна, но об этом узнали королева и м-ль де Лавальер, сообразившие, что сейчас последует арест гостеприимного хозяина. Они немедленно пошли к Луи XIV и, живо изобразив неприличие неблагодарности, уговорили его подождать еще несколько дней.

Двор собрался в театре, устроенном в конце аллеи, усаженной прекрасными елями. Король остался очень доволен комедией, особенно тем восхищением, которое вызвала у всех сцена с охотником, тем более, что уже разнесся слух, что сам король придумал сцену и показал автору образец. После представления был блистательный фейерверк и начался бал, на котором король протанцевал несколько туров куранты с де Лавальер, еще более прелестной от мысли, что не допустила короля, своего обожателя, совершить низкий поступок.

В три часа утра начался разъезд гостей. Фуке провожал Луи XIV до самых ворот.

— Милостивый государь! — сказал король, расставаясь с хозяином. — Теперь я не осмелюсь уже принимать вас

У себя, поскольку мои помещения покажутся вам слишком бедными!

Чтобы арестовать Фуке показалось необходимым отнять у него должность генерал-прокурора парламента. Междоусобные войны, в течение которых парламент неоднократно потрясал трон, только что кончились; заставить комиссаров обвинить без очевидных оснований одного из главных чиновников, значило оскорбить парламент; поручить самому парламенту преследовать Фуке значило лишить себя в какой-то степени удовольствия мести, и Луи XIV применил хитрость. Он обходился с Фуке так же хорошо, как и прежде, и как приходило время представления к ордену Св. Духа, он, в присутствии своего министра финансов, повторял много раз, что не делает кавалерами этого ордена ни одного из приказных людей, ни даже канцлера Франции, ни президента парижского парламента и ни одного из статс-секретарей. В общем, Луи XIV заговорил с гордостью, и Фуке, ослепленный перспективой стать кавалером ордена Св. Духа, продал свою должность де Гарлею. После этого только и говорили, что о путешествии в Нант, которое король всячески старался ускорить.

Через 12 дней после праздника в замке Ле-Во, то есть 29 августа, король выехал из Фонтенбло. Ничто не намекало на настоящую цель путешествия, которое совершалось с каким-то даже подъемом и о котором, по повелению короля, его камергер герцог де Сент-Эньян послал обеим королевам донесение в стихах.

За несколько дней до отъезда король приказал статс-секретарю Бриенну взять в Орлеане судно и плыть вниз по Луаре в Нант, где находились государственные чины, чтобы прибыть туда до него. Накануне Бриенн виделся с Фуке, который пережил трехдневную лихорадку и выздоравливал. Бедный министр уже начинал догадываться о своей участи и обратился к статс-секретарю:

— Зачем король едет в Нант? Не известно ли это вам, г-н Бриенн?

— Да нет, — ответил Бриенн.

— И ваш отец ничего не говорил вам?

— Нет, ничего.

— А не для того ли, чтобы овладеть Бель-Илем?

— На вашем месте я бы этого опасался, полагая такое предположение основательным, — согласился Бриенн.

— Маркиз Креки, — продолжал Фуке, — говорит мне то же, что и вы, и г-жа Дюплесси-Бельевр подтверждает… Я нахожусь в большом затруднении и не знаю, на что решиться… Нант! Бель-Иль! Нант, Бель-Иль!..

Повторив эти названия несколько раз, Фуке продолжил:

— А не убежать ли мне? Но, может быть, они очень обрадуются, если я это сделаю? Не скрыться ли мне? Однако это нелегко, поскольку какой государь, какое государство, кроме, разве, Венецианской республики, осмелится принять меня под свое покровительство. Вы видите, любезный Бриенн, мое затруднительное положение? Скажите мне или напишите мне все, что услышите о моей участи… И, пожалуйста, сохраните мой секрет!

С этими словами Фуке со слезами на глазах поцеловал Бриенна. Бриенн уехал в Орлеан, где сел на барку вместе с Парисом, секретарем казначея запасной казны Жанена и своим секретарем Аристом. Когда они подъезжали к Ин-гранду, Фуке вместе со своим другом де Лионем обогнали их на большом многовесельном судне. Минуту спустя появилось другое судно, плывшее также с большой скоростью — на нем находились Летелье и Кольбер. Тогда секретарь Бриенна, указывая на два, словно соревновавшиеся корабля, сказал:

— Вы видите эти два судна? Одно из них непременно потерпит крушение у Нанта!

Все три корабля прибыли в Нант в тот же вечер, опередив короля только на день. Король приехал в Нант на почтовых в сопровождении принца Конде, Сент-Эньяна, герцога Жевра, начальника конвоя, Пюйгилема, будущего герцога де Лозена, начинавшего входить в милость государя, и маршала Вильруа. Д'Артаньян с отрядом мушкетеров и главный начальник телохранителей де Шавиньи со своей командой уже ожидали прибытия государя.

Его величество подъехал к Нантскому замку и встретил Бриенна. Король оперся на руку секретаря и начал подниматься вверх по лестнице.

— Я вами доволен, Бриенн, — сказал он, — вы не дремали. А Летелье приехал?

— Да, ваше величество, — ответил Бриенн, — министр финансов тоже. Они обогнали меня у Ингранда. Мы прибыли сюда вчера довольно поздно.

— Очень хорошо! — подытожил Луи XIV. — Скажите Бушера, чтобы он явился ко мне.

Бушера был управителем его величества в Бретани. Луи XIV долго говорил что-то на ухо управителю, а потом обратился к Бриенну:

— Пойдите и узнайте о здоровье Фуке и сообщите мне, как он чувствует себя после дороги.

— Государь! — сказал Бриенн. — Завтра, если я не ошибаюсь, день его лихорадочного припадка.

— Да, я знаю это, — холодно заметил король, — поэтому-то и хочу поговорить с ним сегодня.

Бриенн вышел и встретил на полдороги Фуке. Он передал слова короля.

— Хорошо, — сказал Фуке, — вы видите, что я и без того шел к его величеству.

На другой день король снова послал Бриенна к министру. В день лихорадочного приступа Фуке лежал в постели, опершись спиной на груду подушек, покрытых зеленым дама, и дрожал от болезни, но, казалось, был совершенно спокоен.

— Ну, — весело обратился он к посланнику, — что скажете, любезный Бриенн?

— Я пришел, как и вчера, от его величества, — сказал Бриенн, — узнать о вашем здоровье.

— Если бы не лихорадка, — посетовал больной, — я чувствовал бы себя очень хорошо. Я спокоен духом и завтра надеюсь быть вне всякого сомнения. Скажите, что говорят в замке и при дворе?

Бриенн пристально посмотрел на Фуке и ответил:

— Говорят, что вас собираются арестовать.

— Не верьте, любезный Бриенн, — возразил министр, — не верьте! Хотят арестовать Кольбера, а не меня!

— Уверены ли вы в этом?

— Как нельзя более, — заявил Фуке, — я сам давал приказание отвезти его в замок Анжер, а Пелиссон уже заплатил работникам за приведение этой тюрьмы в состояние, безопасное в смысле нападения.

— Желаю, чтобы вы не обманулись, — закончил Бриенн.

Вечером Бриенн опять пришел к министру от имени короля. Фуке чувствовал себя лучше и по-прежнему был спокоен. По возвращении секретаря Луи XIV долго расспрашивал его о здоровье министра. «Но по всем этим расспросам, — пишет Бриенн, — я видел, что министру конец, тем более что король больше не называл его г-ном Фуке, а только Фуке».

Наконец король сказал Бриенну:

— Идите и отдохните, а завтра в 6 утра вам надобно быть у Фуке и привести его ко мне, поскольку я собираюсь на охоту.

На другой день, в 6 утра Бриенн явился к министру, но тот, предупрежденный о желании короля с ним поговорить, был уже в замке. Все было готово для ареста, и король, зная, что у министра при дворе много друзей, в том числе, начальник королевского конвоя герцог Жевр, поручил арест д’Артаньяну, человеку исполнительному, чуждому всяких интриг, который служил в мушкетерах 33 года и знал лишь исполнение долга. Расставшись с королем, Фуке пошел по коридору, где встретил герцога ла Фейяда, относившегося к числу его друзей. Герцог тихо сказал:

— Берегитесь! Относительно вас отдан соответствующий приказ

На сей раз Фуке принял совет без возражений — как ни был скрытен король, он показался ему странным, несколько встревоженным, и поэтому Фуке, выйдя во двор, вместо того, чтобы сесть в свою карету, сел в карету одного из своих друзей с намерением бежать. Однако д’Артаньян, не спускавший глаз с кареты министра, быстро понял, в чем дело, и поехал за другой, которая уже поворотила на боковую улицу. Догнав ее, д’Артаньян арестовал Фуке и пересадил в карету с железными решетками, заблаговременно приготовленную.

Фуке привезли в один дом, где обыскали и подали бульон. При аресте министр воскликнул: «Сен-Манде! Ах, Сен-Манде!» Действительно, в его доме в Сен-Манде нашли бумаги, в которых заключались главные улики.

Когда Бриенн вернулся, он увидел Фуке у ворот замка в арестантской карете, окруженной мушкетерами. Войдя в переднюю, секретарь нашел в ней герцога Жевра, предавшегося отчаянию и не из-за того, что арестовали его друга, но из-за того, что не ему поручили арест.

— Ах! — восклицал он. — Король обесчестил меня! По его повелению я арестовал бы и отца своего, а лучшего друга тем более! Неужели король сомневался в моей верности? В таком случае пусть велит отрубить мне голову!

В кабинете короля бледного и расстроенного Лионя утешал сам Луи XIV:

— Послушайте, Лионь, — говорил он. — Фуке виновен лично. Вы были его другом, я это знаю, но я доволен вашей службой. Бриенн, продолжайте по-прежнему принимать от г-на Лионя мои тайные приказания! Наше неблаговоление к Фуке не имеет к нему никакого отношения!

В тот же день Фуке был перевезен в ту самую тюрьму, которую он приготовил для Кольбера, а Луи XIV уехал в Фонтенбло. Охота короля закончилась.

По возвращении короля де Лавальер в восторге, что она вновь его видит, отдалась, и это было последнее сопротивление, которое Луи XIV преодолел в своем королевстве. Арест Фуке воспринимался всеми как дело важное, но это было еще важнее, чем выглядело. Это было не только обнаружением скрытой ненависти короля, не только изъятием огромных богатств, не только арестом видного человека, долженствующего умереть в неизвестности в какой-нибудь мрачной тюрьме — нет! Это было борьбой королевской власти с властью административной, это было более, чем падение министра, это было падением прежней системы министериализма. Арест и процесс Фуке всем известны. Что ни говорила бы угрюмая и брюзгливая опытность, но тот, кто сеет благодеяния, не всегда пожинает неблагодарность. Фуке имел много друзей и некоторые, конечно, его оставили, но были и верные, а к чести наук нужно сказать, что Севинье, Мольер и Лафонтен были в числе последних. Мало того, приверженцы Фуке не ограничились лишь тем, что превозносили его в похвалах, они нападали и на его врагов. Не смея злословить по поводу короля, они принялись за Кольбера. Гербом Кольбера был уж, Фуке — векша; такие иероглифические гербы подарил им случай. Некто изобрел ящики с сюрпризом — из-под второго дна выскакивал уж и жалил до смерти векшу; эти ящики быстро вошли в моду и обогатили изобретателя. Поскольку Фуке имел друзей преимущественно среди ученых людей, то именно они нападали на Кольбера с наибольшим ожесточением, усугубляемым тем, что этот деятель был любимцем Мазарини.

Впоследствии в гербе Кольбера было сделано небольшое изменение: уж выползает из освещаемого солнцем болота и девиз — «Из солнца и грязи».






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх