ГЛАВА XXXVI. 1667 — 1669

Последствия смерти Анны Австрийской. — Охлаждение короля к Лавальер. — Появление г-жи де Монтеспан. — Принцесса Монако. — Характер новой любовницы. — Приготовления к войне. — Фландрская кампания. — Строгость Луи XIV. — Любовь старшей дочери Гастона Орлеанского к Лозену. — Портрет Лозена. — Его происхождение. — Причины быстрого его возвышения. — Его заключают в Бастилию. — Его грубость. — Король соглашается на его женитьбу. — Причины, побудившие короля дать свое согласие. — Последние годы герцога де Бофора.

Смерть королевы-матери не произвела заметных перемен в общественных делах, в которые она давно уже не вмешивалась, но оставила после себя какую-то пустоту при французском дворе. Анна Австрийская знала при дворе всех, происхождение каждого и его заслуги. Будучи горда как принцесса Австрийского дома, вежлива как француженка, строга в этикете как испанка она держала каждого на приличествующем расстоянии, и Луи XIV, лишившись ее, весьма сожалел о правилах этикета, которые Анна Австрийская умела обратить в обязанности, и которые Луи XIV собирался обратить в закон.

Де Лавальер все еще была любимой султаншей, однако, приобретя права на Луи XIV как мать его детей, она много потеряла как любовница. Свежесть ее лица, едва ли не главная ее прелесть, несколько увяла, и при дворе заметили, что король начинает уже охладевать к ней и готов перенести свою любовь на другой предмет. Время было благоприятным для искательниц, и одна из прелестниц двора этим воспользовалась. То была г-жа де Монтеспан. Правда, одна женщина из имевших такие намерения, уже достигла того, что Луи XIV стал если не непостоянным, то неверным любовником. Женщиной этой была принцесса Монако, дочь графа Граммона, то есть сестра графа де Гиша. Но эта страсть продолжалась не долее возбужденного и удовлетворенного желания. Не так случилось с г-жой де Монтеспан — потому ли, что она оказалась хитрее, или потому, что она обладала большей прелестью.

Франсуаза-Антенаис Рошшуар де Мортемар маркиза де Монтеспан, с которой мы уже встречались на празднествах в Фонтенбло под именем м-ль Тонней-Шарант, родилась в 1641 году и в 1663-м вышла замуж за Анри-Луи Пардель-ана де Гондрена маркиза де Монтеспан, происходившего из знаменитой фамилии Гаскони, древность которой, впрочем, не могла равняться с древностью фамилии Мортемар. По ходатайству его высочества маркиз устроил жене место статс-дамы при королеве, и ее удивительная красота, как и ум, наследственные в фамилии Мортемаров, произвели при дворе величайшее впечатление. Многие постарались завести с ней дружбу, но она держалась от всех в стороне, и маркиз ла Фар в своих записках причисляет себя к тем, кого прекрасные глаза маркизы де Монтеспан сделали навек несчастными. Король поначалу не обращал на нее внимания, однако где-то в это время маркиза написала своему мужу, что Луи XIV ей симпатизирует, и поэтому имеет смысл увезти ее в провинцию. Маркизу опасность не показалась очевидной и он не исполнил предложения жены. Между тем, г-жа де Монтеспан сумела расположить к себе королеву, сказав в ее присутствии о м-ль де Лавальер:

— Если бы со мной случилось то, что случилось с ней, то я бы скрылась на всю жизнь в монастырь.

В то же самое время маркиза подружилась с де Лавальер и, вкравшись ей в доверие, сопровождала ее повсюду. В «Балете муз» Бенсерада она представила пастушку и декламировала стихи, выражавшие любовь розы к солнцу. Тогда-то король и обратил внимание на маркизу де Монтеспан.

Маркиза, как мы сказали, была очень умна, во всяком случае неплохой судья в этом г-жа де Севинье говорит, что «она обладала большим и острым умом». Король, казалось, с удовольствием встречался у Лавальер с этой красивой и умной женщиной, и бедная герцогиня, чувствовавшая, что любовь короля охлаждается и не видевшаяся с ним так часто, как это бывало прежде, надеялась, что подруга поможет снова привлечь короля в ее общество. Однако случилось то, что многие предвидели, что любовь короля с кроткой, робкой, искренне преданной перейдет на женщину умную и хитрую.

В это время делались приготовления к войне. Желавший ее Луи XIV имел предлогом права королевы на Брабант, Верхний Гельдерх, Люксембург, Монс, Антверпен, Камбре, Мехельн, Лимбург, Намгор и Франш-Конте. Власти Брабантской общины объявили, что владения отца могут наследовать дети от первого брака, его пережившие, но не дети от второго брака, поэтому Мария-Терезия, родившаяся от первого брака Филиппа IV с Елизаветой Французской, претендовала на эти провинции.

Правда, Мария-Терезия отказалась от них по брачному договору, но, с другой стороны, по этому же договору ей в приданое полагалось 500 000 экю золотом, которые не были выплачены, и Луи XIV, основываясь на этом, хотел восстановить справедливость, как он ее понимал.

В качестве союзников привлекли Португалию, естественного врага Испании, и Соединенные провинции Голландии, которые с беспокойством смотрели на близкое соседство довольно изуверской католической державы.

Французский флот, который в то время, когда герцог де Бофор проводил Жижерийскую экспедицию, едва мог выставить 16 третьеразрядных кораблей, имел теперь в гаванях Бреста и Рошфора 26 больших кораблей, 6 легких фрегатов, 6 брандеров и 2 тартаны.

Только Королевская гвардия насчитывала до 5400 человек; кроме того, имелось 26 полков французской кавалерии численностью около 20 000; 6 полков иностранной кавалерии в 2872 человека и 2 драгунских полка в 948 воинов; 46 полков французской пехоты, насчитывающих 83 157 человек; наконец, 14 полков иностранной пехоты численностью в 36 256 человек. Почти 150 000 человек — такой многочисленной армии не выставляло ни одно европейское государство со времен крестовых походов.

В связи с войной был назначен новый военный министр — Лувуа, сын Летелье.

Для двора поход стал увеселительной прогулкой, во время которой король особенно сблизился с г-жой де Монтеспан. Озабоченная мыслью, что свидания короля с ее приятельницей могут быть средством самой чаще видеться с королем, де Лавальер и не думала препятствовать этим свиданиям, но вскоре поняла свою ошибку. Однажды она даже стала упрекать короля, но он, выйдя из терпения, бросил ей на колени ее собачку со словами:

— Возьмите, сударыня, для вас довольно и этого!

И ушел к де Монтеспан, комната которой находилась рядом.

Теперь бедняжка де Лавальер, до сих пор льстившая себя надеждой, поняла свое положение. Со своей стороны королева, заметив новую любовь короля, тоже попыталась сделать ему замечание, но он принял его не лучше, чем от де Лавальер.

— Не на одной ли постели спим мы, сударыня? — сурово спросил Луи XIV.

— Точно так, государь, — растерялась королева.

— Ну, так чего же вам еще более? — отрезал Луи XIV. Новая любовь короля стала предметом оживленных сплетен при дворе, но не меньше разговоров вызвала и любовь старшей дочери Гастона Орлеанского к герцогу де Лозену. Принцесса де Монпансье, внучка Анри IV, гордая дочь Гастона, героиня сражения при Сент-Антуанском предместье, единственная наследница ленов Орлеанского дома, получавшая 700 000 годового дохода, принцесса, которую собирались сначала выдать замуж за принца, потом за короля, наконец, за императора, влюбилась в гасконца и согласна была выйти за него. Эту новость г-жа де Севинье называет в одном из писем «загадкой».

Расскажем несколько подробнее об этом человеке. Антонен Номпар де Комон герцог де Лозен, родившийся в 1632 году, то есть за шесть лет до короля, прибыл в Париж под именем маркиза Пюйгилема. Это был, по словам Сен-Симона, который, как известно, не имел привычки льстить портретируемым, белокурый, невысокий мужчина, со стройной талией, с умной, но надменной физиономией, честолюбивый и прихотливый, ревнивый ко всему, никогда ничем не довольный, желавший во всем перейти черту, на которой всякий другой остановился бы, по природе скучный и любящий уединение, несколько диковатый в поведении и тем не менее иногда благородный в приемах, злобный и коварный, рассыпающий жестокие остроты и язвительности, но добрый друг, если становился другом, что случалось редко, добрый родственник, с жаром вступающийся за выгоды и честь своей фамилии, строгий к погрешностям других и умеющий находить и осмеивать во всем смешные стороны, чрезвычайно храбрый, придворный, то дерзкий и насмешливый, то низкий как лакей, употребляющий хитрости, выдумки и интриги для достижения целей, страшный для министров, для всех своей близостью к королю, имеющий всегда наготове неожиданные, вздорные, невозможные, но правдоподобные и заманчивые проекты. Около 1658 года он прибыл в Париж из своей Гаскони без денег, но с той твердой надеждой на будущее, которая почти никогда не обманывает его земляков. Будучи дальней родней герцога Граммона, маркиз Пюйгилем искал его покровительства. Старый маршал имел хорошее положение при дворе, пользовался доверием кардинала и королевы-матери. Его сын, граф де Гиш, в это время бывший уже красой храбрецов и любимцем женщин, представил Пюйгилема графине де Суассон, от которой король почти не выходил. Молодой человек понравился Луи XIV, который пожаловал его в капитаны, дал свой драгунский полк, а вскоре, оказывая все большее благорасположение, сделал губернатором Берри, генерал-майором, наконец, изобрел для него должность шефа драгунских полков.

Спустя некоторое время герцог Мазарин, известный своим глупым поступком с прекрасными статуями своего дяди, решил отказаться от должности генерал-фельцейхмейстера. Пюйгилем, узнав об этом, стал просить у короля место, и тот, не умевший отказывать своему любимцу, пообещал исполнить его желание, но с условием хранить до самого назначения глубочайшую тайну для того, чтобы избежать возражений, которые не преминул бы сделать новый военный министр Лувуа, личный враг кандидата. Пюйгилем охотно согласился на это условие монарха.

К своему несчастью, в день, когда король собирался подписать определение в должность, Пюйгилем, имевший свободный вход к королю, вздумал подождать выхода его из государственного Совета в той комнате, где обычно никого не было. Здесь он встретил Нейера, главного камердинера его величества — лица довольно важного при дворе. Искавший его дружбы Пюйгилем рассказал ему о своих надеждах, но Нейер также хотел дружить, причем не с ним, а с военным министром, и поэтому внимательно выслушал болтуна. Когда тот кончил, главный камердинер, взглянув вдруг на часы и сделав вид, что торопится выполнить какое-то дело, быстро вышел из комнаты и со всех ног побежал к Лувуа сообщить о неожиданности — о том, что по окончании заседания Пюйгилем будет назначен генерал-фельдцейхмейстером. Лувуа ненавидел маркиза, друга Кольбера, и понимал, что столь высокая должность, зависящая от военного министра и отданная такому человеку, будет источником множества неприятностей. Обняв Нейера и отправив его продолжить разговор с Пюйгилемом, Лувуа берет первую попавшуюся бумажку, чтобы иметь предлог войти к королю, и отправляется на заседание совета. Король слегка удивился неожиданному появлению военного министра, а тот объявил, что все знает, что назначение Пюйгилема будет источником бесконечных ссор между ними, которые не только повредят интересам дела, но и доставят беспокойство королю, ибо его величеству придется быть постоянным примирителем.

Король, требуя от своего любимца молчания, имел целью скрыть то, что он хотел сделать для него, от Лувуа, в сопротивлении которого не сомневался, но ничто не могло быть неприятнее болтливости Пюйгилема, поэтому, выходя из Совета, король прошел мимо него, не говоря ни слова. Это озадачило маркиза и весь день он старался встретиться с королем, однако король делал вид, что не замечает маркиза; наконец, при раздевании короля он осмелился приблизиться и спросить о патенте. Луи XIV отвечал столь тягостным для любимца сухим тоном:

— Теперь этого сделать нельзя! Позже посмотрим!

Очевидно было, что король очень недоволен. Пюйгилем осведомлялся у кого только можно, но никто не мог ничего объяснить, и он решил обратиться к г-же де Монтеспан, которая была ему некоторым образом обязана. Поговаривали даже о дружеских отношениях между ней и Пюйгилемом, и что этот угодливый любимец, узнав о любви короля, не только отступился, но сам способствовал устранению некоторых затруднений с ловкостью, которая немало помогла ему получить от короля обещание должности. Итак, Пюйгилем снова обратился к г-же де Монтеспан, посулившей ему золотые горы, однако прошло восемь дней, а она не смогла сообщить ничего утешительного. Однако эти восемь дней даром не пропали — Пюйгилем, догадываясь, что маркиза де Монтеспан давала пустые обещания, употребил время на то, чтобы стать любовником ее горничной. Добившись того, что девушка не могла ему ни в чем отказать, он потребовал спрятать себя под кроватью госпожи в то время, когда король, который, как мы видели, проводил все ночи у своей супруги, придет в свой обычный час к де Монтеспан.

Луи XIV делал свои любовные визиты около 3 часов пополудни; в половине третьего горничная ввела Пюйгилема в спальню госпожи и он занял свое место. Ждать пришлось недолго — едва маркиз опустил кроватный полог, вошли король и де Монтеспан, расположившиеся так близко, что было слышно каждое слово. Случай благоприятствовал желаниям подслушивающего, поскольку разговор зашел именно о нем, и Пюйгилем узнал все: измену Нейера, страхи Лумуа и, особенно, небольшое усердие любовницы короля.

Стоило бы только Пюйгилему пошевелиться, он погиб бы! Поэтому в течение почти двух часов, пока король и г-жа де Монтеспан оставались в комнате, он пребывал в совершенной неподвижности и едва дышал. Когда же любовники вышли из спальни, он также вышел, поправил платье и расположился у дверей кабинета де Монтеспан, занимавшейся репетицией к балету. Дождавшись выхода маркизы, Пюйгилем самым вежливым образом поинтересовался у нее, не похлопотала ли она о нем во время визита короля. Де Монтеспан принялась перечислять многочисленные похвалы и рекомендации, которые она говорила о маркизе королю, и которые, по ее уверениям, должны были непременно произвести желаемое действие. Пюйгилем дал ей волю рассказать все эти небылицы, а когда маркиза закончила, он, наклонясь к ее ушку, прошептал:

— Во всем этом есть одна маленькая беда!

— Какая же? — удивилась де Монтеспан.

— Да та, что во всем этом нет ни слова правды! Вы — лгунья!

Маркиза вскрикнула и хотела выдернуть свою руку, но Пюйгилем удержал ее почти насильно.

— О, подождите по крайней мере, пока я не докажу, что говорю правду!

И рассказал ей все от начала до конца, что произошло в спальне. Король, узнав о дерзостях Пюйгилема, рассердился, но поскольку ему не было известно, откуда тот мог узнать подробности его встречи с де Монтеспан, ограничился тем, что при встречах с маркизом всегда поворачивался к нему спиной. Однако Пюйгилем был не таков, что с ним можно было бы расплатиться дешево. Он подстерегал короля и так как сохранил свободный доступ к нему, то однажды утром нашел случай увидеться с государем наедине, и, подойдя, сказал:

— Ваше величество, я всегда думал, что каждый благородный человек обязан держать данное им слово, а тем более король, но я, кажется, ошибся!

— Что вы имеете в виду? — нахмурил брови Луи XVI.

— Я хочу сказать, что ваше величество положительно обещали мне должность генерал-фельдцейхмейстера, однако вы ее мне не дали.

— Это правда, — заметил король, — я вам ее обещал, но с условием, что вы об этом никому не скажете. Вы же не сохранили тайну!

— Очень хорошо! — ответил Пюйгилем. — И если это так, то мне остается теперь только одно — переломить свою шпагу, дабы не пришла опять охота служить государю, который не исполняет своего обещания! — И, исполняя угрозу на деле, маркиз вынул свою шпагу, переломил на колене и бросил к ногам короля.

Гнев окрасил лицо Луи XIV как пламя, и он поднял на дерзкого свою трость, но одумался и, быстро подойдя к окну, открыл его и выбросил свою трость со словами: «О, нет! Пусть не скажут, что я ударил знатного человека!» И вышел.

На другой день Пюйгилема посадили в Бастилию, а артиллерия была вверена графу Люду. Однако маркиз имел на короля такое влияние, что в Бастилию приехал главный гардеробмейстер с предложением должности начальника телохранителей короля, оставленное герцогом Жевром, который купил у графа Люда его должность обер-камергера. Пюйгилем не вдруг согласился на это, однако все-таки принял предложение, вышел из Бастилии и отправился с поклоном к королю, дав присягу на новую должность и сдав драгунов. Недели через две все пошло по-старому, и маркиз получил еще и роту из дворян королевской гвардии, которой некогда командовал его отец, и одновременно был произведен в генерал-лейтенанты.

Мало того, мы уже говорили, что принцесса Монако была некоторое время любовницей короля, но не сообщили, что Пюйгилем прежде также пользовался ее благосклонностью, когда она была еще м-ль Граммон. Пюйгилем, любивший ее искренне, не мог этого простить, поэтому однажды, когда он, приехав в Сен-Клу, увидел ее высочество сидевшей прохлады ради на паркете вместе с принцессой Монако, ее гофмейстершей, он, расточая любезности, стал будто бы нечаянно, каблуком своего сапога на руку принцессы Монако, сделал на ней пируэт, поклонился принцессе и уехал.

Эта новая дерзость не имела никаких последствий то ли потому, что принцесса Монако ни словом об этом не обмолвилась, то ли король предпочел любимца прежней любовнице. Таким образом, Пюйгилем продолжал с успехом свои эксцентричности, как это назвали бы теперь, и вскоре простер свою смелость до того, что стал говорить о своей любви к принцессе де Монпансье, двоюродной сестре короля, и даже о намерении на ней жениться. Это дело было поважнее места фельдцейхмейстера, но к великому удивлению король согласился на то, чтобы какой-то гасконский дворянин стал ему двоюродным братом.

Этот брак непременно бы состоялся, если бы Пюйгилем по обыкновенному тщеславию не отложил бы свадьбы до того, чтобы сделать своему дому ливрею и не пожелал, чтобы его бракосочетание совершилось сразу же после королевской обедни. Это значило слишком полагаться на свою счастливую судьбу, и Пюйгилем был наказан. На этот раз уже не Лувуа противился королю, но брат короля и принц Конде заставили его взять назад свое согласие, однако, против всякого ожидания, Пюйгилем охотно пожертвовал этим знаменитым для него брачным союзом.

Поспешим объяснить, что Луи XIV вовсе не по дружбе к Пюйгилему или снисходительности к сестре согласился на этот мезальянс. Нет, человек, сказавший «Государство — это я!», не имел таких слабостей, но имел следующий расчет: принцесса де Монпансье оставалась последним символом оппозиции, исчезнувшей Фронды, и если бы она вышла замуж за принца крови, то ее прошлое могло иметь значение в будущем, но выйдя за маркиза Пюйгилема герцога де Лозена, она осталась бы только богатейшей дамой во Франции.

В это время ушел со сцены один из тех, кто играл главные роли во Фронде. Мы говорим о генерал-адмирале Франции, герцоге де Бофоре. Он был послан Луи XIV на помощь Кандии, которую осаждали турки. Чтобы не поссориться с турецким султаном, французский король распорядился выставить на своих кораблях флаг его святейшества, и под командой де Бофора флот вышел из Тулона 5 июня 1669 года и при прекрасной погоде направился к Морее. Налетевший шквал переломил мачты на фрегате «Сирена», однако 17 июня эскадра благополучно встретила около Морейского мыса 14 венецианских кораблей с лошадьми, предназначенными для французской кавалерии. Подойдя к берегам Кипра, эскадра стала на рейде у стен города. Турки владели всем островом, кроме главного города. Прибыв к берегам этого, тогда еще принадлежавшего христианам острова, Ахмет-паша рассказал о его будущем покорении в притче. Бросив свою саблю на середину широкого ковра, он предложил:

— Кто достанет мою саблю, не ступая на ковер?

Так как сабля лежала посередине, то никто и не пытался это сделать. Ахмет-паша начал сворачивать ковер, пока сабля не оказалась на таком расстоянии, что ее можно было достать рукой, и тут, взяв саблю, паша наступил ногой на ковер и сказал:

— Вот так я шаг за шагом покорю со временем Кипр!

С наступлением ночи герцог де Бофор с высшими офицерами направился к де Сент-Андре Монбрену, коменданту крепости. Город представлял собой кучу развалин.

Свидание между генерал-адмиралом и маркизом де Сент-Андре имело принципиальное значение, поскольку никто в Европе не мог и представить себе, в какое состояние неверные привели Кандию. Посланник, просивший помощи у Франции, утверждал, что крепость защищает гарнизон в 12 000, между тем как их оставалось едва ли 2500 человек. Пришедшая скромная помощь могла только ограничиться тем, что, засев в городе, стараться противостоять осаде. Однако честь французского флага требовала сражения, поэтому было решено начать атаку ночью с 24 на 25 июня.

В 3 часа утра Дампьер начал наступление; его солдаты нашли турецких солдат погруженными в сон, и казалось, победа близка, но, обратившись в бегство, турки подожгли несколько пороховых мин, которые взорвались в рядах наступающих. Разнесся слух, что везде подведены подкопы, что все скоро взлетит на воздух, и панический страх овладел солдатами Бофор и Навайль увидели бегство солдат, устремлявшихся с поля боя с криками «Спасайся, кто может!» — И с находившимися при них людьми попытались остановить бегущих, поражая их ударами своих шпаг и криками «Стой!», но ничто не помогало. Страх был так велик, что отступающие увлекли в бегство свежие войска.

Герцог де Бофор не мог, подобно другим, обратиться в бегство. Среди общей ретирады он собрал около себя несколько благородных людей и, подняв шпагу, сказал:

— Господа! Пойдемте, докажем всем, что есть еще во Франции люди, которые если не умеют победить, то умеют умереть!

С этими словами герцог бросился в ряды турок и тем кончилось его поприще. Никто после этого не видел де Бофора и ничего о нем не слышал — он пропал без вести.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх