ГЛАВА XXXIX. 1673 — 1679

Иимвегенский мир 1678 года. — Взгляд на прошедшее. — Луи XIV и писатели. — Король мстит за Корнеля. — Заговор Рогана. — Его кончина. — Отравители. — Порошок, называемый «порошком наследства». — Ла Вуазен. — Ла Вигу ре. — Уголовный суд. — Принц, Орлеанский у колдуньи. — Ла Вуазен и ее посетители. — Кардинал Буйонский желает вызвать тень маршала Тюренна. — Ла Рейни и графиня Суассон. — Казнь ла Вигуре и ла Вуазен.

Мы не будем следить за всеми успешными и неудачными фазами продолжительных войн Луи XIV в Голландии и Германии, в которых Конде и Тюренн поддержали свою славу, а принц Оранский приобрел громкое имя. Мы ограничимся только рассуждениями о результатах этих войн.

Луи XIV начал войну против Голландии в союзе со всей Европой, но мало-помалу союзники, беспокойно взирая на страшное могущество французского государя, отстала от него. Испания первой встала против Франции, затем вооружилась Австрия, наконец, и Англия, объявив поначалу, что будет сохранять строгий нейтралитет, перешла к прямой вражде. Война, объявленная Соединенным провинциям, постепенно сделалась общеевропейской войной. Франция взялась за оружие, чтобы уничтожить небольшую республику, собственно ей не угрожавшую, но в конце концов ей пришлось иметь дело не только с ней, вовсе не уничтоженной, но и с тремя сильными державами.

Только Швеция осталась верной Франции. Луи XIV знал, что ежели начать переговоры со всеми союзниками одновременно, то требования одних возбудят требования других и таким образом переговорам не будет конца, поэтому король приказал своим уполномоченным вступить в переговоры с каждым государством по отдельности. Начали с Голландии, которая пострадала наиболее и была изнурена войной; кроме того, голландские Штаты опасались того, кто спас республику — Вильгельм Оранский возвысился в этой борьбе, а с ним поднялась и феодальная партия. Ожидалась его женитьба на старшей дочери герцогини Йоркской, и если бы это произошло, не сделалось бы достоинство штатгальтера опасным для Соединенных провинций? Что касается мира, то его теперь равно желали и в Гааге, и в Версале, поэтому поспешили приступить к составлению мирного договора, по которому Луи XIV обязывался вывести свои войска из Голландии и возвратить Маастрихт; принцу Оранскому возвращались все имения, принадлежавшие ему во Франции по праву завоевания или наследования; расходы на войну оставались на счету тех, кто их израсходовал.

После Голландии наступила очередь Испании, условия мира для которой оказались не столь выгодными — она уступила Франции графство Бургундское, Валансьен, Бу-шен, Камбре, Эр, Сент-Омер, Мобеж, Динан и Шарлемон. Договор с императором был последним — Луи XIV возвратил Филиппсбург, получив Фрейбург; наконец, герцог Лотарингский вступил во владение своим герцогством, за исключением Нанси, который был присоединен к Франции.

Эти договоры, заключенные соответственно 10 августа 1678 года, 17 сентября 1678-го и 5 февраля 1679-го получили название Нимвенгенского мира.

Во время войны произошли два несчастных случая — был сожжен Палатинат, а маршала Тюренна разорвало ядром. Посмотрим теперь, что происходило в Париже. Война нисколько не повредила успехам литературы. На зиму король возвратился в Париж, а де Монтеспан, находясь в зените могущества и зная вполне расположение короля, собрала при своем дворе всех великих поэтов и знаменитых артистов: Лафонтен писал басни, Буало на все лады воспевал Луи XIV, Мольер написал «Мнимого больного», Расин — «Баязета», «Ифигению» и «Федру», Корнель — «Пульхерию» и «Сурену».

Надо сказать, что к Корнелю публика относилась не особенно справедливо, оспаривая в течение двадцати лет великий успех. Луи XIV решил отомстить за Корнеля и велел осенью 1676 года играть на сцене его лучшие произведения.

К упомянутым сценическим трагедиям, весьма на наших предков действовавшим, присоединилась действительная, оставившая после себя глубокое впечатление не только в Париже, но и по всей Франции. Мы говорим о смертной казни де Рогана.

Кавалер де Роган был родом из Бретани. Красивый молодой человек, служивший при дворе и пользовавшийся у женщин большим успехом, он будто бы покорил двух сестер — г-жу Тианж и г-жу де Монтеспан. Однако, по каким-то причинам де Роган удалился от двора, и на него обратила внимание Испания. На Кольбера, без конца придумывавшего новые налоги и множащего число недовольных, начали писать такие же памфлеты, какие сочинялись в свое время на его учителя Мазарини. Дворянство Бретани и Гиени, провинций, долгое время считавшихся независимыми, находилось в постоянных сношениях с Испанией, имевшей привычку золотом поддерживать междоусобицы во Франции. Кавалер де Роган получил определенные предложения и принял их как человек, искавший более громкой славы, нежели званий и почестей. Голландия присоединилась к Испании и удвоила субсидии, а также направила к де Рогану слывшего тогда большим философом Афинуса ван Эндена. В то время как де Роган готовил бунт, ван Энден составлял проект учреждения республики; таким образом, преступники готовили не только измену королю, но и изменение образа государственного устройства.

Нормандия должна была взбунтоваться; Голландии за помощь предполагалось отдать Гавр и Гонфлер; испанцы должны были вступить в Гиень, еще помнившую Фронду, еще уставленную феодальными замками и с досадой смотревшую на усиление монархической власти. Однако Луи XIV глубоко изучил дипломатию, и заговор был открыт вовремя. Только в Бретани произошло небольшое возмущение, вызванное увеличением пошлины на табак, и арестованного де Рогана привезли в Париж как недостойного помилования преступника. Де Рогана и ван Эндена приговорили к смертной казни, назначив одному отрубить голову, другого — повесить; местом казни определили площадь перед Бастилией. Луи XIV не колебался, и оба государственных преступника заплатили жизнями за злые замыслы.

Надо сказать, что умы в это время были заняты особенным несчастьем, распространившимся в обществе. После трагической кончины принцессы Генриетты, последовавшей все-таки от яда, стало умирать по неизвестным причинам множество людей. Распространились слухи о существовании общества магов и колдунов, об изготовлении большого количества ядов, которые парижане, по своей страсти во всем видеть смешную сторону, назвали «порошком наследства».

Много говорили, будто два итальянца, Екзили и Дестинелли, отыскивая философский камень, нашли секрет яда, который не оставляет после себя никаких следов. Ла Бренвильер первой сделала опыт с этим ядом над генералом д'Обре; генерал умер, его похоронили, ничего не подозревая. В скором времени ла Вуазен, известная в высшем обществе Парижа гадалка на картах, решила извлечь всю возможную пользу из этого порошка, и теперь она не только предсказывала наследникам близкую смерть их богатых родственников, но и бралась на деле исполнять свои предсказания. К гадалке присоединились ла Вигуре, тоже что-то вроде колдуньи, и два священника, отцы Лесаж и д'Аво. Следствием такого союза стало увеличение числа преступлений определенного свойства, что весьма обеспокоило Луи XIV, который приказал учредить особую уголовную палату для проведения следствия и осуждения виновных. Учреждение нового суда дало парламенту, уже впадавшему в полную бездеятельность, повод жаловаться на посягательство на его права, однако в ответ парламентарии получили разъяснение, что поскольку в рассматриваемых преступлениях могут быть изобличены знатнейшие особы, необходимо судилище тайное, вроде тех, какие существуют в Венеции или Мадриде. Ла Рейни, заведовавший полицией, был назначен председателем этой уголовной салаты.

Ла Вуазен, ла Вигуре и оба священника были арестованы и секретно допрошены. Несмотря на секретность, вскоре стало известным кое-что о высоких особах. Во-первых, что брат короля, герцог Орлеанский, в сопровождении рыцаря де Лоррена, графа Беврона и маркиза д'Эффиа два раза посещал ла Вуазен. В первый раз он пришел, чтобы узнать о судьбе мальчика, которого принцесса Генриетта родила в 1668 году и которого он не признавал своим. По мнению герцога, принцесса разрешилась от бремени в Англии, а ребенок как будто умер, и ему хотелось узнать, так ли все это. В сущности, сей вопрос не относился к магии, почему ла Вуазен предложила его высочеству узнать обо всем более естественным способом и с согласия герцога послала в Лондон своего двоюродного брата Бовильяра, в делах подобного рода достаточно опытного.

Примерно через месяц Бовильяр возвратился с историей, может быть выдуманной, что принцесса действительно в 1668 году в Англии разрешилась от бремени сыном, который вовсе не умер, но был ззят под опеку дядей, королем Карлом II, очень к нему привязавшимся; отцом ребенка называют самого Луи XIV. Герцог Орлеанский заплатил ла Вуазен за это открытие 4000 пистолей и подарил большой бриллиант; Бовильяр получил 250 пистолей.

Во второй раз герцог Орлеанский виделся с ла Вуазен в Медоне, когда ему пришла фантазия увидеть черта и попросить у него «Тюрпеново кольцо» или узнать секрет, как управлять королем. Ла Вуазен чарами вызвала фигуру, которую герцог, несмотря на присущую ему отвагу, признал за сатану, и потребовал кольцо или какой-нибудь талисман, однако сатана ответил, что у короля есть свой талисман, который не допустит над владельцем ничьей власти.

Королева также видела знаменитую гадалку. Ла Вуазен погадала ей на картах и предложила приготовить любовный напиток, который заставит короля любить только ее. Но королева отказалась, говоря, что лучше она будет облизаться слезами, как и делала прежде, чем даст мужу питье, которое может повредить его здоровью. Королева виделась с отравительницей только раз, возненавидела ее и более не желает с ней встречаться.

Мы не можем сказать того же об Олимпии Манчини графине де Суассон. Она более тридцати раз приходила к Ла Вуазен, которая в свою очередь частенько у нее бывала. Намерением графини было захватить огромное наследство Мазарини помимо других родственников, а, в особенности, вернуть себе власть над королем. Будучи не настолько совестлива, как королева, Олимпия потребовала от колдуньи составить любовный напиток, который бы снова влюбил в нее короля и сделал бы его послушным. Суеверная графиня приносила отравительнице волосы, ногти, рубашки, чулки и галстуки короля для изготовления «любовной куклы», подобной той, что была сделана сто лет тому назад и известна по процессу ла Моля, которого считали любовником королевы Наваррской. Поговаривали, что Олимпия даже достала для ла Вуазен несколько капель крови короля в хрустальном флаконе. Впрочем, все эти заклинания никаких последствий не имели.

Даже Фуке до своего ареста несколько раз посещал гадальщицу и платил ей пенсион, пока не лишился милостей короля; впрочем, этот пенсион продолжали выдавать его родственники. Бюсси-Рабютен приходил к ла Вуазен за талисманом, который должен был влюбить в него г-жу де Севинье, его двоюродную сестру, и сделать его единственным любимцем короля. Де Лозен также бывал у колдуньи и просил вернуть ему любовь той, что стала любовницей короля; кроме того, он хотел иметь точные сведения насчет своей женитьбы на де Монпансье и знать, будет ли он пожалован кавалером какого-нибудь ордена. На последний вопрос ла Вуазен ответила, что де Лозен будет носить голубую ленту, и это предсказание исполнилось с перебором, поскольку кавалер получил не только орден Св. Духа, но и орден Подвязки, так что носил и голубую, и синюю ленты.

Ла Вуазен посещала также герцогиня Буйонская, просившая помаду, чтобы пополнеть, поскольку она была очень худощава. Герцог Люксембургский среди прочего просил у колдуньи явить ему дьявола, которого он хотел попросить о том, чтобы пожалование его в герцоги Пиринейские считалось со дня возведения соответствующего поместья в герцогство и пэрство, то есть с 1576 года.

Любопытным было обращение к колдунье аббата Эмма-нуила-Феодосия де ла Тура, принца и кардинала Буйонского, наследника маршала Тюренна. К несчастью, маршал не оставил никакого наследства, во что оверньский аббат никак не мог поверить, и уверил себя, что маршал зарыл где-нибудь несметное богатство, а по причине внезапной смерти не успел указать место. Переодевшись савояром, аббат приехал к ла Вуазен и попросил указать место, где Тюренн зарыл свои сокровища. Выслушав просьбу, гадалка поинтересовалась у аббата, не сошел ли он с ума.

Однако наследник маршала настаивал на своем, смеялся над ничтожеством искусства колдуньи и предлагал 50 000 ливров, если она вызовет тень Тюренна, и обещал прибавить еще 20 000, если тень укажет место клада. Ла Вуазен была непрочь приобрести 50 000 и мало-помалу смягчилась, сказав, что дело отнюдь не невозможно и она берется вызвать тень Тюренна, если аббат выдаст вперед половину суммы, а другую половину отдаст в руки третьего лица, которое выдаст деньги после того, как тень явится. Аббат согласился на предложение, и ла Вуазен потребовала 15 дней на подготовку.

Кроме того, колдунья потребовала сохранения полной тайны; при заклинании должны были присутствовать только трое — священник Лесаж, аббат ла Тур и сама ла Вуазен. Однако аббат настаивал, чтобы с ним были двое преданных дворян — некий капитан Шампанского полка, племянник маршала Гассиона и другой, состоявший при кардинале Буйонском чем-то вроде де Лоррена при принце Орлеанском. Ла Вуазен согласилась на их присутствие при вызывании тени Тюренна.

Ла Вуазен сама выбрала место для произведения колдовства, назвав собор Сен-Дени, ибо, как она объяснила, нигде колдовство не может быть таким успешным, как в этой церкви. Другому такое требование могло показаться не исполнимым, но занимающий высокие должности ла Тур не счел это затруднением — 100 пистолей и хорошее место в аббатстве показались достаточным пономарю, который взялся ввести аббата и его свиту ночью в собор. В назначенный день кардинал со своими дворянами, Лесаж, ла Вуазен, ее горничная Роза, от которой мы узнали все эти подробности, и негр, который нес магические снаряды, отправились в дорогу в 4 часа пополудни; им необходимо было прийти в Сен-Дени до того времени, как запрут ворота. Пономарь их ожидал, спрятал в колокольне и в 11 вечера святотатцы пробрались в церковь, где собирались отслужить обедню не Богу, но сатане.

В ту самую ночь разразилась сильная буря; надо полагать что осквернение святыни возмутило небо, и Бог громким и величественным гласом извещал тех, кто его оскорблял, о том, что есть еще время одуматься и не дать совершиться преступлению. Ла Вуазен сказала присутствующим, что, по всей вероятности, тень явится из алтаря не ранее середины обедни. Буря продолжала свирепствовать, и, по мере того как служилась святотатственная обедня, удары грома становились чаще и сильнее, а молния блистала все ближе и ярче. Наконец, в тот момент, когда Лесаж возносил жертву, призывая сатану, послышался странный крик, перед алтарем поднялась плита и из-под нее появилась фигура в саване. Все замолкло — прекратилась обедня и стихла буря; присутствующие пали ниц и услышали грозные слова: «Несчастный! Мой дом, который был прославлен столькими героями, ныне падет и унизится! Все носящие имя Буйонов с сего времени будут лишены моей славы и столетия не пройдет, как имя это угаснет! Богатство, которое я после себя оставил, заключается в моей славе, в моих победах! Не ищи же, недостойный, другого сокровища!» И привидение исчезло.

Было ли все это комедией, умело поставленной колдуньей, или Бог действительно изменил порядок природы, чтобы остановить богохульство? Нам неизвестно, но в действительности происходившего нас уверяет сохранившееся показание горничной Розы.

В суд были призваны только три высокие особы: герцогиня Буйонская, графиня Суассонская и маршал Люксембург. Герцогиня Буйонская обвинялась в желании, на которое, впрочем, правосудие не могло простираться, однако, получив приглашение от ла Рейни, она явилась.

— Милостивая государыня, — обратился к ней ла Рейни, — видели ли вы черта? Если вы его видели, то скажите мне, каков он на вид?

— Нет, сударь, — ответила герцогиня, — не видела, но я вижу его теперь! Он противен, безобразен.., и нарядился в платье государственного советника!

Ла Рейни знал все, что ему нужно было знать, и более не предлагал герцогине вопросов. Что касается графини де Суассон, то ее дело кончилось не так просто. Король, который сохранял к ней привязанность, ласково предложил ей, если она чувствует себя виновной в том, в чем ее обвиняют, оставить Францию.

— Государь, — ответила графиня, — я ни в чем не виновата, но слово «суд» до того мне кажется страшным, что я лучше соглашусь оставить отечество, нежели явиться перед лицом судей!

Вследствие этого она удалилась в Брюссель, где и умерла в конце 1707 года.

Что касается Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиля, герцога, пэра и маршала Франции, который соединил имя герцогов Монморанси с именем императорского Люксембургского дома, то он отправился в Бастилию, где Лувуа, его старинный враг, запер герцога и маршала в темнице, которая не имела в длину и шести шагов. Когда маршал явился перед судом, то его спросили, не имеет ли он договора с чертом относительно женитьбы сына на дочери маркиза Лувуа. Маршал презрительно усмехнулся и, обратившись к ла Рейни, ответил:

— Милостивый государь! Когда Матье де Монморанси женился на вдове Луи Толстого, то он обратился не к дьяволу, а к Генеральным штатам, которые постановили, что если необходимо найти малолетнему королю защиту со стороны дома Монморанси, то этот брак должен состояться.

То было единственным ответом маршала, после этих слов допрос закончился и его отпустили.

Ла Вуазен и ее соучастников приговорили к смертной казни. Сначала судили ла Вигуре, которая ни на какие вопросы не отвечала, все отрицала и утверждала, что ни в чем не виновата. Узнав, что ее приговорили к смерти, она велела передать Лувуа, что откроет ему несколько важных тайн, если он пообещает спасти ей жизнь. Лувуа не принял предложения.

— Пытка сумеет развязать ей язык! Ответ передали осужденной.

— Хорошо! — заявила она. — Теперь он ни о чем не узнает!

Подвергнутая ужасным пыткам, ла Вигуре не сказала ничего. Мучения были ужасными, вмешался врач и объявил, что если пытку не прекратить, осужденная умрет. Отправленная на другой день на место казни, ла Вигуре попросила вызвать судей; те поспешили прийти, полагая, что осужденная хочет что-то открыть, но она только прокричала:

— Господа, будьте так добры, скажите г-ну Лувуа, что я его покорнейшая слуга и сдержала слово! Будь он на моем месте, быть может, он того бы не исполнил!

Затем, обратившись к палачу, прибавила:

— Ну, любезный, делай свое дело! — И встала под виселицей.

Ла Вуазен пересказали в деталях, что случилось с ее подругой.

— Да! — воскликнула она. — Ла Вигуре была хорошей девушкой, с твердым характером, но приняла она не правильное решение — я обо всем расскажу!

Хотя признаться во всем показалось ла Вуазен лучшим средством спасения, она, как и ла Вигуре, была подвергнута самым ужасным пыткам, а потом сожжена на костре.

Г-жа де Севикье в одном из своих писем описывает со всеми подробностями смерть этой несчастной.

«Ла Вуазен уже в понедельник знала, что приговорена к смерти. Удивительно, что в тот же вечер она сказала своим сторожам: „Что же! Разве мы не отпразднуем день Заговенья!“. В полночь она сидела за одним с ними столом и ела все, что подавали, много выпила вина и спела до двадцати застольных песен. Во вторник ла Вуазен перенесла обыкновенную и чрезвычайную пытку, однако обедала с аппетитом и проспала восемь часов, после чего имела очкую ставку с г-жой Дре, г-жой Фероя и многими другими лицами. Неизвестно, что она говорила, но предполагают, что в словах ее было много странностей и вольнодумства. Вечером она ужинала и, несмотря на измученное тело, снова, как накануне, стала беситься и развратничать. Ее стыдили, говорили, что надо подумать о Боге и вместо развратных песен, петь молитвы. Ла Вуазен действительно пропела две молитвы — „Ave Maria Siella“ и молитву к Богородице — но в насмешливом тоне. Среда прошла так же, как и вторник — своими мыслями ла Вуазен была далека от всего святого и ни за что не соглашалась принять духовника. Наконец, в четверг, в день предшествовавший казни, ей дали только бульон, по какому поводу она весьма бранилась, утверждая, что у нее не будет сил говорить перед своими судьями. Из Венсенна ла Вуазен была отправлена в карете в Париж; она задыхалась от злости и была в волнении, однако, когда ей предложили привести священника и исповедаться, она отказалась. В 5 ла Вуазен связали и, одев в белое платье, с факелом в руке, посадили в телегу. Такое, особенного кроя, платье надевалось на тех, кого присуждали к сожжению на костре. Лицо ла Вуазен было очень красным, кровь в ней не переставала волноваться, и она снова с презрением оттолкнула от себя священника, отказавшись даже поцеловать святое Распятие. Г-жи Шонь, де Сюлли, графиня де Суассон и многие другие дамы смотрели из окон отеля Сюлли как везли осужденную. В соборе Парижской Богоматери она никак не соглашалась принести Богу покаяние в грехах, а на месте казни всеми силами сопротивлялась, когда ее вытаскивали из телеги. Но ее вытащили и скованную по рукам и ногам железом посадили на костер. В то время, как вокруг нее клали солому, она разразилась гневом и проклятиями, отбрасывая от себя солому. Наконец, пламя охватило преступницу и она исчезла из виду. Пепел ее праха рассеялся по воздуху — такова была кончина ла Вуазен, известной своими преступлениями и беззаконием».






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх