ГЛАВА XL. 1679 — 1684

Принцесса Палатинская; ее портрет. — Ее характер. — Ее поведение при дворе. — Побочные дети Луи XIV. — Новая любовь короля. — Госпожа Субиз. — Госпожа Людр. — Девица Фонтанж. — Госпожа де Ментенон. — Двор и де Ментенон. — Отец ла Шеэ. — Болезнь короля. — Кончина королевы Марии-Терезии. — Возвращение на короткое время Лозена. — Состояние Франции в этот период.

Спустя некоторое время герцог Орлеанский вступил в новый брак, женившись на Елизабете-Шарлотте Баварской, принцессе Палатинской, от которой имел сына, родившегося 2 августа 1674 года и бывшего впоследствии регентом Франции.

Вторая супруга его высочества, если верить портрету, который она сама написала, была вовсе непохожей на первую. Вот, что говорит о себе сама принцесса Баварская:

«Я родилась в Гейдельберге в 1652 году. Во всем я не хороша и даже безобразна; черты лица у меня не правильные, глаза чрезвычайно малы, нос толстый и короткий, губы плоские и растянутые, щеки большие и обвислые, а физиономия слишком велика — все это не может сделать лицо красивым; кроме того, я очень мала ростом, талия моя коротка и толста, словом, во мне нет ничего пригожего — я настоящий карапузик. Не имей я доброе сердце, меня бы нигде не терпели. Чтобы узнать, выражают ли мои глаза ум, на них нужно смотреть в микроскоп или хотя бы через очки,

Иначе ничего не видно; на всем земном шаре не найдется, вероятно, рук, которые были бы хуже моих, и сам король часто мне говорил об этом, но это нисколько меня не обижало, напротив, я всегда от души смеялась, ибо внутренне сознаваясь в том, что во мне нет ничего приятного и красивого, я положила себе правилом первой смеяться над собственным безобразием. Это мне хорошо удается, и я часто нахожу причину посмеяться».

Можно представить, какое странное действие произвела при французском дворе, то есть между прелестнейшими на свете женщинами, принцесса Баварская, сама себя считавшая безобразной! Герцог Орлеанский, который, нужно заметить, мало обращал внимания на мнение придворных, принял ее очень сухо, а король даже с некоторой нерешительностью. Действительно, кроме своих физических недостатков, описанных ею с такой немецкой наивностью, она имела во всем, что делала и говорила, какую-то свойственную только немкам особенность, которая казалась весьма странной в Версале. В детстве она сожалела, что не родилась мальчиком. В противоположность нашим прелестным жеманницам, которые, пробудившись ото сна, обыкновенно любят долго нежиться в постели, она при пробуждении тотчас поднималась, завтракала редко и если что кушала за завтраком, то только хлеб с маслом. Принцесса не любила ни чай, ни кофе, ни шоколад, зато была охотницей до молочного супа, кислой капусты, ветчины и сосисок. Когда она приехала ко двору, а известно, что в ту эпоху все придворные, как мужчины, так и женщины, были зубоскалами и насмешниками, то первое, что заметила, было впечатление, ею произведенное.

Одной из самых жестоких насмешниц была г-жа де Фьенн, которая не щадила никого, даже короля и его брата. Однажды принцесса Элизабета-Шарлотта, заметив де Фьенн в большем, чем когда-либо желании пошутить и посмеяться, взяла ее за руку, и, отведя в сторону, сказала:

— Вы очень любезны, сударыня, скажу более, вы очень умны и у вас какая-то особенная манера говорить, против которой король и его высочество потому только не возражают, что они к ней привыкли. Но я, как недавно прибывшая к французскому двору, не могу к этому привыкнуть и предупреждаю вас, что мне не нравится, когда надо мной смеются. Поэтому позволю себе дать вам маленький совет. Если вы не будете надо мной смеяться, то мы будем жить в согласии, если, напротив, вы со мной будете обращаться так, как с другими, я вам ничего не скажу, но пожалуюсь вашему мужу, и ежели он вас не исправит, то я его выгоню, понимаете, я его отставлю от места!

Поскольку муж г-жи де Фьенн служил при ее высочестве шталмейстером, то она обещала принцессе ее щадить и сдержала слово. А все с удивлением смотрели на нее, продолжающую всех задевать и над всем смеяться, но оставляющую принцессу в покое. Даже его высочество частенько спрашивал супругу: «Чем объяснить, что де Фьенн не говорит о вас ничего худого?» На что принцесса обыкновенно отвечала: «Это потому, что она меня любит». Нужно, однако, заметить, что подобное заявление было чистой ложью, ибо де Фьенн не только не любила принцессу, но, напротив, даже ненавидела, но ненавидела тайно, поскольку опасалась.

Когда принцесса приехала в Сен-Жермен, ей показалось, что она попала в новый, доселе вовсе неведомый мир, так мало была она знакома с обычаями французского двора. Впрочем, Элизабета-Шарлотта старалась держать себя как и все, но это не помогло, и с первого дня недолюбливавший ее муж перестал разделять с ней ложе с тех пор, как она родила ему двух детей — герцога Шартрского и Элизабету-Шарлотту Орлеанскую; более детей у нее не было.

Мы уже говорили, что принцесса вовсе не была знакома с французским этикетом, что очень беспокоило короля. Первое время он почти безотлучно находился при ней, садился возле нее в дни приемов и парадных выходов, и всякий раз, когда принцессе необходимо было вставать, то есть если соответствующий принц или герцог входил в комнату, король толкал принцессу локтем, подавая знак, и она поднималась для поклона представлявшимся особам. Однако при дворе имелись две дамы, которым король не смог внушить ни малейшего уважения к принцессе, которая соответственно, их ненавидела. Ими были маркиза де Монтеспан, уже приходившая в немилость, и г-жа де Ментенон, наоборот, обретавшая все большее благорасположение короля.

За прошедшее время Луи XIV имел от де Монтеспан, кроме герцога Мэнского, о рождении которого мы уже говорили, еще пятерых детей: графа Вексена, аббата Сен-Дени, родившегося в 1672-м и умершего в 1683 году; м-ль де Нант (1673 — 1743); м-ль де Тур (1676 — 1681); м-ль де Блуа (1677 — 1749); графа Тулузского (1678 — 1737). Все эти дети вопреки французским законам были признаны законнорожденными — так пожелала де Монтеспан, и король согласился с ее желанием.

По мере того, как любовь Луи XIV к детям возрастала, она мало-помалу ослабевала по отношению к их матери. Что прежде произошло с герцогиней де Лавальер, случилось с маркизой де Монтеспан — с каждым днем теряла она свою красоту, а между тем около короля появлялось множество других женщин, которые старались ему понравиться и противопоставляли цвет своей молодости любовнице, которой было уже под сорок.

Сначала Луи XIV понравилась г-жа Субиз, но он любил ее недолго и вот по какой причине. Однажды вечером, король, который имел обыкновение приходить на ночь к королеве и разделять с ней брачное ложе, не явился. Королева очень встревожилась, приказала искать повсюду его величество и не только во дворце, но и по городу. Рассыльные стучали в двери всех знатнейших дам, но розыски ни к чему не привели, а его величество отыскался, или лучше сказать явился, только на другой день утром. Такой инцидент наделал много шума, и всякий рассуждал об этом, в том числе и г-жа Субиз. Г-жа Субиз зашла далее других, назвав королеве имя виновной в нарушении королем супружеской верности. Обиженная Мария-Терезия назвала это имя королю, тот отпирался, но королева настаивала, говоря, что знает правду из достоверного источника, поскольку сама г-жа Субиз назвала ей фамилию той женщины.

— Ну, если на то пошло, — рассмеялся-рассердился король, — то я вам скажу, где провел ночь! Я был у г-жи Субиз! Когда я желаю иметь с ней свидание, то надеваю на мизинец левой руки кольцо с бриллиантом, и если она соглашается на это свидание, то надевает серьги с изумрудами.

Это приключение погубило г-жу Субиз, она перестала быть фавориткой. Ей наследовала г-жа Людр. Когда слух об этом разнесся, одна придворная дама взяла на себя смелость сообщить новость королеве и предложить ей всеми силами противиться новой страсти короля.

— Это меня не касается, — рассердилась Мария-Терезия, — скажите об этом маркизе де Монтеспан!

За г-жой Людр последовала м-ль Фонтанж. Эта девица, как ее называли «мраморная статуя», обрела бессмертное имя не потому, что ей посчастливилось стать любовницей Луи XIV, но потому, что изобретенная ею прическа вошла в моду. Она была красивой, стройной и единственным ее недостатком были, пожалуй, только ее слишком светлые белокурые волосы.

Безжизненность и вялость м-ль Фонтанж поначалу не понравились Луи XIV, который, встретив ее однажды у второй супруги брата, которой она служила фрейлиной, заметил:

— Вот волк, который меня не съест! — имея в виду, что эта женщина не сможет его привлечь.

Однако король ошибся, более того, м-ль Фонтанж судьбой было предназначено сыграть важную роль при французском дворе: ей однажды приснился сон, будто взошла она на высокую гору и, достигнув вершины, вдруг была ослеплена проходящим светлым облаком, которое вскоре исчезло и наступила такая глубокая темнота, что м-ль Фонтанж даже проснулась от испуга. Сон произвел большое впечатление, и девушка рассказала о нем своему духовнику, и тот, будучи человеком, по-видимому, суеверным, сказал в назидание:

— Берегитесь, дочь моя! Эта гора означает королевский двор, где глаза ваши увидят сильный блеск и где вы на себе узнаете, что такое почести, но этот блеск не будет продолжительным, и если вы оставите Бога, он вас оставит, и вы будете низвержены из царства света в царство вечной тьмы!

Однако предсказание, вместо того, чтобы напугать м-ль Фонтанж, напротив, воспламенило ее воображение и распалило в ней желание славы и почестей, она стала искать этот блеск, который должен был ее погубить, и нашла его. Представленная королю во время охоты г-жой де Монтеспан, подыгрывавшей иногда кратковременным удовольствиям короля в надежде сохранить его расположение, м-ль Фонтанж, при всем своем ограниченном уме, сумела понравиться. Король в скором времени увлекся ею до безумия, поселил в прекрасных апартаментах и украсил парадный зал обоями с изображением собственных побед. Герцог де Сент-Эньян, умный и услужливый царедворец, сумевший любезностью и умом сохранить влияние на Луи XIV, написал по этому поводу следующие стихи:


Здесь величайшего героя зрим везде,

Последней лишь его победы нет нигде;

Из всех одержанных побед над городами,

Из всех его побед над юными сердцами,

Превыше и трудней, достойнее похвал

Победа та, что он недавно одержал

Над сердцем той, кто так любовь пренебрегала,

Которая любви законы презирала.


Стихи были не слишком хороши, но м-ль Фонтанж нашла их превосходными, а король согласился с ее мнением, и вирши имели большой успех.

В скором времени случилось с м-ль Фонтанж одно довольно важное происшествие. Однажды во время охоты порыв ветра испортил ей прическу; чтобы не дать волосам распуститься, де Фонтанж, со свойственной в таких случаях женщинам сноровкой, подвязала их лентой. Это было сделано таким кокетливым образом и так шло к лицу новой фаворитки, что король попросил ее не снимать этой ленты вообще. Вскоре все придворные женщины носили на голове ленту, таким же образом удерживающую волосы, как это делала м-ль де Фонтанж; войдя в моду, эта прическа стала так и называться a la Fontange. Было от чего вскружиться головке бедной девушки, которая, по словам аббата Шуази, «была хороша как ангел, но глупа до чрезвычайности!». Мода на прическу ее имени окончательно вскружила голову м-ль де Фонтанж, и она настолько возгордилась, что, проходя мимо королевы, ей не кланялась, и вместо того, чтобы сохранить дружеские отношения с г-жой де Монтеспан, которой должна была быть некоторым образом благодарной, она стала ее презирать и оскорблять, сделав злейшим врагом.

М-ль де Фонтанж дошла до высшей степени своего счастья, и окруженная славой и почестями, пребывала в том блеске, который ослепил ее во сне, но ей суждено было упасть с высоты величия и она действительно погрузилась в предсказанную глубокую тьму. Де Фонтанж родила королю сына, что было для фавориток концом, и она разбилась об этот подводный камень как и м-ль де Лавальер. Роды были трудными и имели пагубные последствия — м-ль де Фонтанж потеряла свежесть лица, прекрасную талию, и, подобно увядающей розе, несколько поблекла. Заметив, что король со свойственным ему эгоизмом начинает отдаляться, бедная девушка попросила позволения удалиться в монастырь Порт-Рояль в предместье св. Иакова. Получив согласие его величества, она поместилась в монастыре; по поручению короля герцог де ла Фейяд по три раза в неделю ездил в монастырь справляться о здоровье отшельницы. Здоровье м-ль де Фонтанж все ухудшалось и доктора объявили, что нет никакой надежды, поэтому она попросила в знак последнего утешения возможности увидеть короля. Луи XIV, долго не соглашался приехать в монастырь, но его духовник, надеясь на то, что вид смерти послужит гордому монарху уроком, уговорил его. Король приехал и нашел в несчастной страдалице такую перемену, что, несмотря на свойственное ему равнодушие, не смог удержаться от слез.

— О! — воскликнула слабым голосом м-ль де Фонтанж. — Теперь я могу умереть почти счастливой, поскольку я видела короля, оплакивающим мою кончину!

М-ль де Фонтанж умерла 28 июня 1681 года, через три дня после визита короля, будучи в двадцатилетнем возрасте. Принцесса Баварская говорит о ней следующее: «Нужно думать, что де Фонтанж умерла от яда; она сама обвиняла в своей смерти де Монтеспан. Лакей, которого эта последняя подкупила, дал ей выпить отравленного молока». Однако мы уже говорили, что принцесса ненавидела де Монтеспан, поэтому не приходится слишком доверять ее словам.

В это время начала выступать из тени настоящая соперница де Монтеспан — вдова поэта Скаррона, которую мы уже видели лет двадцать назад, когда она хлопотала о возвращении пенсиона, назначенного королевой ее мужу. А Скаррон умер, обеспечив жену только позволением выйти замуж, если пожелает, за другого. Это позволение, если поверить соответствующему предсказанию, заключало в себе возможность разбогатеть. Однажды, когда м-м Скаррон входила в некий ремонтировавшийся дом, каменщик по имени Барбе, слывший предсказателем, остановил ее за руку и заявил без всяких колебаний: «Сударыня, вы будете королевой! Право, будете!»

Вдова Скаррона не обратила особого внимания на сие предсказание, тем более, что лишившись по смерти королевы пенсии, она была вынуждена жить вместе со служанкой в маленькой тесной комнате на четвертом этаже, куда подниматься приходилось по узкой и грязной лестнице. Однако, несмотря на бедность, г-жу Скаррон посещали знатнейшие лица двора, в том числе де Вильяр, Беврон, три Валарсо. Вынуждаемая бедностью, г-жа Скаррон согласилась сопровождать герцогиню Немурскую, сестру герцогини Савойской, в Португалию, где герцогиня должна была вступить в брак с принцем Альфонсом, но в это время де Монтеспан представила Луи XIV просьбу о возвращении вдове пенсии.

— Ах! — вознегодовал король. — Опять просьба от этой женщины! Уже в десятый раз присылает она на мое имя просьбы!

— Государь! — отвечала де Монтеспан. — Я очень удивляюсь тому, что вы не хотите войти в положение бедной женщины, предки которой разорились, служа предкам вашего величества!

— Ну, если вы того хотите, — сказал король, — то я… — И подписал прошение. Получив средства к безбедному существованию, вдова Скаррон осталась во Франции.

Когда у маркизы де Монтеспан родился герцог Мэнский, она вспомнила о г-же Скаррон, женщине очень строгих правил и пользующейся всеобщим уважением. Монтеспан хотела дать своим детям приличное воспитание, несколько скрывая их от света, поэтому она предложила г-же Скаррон место гувернантки и соответствующее содержание.

В скором времени узаконение детей де Монтеспан дало им право называть себя принцами, что увеличило пенсию г-жи Скаррон, но расширило ее обязанности гувернантки. Опекаемым ею детям нужно было дать воспитание, по сути равное тому, какое получали члены королевской фамилии. По этому поводу между маркизой де Монтеспан и г-жой Скаррон начались разногласия, и вдова даже решила отказаться от должности, однако маркиза, которая не могла жить с ней в одном доме, но и не могла без нее обойтись, уговорила ее остаться. Г-жа Скаррон осталась с принципиальным условием — ни от кого не зависеть и никому, кроме короля, не давать отчета в воспитании вверенных ей детей. Прямое сношение с королем повело за собой переписку и свидания, и хотя тогда почти все дамы писали хорошо, вдова Скаррона, за исключением, может быть, г-жи де Севинье, писала лучше. Письма де Ментенон расположили короля в ее пользу, а личные свидания привели к любви. То, что Луи XIV оценил письма м-м Скаррон, характеризует их высоко, поскольку король вообще не любил ничего читать. Однажды он обратился к герцогу Вивонну, брату г-жи де Монтеспан, со следующим вопросом:

— К чему служит чтение?

— Государь, — ответил герцог, который имел отличное здоровье и всегда был свеж и румян, — чтение производит на ум такое же действие, как и хороший обед производит на мои щеки!

Королю не нравилось то, что вдова Скаррона, став наставницей детей де Монтеспан, не переменила фамилии, поэтому ей пришлось назваться г-жой де Сюржер, что, правда, продолжалось недолго. Ее должность принесла благосостояние и вскоре бедная вдова настолько разбогатела, что смогла купить земли Ментенон, вследствие чего стала называться г-жой де Ментенон, хотя Нинон Ланкло переиначила и звала ее г-жой де Ментенан».

Между тем, влияние г-жи де Ментенон на короля немало беспокоило двор. К этому присоединилось влияние другого лица, сумевшего произвести реформы в королевских обычаях и нравах двора. Отец ла Шеза был иезуитом; знаменитый отец Коттон, духовник Анри IV, приходился ему дядей. Отец ла Шеза служил удачно, заслужил славу и почести, состоял в связях со знатнейшими лицами Франции и был бы богат, если бы не 12 детей. Один из братьев ла Шеза был знатоком лошадей и собак, знал и любил охоту; этот брат долгое время служил шталмейстером у архиепископа Лионского, брата и дяди маршалов Вильруа. Оба брата жили в Лионе, где ла Шез исполнял должность главного надзирателя над местными монастырями своего ордена. В 1675 году ла Шез был вызван в Париж для занятия места отца Ферьеза, духовника его величества.

Нужно сказать, что французские короли избирали себе духовников преимущественно из иезуитов, полагая их ученее других. Основным правилом иезуитов было обещание не исполнять епископской должности, а заняв место королевского духовника, они пользовались большими доходами.

«Отец ла Шез, — пишет Сен-Симон, который редко хвалит, — был человеком посредственного ума, но добродушным, справедливым, честным, чувствительным, осмотрительным, кротким и воздержанным; враг доносов, насилия и тщеславия, он был приветлив, вежлив, скромен и даже почтителен, и, странное дело, оба брата сохраняли признательность к дому Вильруа, которому считали себя обязанными. Гордясь своим дворянским происхождением, ла Шез сколько мог покровительствовал дворянам, выбирая в епископы достойнейших, пока сохранял влияние. Правда, он имел врагов, как это всегда бывает с людьми, занимающими видное место, которые клеветали вовсю; по всей вероятности, именно строгость ла Шеза стала одной из причин всякого рода напраслин, а распространявшие слухи, сами, как правило, им не верили».

Чтобы начать действовать, нужно хотя бы знать, с чего начать, и случай не замедлил представиться. Король, здоровье которого всегда было отличным, захворал и не на шутку — у него образовалась фистула. Тогдашние хирурги, не зная того, что врачи знают теперь, весьма опасались за жизнь короля, а отец ла Шез и г-жа де Ментенон, вместо того чтобы успокаивать короля, начали пугать и заодно указывали на г-жу де Монтеспан, как искусительницу, ведущую к погибели. Король попросил де Ментенон, своего доброго ангела, передать де Монтеспан, что между ними все кончено, что он не желает более продолжения всяких связей. Г-жа де Ментенон долго не соглашалась выполнить это поручение, говоря, что такие слова слишком важны для устной передачи и королю, быть может, будет слишком трудно их сдержать; король настаивал, де Ментенон удалось заставить его написать де Монтеспан, и тогда она исполнила поручение.

Прошло почти два месяца как г-жа де Ментенон передала решительную бумагу. Король собрался отправиться на лечение на воды в Бареж и предложил де Ментенон его сопровождать, передав де Монтеспан повеление остаться в Париже. Удар для экс-фаворитки был почти смертельным, и она удалилась в горе в иноческий дом св. Иосифа, позвав известную богомолку Мирамиону ради уроков благочестия и богоугодной жизни. Однако на все, что говорила Мирамиона, де Монтеспан отвечала одним и тем же:

— Ах, как он со мной обходится! Он поступил со мной как с самой последней женщиной! Он выгнал меня словно любовницу! Бог — свидетель, что я не любовница после того как родила ему графа Тулузского! После он не прикасался ко мне даже пальцем!

Вскоре маркиза де Монтеспан, сильное расстройство чувств которой требовало движения, оставила Париж и уехала в Рамбулье. Король позволил одной из дочерей, м-ль де Блуа, ее сопровождать, но не разрешил этого графу Тулузскому, также пожелавшему поехать с матерью.

Где-то через неделю Луи XIV стало лучше, и поездка на воды была отложена. В последнем пробуждении слабости король велел передать г-же де Монтеспан, собравшейся было удалиться в Фонтевро, что остается в Париже. Де Монтеспан приняла этот знак внимания как возвращение прежних отношений и в надежде поспешила в Версаль, но обманулась, приписывая страсти то, что было лишь проявлением вежливости. Впрочем, король, направляясь утром в церковь, всегда заходил к де Монтеспан и всегда в сопровождении нескольких придворных, стараясь не дать повода к подозрениям. Однако, всем было очевидно, что король оставил де Монтеспан, перенеся всю благосклонность на новую фаворитку.

В это время заболела королева; начавшаяся с пустяков болезнь обрела серьезный характер, и под мышкой развился нарыв. Ее медик Фагон приказал пустить из руки кровь, хотя это не представлялось необходимым, и прописал королеве сильное рвотное. Состоявший под началом Фагона лекарь Жерве не удержался:

— Г-н Фагон! Вы уверены, что хорошо будет теперь пустить кровь королеве? Она может умереть от этого!

— Делайте, что приказано! — отрезал Фагон.

Тогда лекарь залился слезами и, скрестив на груди руки, заявил:

— Так вы хотите, чтобы я погубил королеву? Нашу добрую государыню? Хотите, чтобы она умерла от…

— Делайте, что приказано! — повторил раздосадованный Фагон.

Сопротивляться было опасно, поскольку король очень доверял этому врачу. 30 июля 1683 года в 11 утра королеве было сделано кровопускание, в полдень ей дали рвотное, а к 3 часам пополудни она была уже мертвой.

Королева была прекрасной, достойной женщиной, мало что знающей в свете и слишком доверчивой; как все испанские принцессы, она имела в себе величавость и естественно поддерживала своим поведением достоинство двора. Но королева слепо верила всему, что говорил король, было это плохим или хорошим. При маленьком росте она была полноватой и казалась выше, когда сидела, поскольку при ходьбе или в танце всегда несколько сгибала ноги, уменьшая и без того малый рост. Подобно Анне Австрийской, своей тетке, она кушала много, отнюдь не маленькими порциями, и ела весь день; зубы королевы были черны, что объясняли ее привычкой жевать постоянно шоколад. Страшная охотница до карточной игры, она едва ли не все вечера посвящала бассетту, реверси или ломберу, однако никогда не выигрывала, поскольку не умела хорошо играть.

Бедная королева питала к королю большую привязанность, и когда он был рядом, не сводила с него глаз, заглядывая с приятной, нежной улыбкой ему в лицо и стараясь угадать малейшее его желание. Когда же супруг бросал на нее благосклонный взор или улыбался, то она почитала себя счастливой и была весела целый день.

Однако король в общем не любил королеву, и если был с ней ласков, то скорее потому, что сердечно уважал. И Луи XIV, как говорит г-жа де Кейлюс, не столько опечалился кончиной жены, сколько растрогался. Г-жа де Ментенон, которую королева полюбила из ненависти к де Монтеспан, оставалась подле умирающей до последней ее минуты. Когда же королева умерла, де Ментенон собралась уходить, но герцог Ларошфуко, взяв под руку и уводя на половину короля, сказал:

— Теперь не время оставлять короля, вы ему нужны! Де Ментенон пошла к Луи XIV, но оставалась с ним

Недолго. Собравшись снова к себе, она встретила Лувуа, который посоветовал пойти теперь к дофине, чтобы отклонить ее от намерения сопровождать короля в Сен-Клу.

Кроме того, говорил Лувуа, дофине по причине ее чрезмерной полноты недавно пустили кровь, и она находится в таком состоянии, в котором ищет поддержки. Г-жа де Ментенон отказывалась пойти к дофине, полагая, что ежели она нуждается в утешении, то король в этом нуждается более, удручаемый тоской после кончины ее величества. Однако Лувуа, пожимая плечами, настаивал:

— Идите, сударыня, идите, король не нуждается в утешениях! Государству нужен король!

Г-жа де Ментенон отправилась, однако, к супруге дофина, где и осталась, а король отправился в Сен-Клу, чтобы рассеяться. Через несколько дней Луи XIV уехал в Фонтенбло; вслед за ним, оправившись после кровопускания поехала и дофина в сопровождении м-м де Ментенон. Обе дамы оделись в траур и придали лицам своим столь печальный вид, что король, когда их увидел, не мог не рассмеяться.

В это время в Париже снова очутился герцог де Лозен, правда, пока не при дворе. Скажем о нем несколько слов, тем более, что он будет принимать еще участие в важных событиях. Мы оставили его в Пиньероле, где опальный министр принял его за сумасшедшего.

У де Лозена было четыре сестры, живших в относительной бедности. Старшая, фрейлина королевы-матери, была выдана госпожой за своего придворного гардероб-мейстера Ножана, сына шутника Ножана-Ботрю; Ножан был убит во время переправы через Рейн. Вторая сестра де Лозена вышла замуж за Бельзенса и жила в провинции, поскольку вовсе не любила шумного общества и чуждалась светской жизни. Две прочие сестры де Лозена стали настоятельницами — в монастыре Пресвятой Богородицы в Сенте и монастыре Ромере в Анжере. Г-жа де Ножан была красивее и увереннее в себе, нежели ее сестры, ее и попросил де Лозен управлять своими имениями во время заточения. Умными и бескорыстными распоряжениями г-жа де Ножан значительно увеличила доходы своего брата.

Другой женщиной, принимавшей участие в судьбе г-на де Лозена, была принцесса де Монпансье — безутешная, она с нетерпением ожидала освобождения возлюбленного и всячески уговаривала короля его простить. Луи XIV был не прочь исполнить просьбы принцессы, желая одновременно за ее счет обогатить своего любимца герцога Мэнского; поэтому он предложил принцессе в обмен на освобождение де Лозена отказаться в пользу герцога от графства д’Е, герцогства д'Омаль и княжества Домб. Однако, принцесса де Монпансье уже подарила два первых имения де Лозену, равно как и герцогство Сен-Фаржо и земли Тьер в Оверни, поэтому, чтобы уступить королю, нужно было получить согласие де Лозена. Кроме того, де Лозен не мог просто вернуть подарок, поскольку благодаря сестре в имениях совершились значительные улучшения, поднявшие их цену. С другой стороны, Лувуа и Кольбер уверяли принцессу, что ежели она не найдет способа выполнить желание короля, ее друг никогда не выйдет из тюрьмы. Но не было ли все это местью Луи XIV принцессе за ее славное прошлое? Не нашел ли он в де Лозене возможность отомстить м-ль де Монпансье за ее экспедицию в Орлеан и пальбу из пушек Бастилии? А может быть король припомнил все грубости де Лозена, своего бывшего фаворита, к которому принцесса пребывала столь благосклонной?

Принцесса объявила, что если герцог де Лозен согласится на уступки, то с ее стороны возражений не будет. Однако, чтобы де Лозен мог на что-то решиться, необходимо было если не вернуть ему свободу, то хотя бы подать на это надежду, поэтому в 1679 году король разрешил де Лозену поехать для принятия ванн в Бурбон-л'Аршамбо, где должна была состояться его встреча с г-жой де Монтеспан и обсуждены условия освобождения из тюрьмы. Охраняемый отрядом мушкетеров под командой г-на Мопертюи, де Лозен прибыл в Бурбон-л'Аршамбо и несколько раз встречался с г-жой де Монтеспан, но, как и принцесса де Монпансье, обиженный великими жертвами, требуемыми королем, решил лучше вернуться в Пиньероль, нежели уступить. В следующем году де Лозен снова был привезен в Бурбон-л'Аршамбо и то ли потому, что получил какие-то новые предложения, или тюремная жизнь надоела окончательно, он согласился на предложения г-жи де Монтеспан, которая с торжеством вернулась в Париж. По подписании дарственной де Лозен, сохранивший земли Сен-Фаржо и Тьер, был тотчас же освобожден с условием жить в Анжу или Турени. Эта ссылка длилась около 4 лет, что вместе с тюрьмой составило 11. Принцесса де Монпансье весьма досадовала на де Монтеспан и ее сына, публично жаловалась на то, что ее так бесстыдно ограбили, поэтому король решился на еще одну уступку и освободил де Лозена из ссылки, разрешил ему жить в Париже с одним лишь условием, чтобы герцог находился на расстоянии не менее двух лье от местопребывания его величества.

Де Лозен вернулся в столицу как человек, прежде игравший при дворе важную роль. Он был еще молод, зол более чем когда-либо и, несмотря на лишение великолепных имений, оставался богат как принц. Де Лозен начал большую игру и почти всегда оставался в выигрыше; герцог Орлеанский открыл ему путь в Пале Рояль и Сен-Клу, но то было не Версаль и не Марли, а его высочество — не его величество. Привыкнув жить в блеске и величии двора, де Лозен чувствовал себя неудовлетворенным и, получив позволение выехать в Англию, отправился туда как самый отчаянный игрок, и позднее мы снова увидим его снова играющим в политику.

Рассмотренное нами время от 1672 года по 1684-й было едва ли не лучшим периодом царствования Луи XIV. Ознаменованный влиянием де Монтеспан, этот период сделал Францию сильной морской державой, и Луи XIV один противостоит всем европейским государям. Король дает маршалу Тюренну, сражающемуся с имперскими войсками, армию в 24 000; принцу Конде, воюющему с принцем Оранским, — 40 000; французский флот идет к Мессине воевать с испанцами. Луи XIV возвращает себе Верхнюю Бургундию (Франш-Конте), которая было ушла из-под его власти. Когда Тюренн был убит, принц Конде соединил под своим командованием большую армию и остановил успехи Монте-кукули. Заключением Нимвенгенского мира Луи XIV показывает, что только от его воли зависит нарушение тишины и возвращение спокойствия Европе.

Луи XIV был великим не только на поле брани, но и во время мира. Он овладел Страсбургом с его знаменитым арсеналом без боя; купил Казале у герцога Мантуанского; построил в Тулоне военную гавань; преобразовав флот король довел число матросов до 60 000; в гаванях Франции стояло тогда до 100 линейных кораблей, причем в их числе имелись и стопушечные. Наконец, новое военное изобретение позволило Луи XIV сокрушительно бомбардировать неприступный Алжир, который позднее будет взят одним из его внуков.

В заключение добавим, что в августе 1679 года умер человек, о котором нам приходилось говорить много. Кардинал Рец, который во время своего пребывания в Риме пытался оспорить папский престол у Иннокентия XI, вернулся после трех лет отсутствия в Париж и скончался, оставив сей мир, в котором он много пошумел, но оказался почти забытым.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх