ГЛАВА XLIV. 1691 — 1695

Всеобщая война. — Вторичное опустошение Палатината. — Маршал Люксембург. — Маршал Дюра. — Дофин. — Катина. — Взятие Филиппсбурга. — Выигранные и проигранные сражения. — Принц Евгений. — Следствия Севеинской междоусобной войны. — Ужасная кончина аббата Шелы. — Смерть принца Конде. — Борьба между госпожою де Ментенон и министром Лувуа. — Король и министр. — Караул не на своем месте. — Прогулка и монолог. — Смерть Лувуа. — Причина его смерти. — Испанская королева умирает от яда.

И так, Европа вновь пала жертвой всеобщей войны, и началось все с окна Трианона, сделанного меньше прочих. В этой войне произошли два морских сражения — у мыса Бевезьер, выигранное Турвилем, и мыса Ла-Гог, выигранное Русселем; снова начались военные действия в Италии и вследствие сражения при Стаффорде герцог Амедей лишился своей Савойи и большей части Пьемонта, однако с помощью Австрии, то есть с помощью 4000 человек под предводительством принца Евгения, Амедей с успехом возобновил войну. Принц Евгений заставил французов снять осаду с города Кони, а герцог Баварский, прибыв со свежими силами, выгнал французов из пределов Италии.

Таким образом Париж впервые услышал о непобедимом сыне графини де Суассон. Предназначенный к духовному званию, Евгений снял с себя соответствующее облачение и отправился на войну с турками; возвратившись из этого прославившего его крестового похода, принц просил Луи XIV дать ему полк, но тот не согласился, и тогда принц написал ему письмо, в котором объявлял, что поскольку король отказывает ему в службе, то он отправляется служить императору. Луи XIV посмеялся над письмом Евгения, полагая его образцом юношеской дерзости, и, показывая письмо во время карточной игры маршалу Вильруа, тому самому, которому впоследствии принц Евгений доставил столько неприятностей, шутил:

— Что вы, маршал, скажете на это? Не правда ли, я много потерял!

В Испании маршал Ноайль взял Ургель и тем проложил себе путь в Арагон, а граф д’Эстре, в свою очередь, бомбардировал Барселону. На Рейне, за отсутствием принца Конде, три года как умершего, и генерала Креки, скончавшегося недавно, войну было поручено вести Анри Дюрфору, маршалу Дюра, под начальством его высочества дофина; в армии Дюра находились генералы Катина и Вобан, которому было приказано приступить к осаде Филиппсбурга, где дофин впервые участвовал в сражении. В день отъезда дофина к армии король призвал его к себе и сказал:

— Сын мой, посылая вас командовать моими войсками, я даю вам случай отличиться на поле брани! Докажите Европе, что, когда меня не будет на свете, король Луи XIV НЕ УМЕР!

Дофин отправился на войну и согласно воле отца показал себя достойным звания главнокомандующего. Филиппсбург был взят в 19 дней, Мангейм — в 3, Франкеталь — в 2, а Шпейер, Вормс и Оппенгейм сдались при одном появлении французов, которые владели уже Майнцем и Гейдельбергом.

Среди этих успехов от Лувуа пришел приказ предавать все огню и мечу и обратить Палатинат в пепел. Снова запылало на большом пространстве пламя, в котором Тюренн сжег два города и 20 деревень. Вильгельм, утвердившийся на троне тестя, при этом зареве переплыл море, чтобы начать борьбу с французами на той же территории, где уже имел случай с ними встречаться. Поскольку в нем видели достойного противника, король решил противопоставить ему маршала Люксембурга, который уже более двух лет подвергался немилости министра Лувуа, ненавидевшего маршала как и Тюренна, как всех, отличавшихся талантами. Отправляясь к армии, Люксембург выразил королю опасения относительно ненависти, которую он за собой оставляет, но Луи XIV, который умел заставить исполнять свою волю, когда того требовала необходимость, а часто и без таковой, ответил маршалу:

— Поезжайте и будьте спокойны, я постараюсь помирить Лувуа с вами. Пишите прямо мне, а я ручаюсь, что ваши письма не будут проходить через его руки.

Люксембург начал военные действия с победы при Флерюсе и с победной реляцией отправил в Париж 200 знамен и штандартов. Этот поход замечателен также осадами Монса и Намюра под личным командованием самого короля и сражениями при Сейнкерке и Нервиндене, в которых герцог Шартрский, сын герцога Орлеанского, имевший тогда от роду 15 лет, принял участие. Принц Конде, Луи III, внук великого Конде и супруг де Нант, также отличился в этих сражениях.

Однако Франции было недостаточно войн с врагами внешними — ее раздирали междоусобицы. Отмена Нантского эдикта принесла плоды, и пламя, охватившее Палатинат, достигло Севенн. Читатель помнит о жестоком священнике, неумолимом миссионере, который был послан в Менд в качестве инспектора миссий. Аббат Шела остался верен себе и действовал со всей строгостью новых законов, отнимая даже детей у матерей и отцов и заключая их в монастыри, дабы заставить их раскаяться в том, что они такие же еретики как и их родители, приказывал подвергать детей таким наказаниям, что многие из них не переносили мучений и умирали. Наконец, пробыв четыре года тираном и мучителем свои собратьев, аббат заранее вырыл себе могилу в церкви Сен-Жермен, выбрав ее потому, что она была построена папой Урбаном IV в бытность епископом Мендским.

Со времени приезда аббата Шелы во вверенную ему область не проходило дня без ареста, пыток или ужасной казни. В особенности он преследовал протестантских пророков, полагая их главными виновниками распространения ереси, и, схватив, немедленно казнил. Одна несчастная пророчица, имя которой осталось неизвестным, была сожжена в Монпелье; другая, Франсуаза де Брез, повешена. Предсказатель Лакуат, осужденный на колесование, в утро казни исчез, и никто не знал, как он из тюрьмы вышел. Сей пророк, спасенный таким чудесным образом, начал, в свою очередь, требовать смерти аббата Шелы, представляя его как Антихриста, и все пострадавшие, все, кого гонитель заставил носить траур, а число таких людей было весьма велико, собрались на призыв и под предводительством кузнеца Лапорта и Эспри Сегюйе, после Лакуата одного из самых уважаемых пророков, отправились в аббатство Монвер, резиденцию первосвященника. Толпа вооружилась кольями, алебардами, шпагами, а у некоторых имелись даже ружья и пистолеты.

Аббат находился в своей молельне, когда, несмотря на приказание не беспокоить его во время молитвы, туда с бледным лицом вбежал служитель и объявил, что фанатики спускаются с горы.

Поначалу аббат решил, что сие незначительное сборище намеревается освободить шестерых, недавно посаженных в тюрьму пленников, и приказал начальнику своей охраны двинуться навстречу бунтовщикам и рассеять негодников. Увидев неожиданно большое количество атакующих, началь-

Ник почел за лучшее защищаться, приказал запереть ворота аббатства и поставил солдат за наскоро выстроенную баррикаду перед помещениями аббата Шелы. Едва приготовления были закончены, ворота аббатства вдребезги разлетелись от нескольких ударов бревном, и мятежники ворвались в первый двор, грозно требуя выдачи пленников. Аббат ответил приказом стрелять в мятежников, что было исполнено — один гугенот пал убитый, двоих ранило. Не теряя времени, мстители бросились на баррикаду и в несколько минут ее разнесли. Во главе наступавших стояли Лапорт и Эспри Сегюйе, желавшие отомстить — один за смерть своего отца, другой за смерть сына, казненных по решению аббата Шелы.

Поскольку у атакующих было убито уже двое и ранено пятеро, вожди решили во избежание дальнейших потерь сначала освободить арестантов, а затем сжечь аббатство. Во исполнение, плана мятежники разделились на две группы — одна бросилась отыскивать заключенных, другая взяла аббатство под наблюдение, чтобы никто из него не вышел. Пленников нашли очень скоро, поскольку, услышав шум, они сообразили, что происходит, и стали звать на помощь громкими криками. Несчастных нашли в темнице, где они провели уже неделю, прикованные к бревнам — все члены их распухли, кости переломаны, и если учесть, что это были три мальчика и три девочки, схваченные в то время, как они собирались бежать из Франции, то можно представить, какой гнев и ненависть вызвало это бессмысленное тиранство. Раздались крики: «Зажигать! Зажигать!», и в одну минуту аббатство запылало, подожженное всем найденным деревом и соломой. Видя, что огонь подбирается к комнате, где аббат во время штурма молился, он решил бежать через окно, но простыни, которыми он воспользовался, оказались короткими, и прыжок окончился переломом ноги. Аббат с трудом сумел дотащиться до более или менее темного угла, чтобы спрятаться, но в ярком свете пожара его быстро обнаружили. Надежды на спасение не было — в толпе раздались крики: «Смерть священнику! Смерть мучителю!» Эспри Сегюйе подбежал к аббату и, подняв над его головой руки, громко провозгласил:

— Помните ли вы слова Иисуса Христа? Он не хочет смерти грешника, он хочет, чтобы грешник жил и раскаялся в своих грехах!

— Нет! Нет! — в один голос завопили мятежники. — Нет, пусть он умрет! Нет ему пощады! Убить его! Убить!

— Молчите! — повысил голос пророк, перекрывая крики. — Выслушайте, что говорит вам Бог моими устами: если этот человек захочет последовать за нами и исполнять среди нас обязанности пастыря, то оставим ему жизнь, которую он отныне посвятит распространению истинной веры!

— Лучше умереть тысячу раз, — ответил аббат Шела, — чем идти на помощь ереси!

— Так умирай же! — воскликнул Лапорт, ударив аббата в грудь кинжалом. — Вот тебе за моего отца, которого ты велел сжечь в Ниме!

Получив удар, священник даже не вскрикнул, однако кровь потекла из его груди; он поднял глаза к небу и запел псалом «Из глубины пропасти взываю к тебе, Господи! Услышь глас мой!» Тогда Эспри Сегюйе, в свою очередь поражая аббата кинжалом, закричал:

— Вот тебе за моего сына, которого он велел колесовать в Монпелье! — И передал кинжал третьему фанатику, но и его удар не был смертелен. Снова пролилась кровь, и аббат слабым голосом простонал:

— Освободи, Господи, меня от мучений, которые я заслужил своими кровавыми делами, и я с радостью возвещу Твое правосудие… — В это время подошел очередной мститель и, поразив аббата, в свою очередь крикнул:

— Вот тебе за моего брата, которого ты уморил в тюрьме! — На этот раз удар попал в сердце, и аббат невнятно произнес:

— Господи, будь ко мне милостив по благости своей! То были последние слова аббата Шелы — он умер. Но его смерть оставила неудовлетворенными тех, кому не удалось поразить мучителя еще живого, и они по очереди подходили к трупу, чтобы нанести удар кинжалом во имя дорогой им тени и произнести слова проклятия. Позже выяснилось, что аббат получил 52 удара кинжалом. После нападения на аббатство Монвер надеяться на помилование было нельзя, и с этого времени разгорается опустошительная война, которую по жестокости можно сравнивать с Варфоломеевской ночью. Мы не будем рассматривать историю религиозной войны, тем более, что подробности ее известны, но встретим при дворе знаменитого Жана Кавалье, одного из предводителей гугенотов.

В это время умерли двое из важных политических деятелей. Один из них был полководцем, это — принц Конде, другой — Лувуа — министром. Великий Конде, так много раз пощаженный смертью на бранном поле, умер вследствие посещения внучки, герцогини Бурбонской, болевшей оспой. Конде был одним из последних вельмож, заменивших прежних королевских вассалов, последним принцем, который открыто воевал против своего государя. Последние 7 или 8 лет он жил вдали от двора, сам ли пожелав удалиться от Луи XIV, ослеплявшего величием, или, наоборот, Луи XIV пожелал удалить от себя принца, не желая, чтобы рядом с ним был человек, одно время открыто с ним враждовавший и при жизни заслуживший прозвище «Великого». Однако в последние дни принц снова подружился с королем, и, умирая, просил Луи XIV вернуть своего брата принца Конти, впавшего в совершенную немилость. Когда король получил последнее письмо Конде и одновременно узнал, что написавший его умер, он печально произнес:

— В Конде я потерял моего лучшего полководца… Король исполнил последнее желание Конде, и возвратил его брата ко двору. А надгробную речь было поручено написать Боссюэ — только великий оратор был достоин воздать хвалу великому полководцу.

Что касается Лувуа, то его кончина кажется несколько таинственной. Мы уже сказали, что, выступив против брака де Ментенон с королем, Фенелон потерял благорасположение короля, а Лувуа, «если верить Сен-Симону», потерял жизнь. Объяснимся. Став супругой короля, м-м де Ментенон пожелала показаться во всем блеске своего нового величия, и не имея права взять герб своего августейшего супруга — герб короля был гербом Французского королевства — она убрала со своего герба арматуру Скаррона и получила свой собственный, в котором даже не было изображения кордельеров, обыкновенно символизирующих вдовство. Через 8 дней после совершения бракосочетания де Ментенон получила апартаменты в Версале, рядом с его величеством, и вообще, где бы она ни была, она всегда старалась расположиться поближе к его величеству. Обсуждение политических вопросов и составление государственных бумаг стали постоянными занятиями министров на половине де Ментенон. В ее кабинете по обеим сторонам камина стояли два кресла — одно для короля, другое для хозяйки, а перед столом размещались два табурета — один для ее ридикюля с рукодельем, другой для министра, и во время занятий де Ментенон обычно занималась именно каким-нибудь рукоделием. Король и министр не смущались ее присутствием, а она редко вмешивалась в их разговор, зато король часто спрашивал ее мнения. Де Ментенон отвечала очень осторожно, никогда не показывая прямо интереса к делам, о которых шел разговор, тем более, что она, как правило, уже заранее все обсудила с министром.

Относительно прочих отношений м-м де Ментенон можно сказать следующее. Иногда она ездила к английской королеве, с которой играла в карты, и в свою очередь принимала ее у себя, но никогда новая королева не посещала ни одну принцессу крови, даже супругу дофина, и эти дамы отвечали ей тем же, и если им приходилось иметь с де Ментенон свидание, то главным образом в дни аудиенций, что случалось достаточно редко. Если де Ментенон желала о чем-нибудь поговорить с принцессами — дочерями короля, то посылала за ними, а так как она вызывала принцесс почти всегда только для того, чтобы выразить им в чем-нибудь неудовольствие, то те являлись со страхом и уходили обыкновенно со слезами на глазах.

Разумеется, этот своеобразный этикет не мог иметь значения для герцога Мэнского, перед ним двери в королевские покои отворялись в любой час, и бывшая гувернантка принимала его всегда ласково.

Однако вскоре условный характер почестей показался де Ментенон недостаточным, ей хотелось, чтобы ее влияние и власть были признаны так сказать легально, то есть она решила объявить Франции, что она — супруга короля. Герцог Мэнский и Боссюэ взялись выхлопотать у короля позволение оформить брак официально и Луи XIV, уступая любви одного и красноречию другого, согласился. Однако Лувуа, издерживавший более 100 000 франков за знание секретов двора, немедленно узнал о происках г-жи де Ментенон, обещаниях короля, которые он по слабости ей дал. Призвав к себе архиепископа Гарле, который присутствовал при венчании короля на фаворитке, Лувуа отправился к Луи XIV и вошел в его кабинет как всегда без доклада. Собиравшийся на прогулку король с удивлением спросил министра, что заставило его нарушить существующий распорядок.

— Одно весьма важное дело, — ответил Лувуа, — и оно требует разговора наедине.

Придворные и лакеи тотчас же вышли из кабинета, однако двери остались открытыми и они могли не только слышать то, что говорилось, но и видеть в зеркалах происходившее. Лувуа требовал от короля исполнения обещания, данного ему и Гарле, никогда не объявлять официально о своем бракосочетании с м-м де Ментенон. Чувствуя себя не правым, Луи XIV не знал, что ответить и, пытаясь избавиться от досаждавшего ему министра, пошел из своего кабинета, но тот встал в дверях на колени, вынул свою небольшую шпагу, и, протягивая ее королю, взмолился:

— Государь! Убейте меня, дабы я не видел, как мой король изменил своему слову!

Монарх не на шутку рассердился, затопал ногами и потребовал дать ему пройти, но Лувуа, решившись даже удерживать короля за руку, продолжал говорить о бесконечной пропасти между его величеством и м-м де Ментенон, пока, наконец не вырвал повторения обещания, что ни при жизни Лувуа, ни после его смерти, этот брак никогда не будет объявлен.

Де Ментенон, полная радужных надежд, ежеминутно ожидала объявления о браке, но время шло, а ничего не совершалось. Тогда она решилась напомнить королю о его обещании, но он остановил ее на первом слове и попросил никогда более об этом не говорить. Де Ментенон, имевшая свою полицию, узнала об устроенной Лувуа сцене и стала готовить министру гибель, о чем, впрочем, мечтала уже давно. Как раз в это время был опустошен Палатинат, и несмотря на глубокое уважение, которое Луи XIV внушал к себе и своим делам, известие об этом вызвало у всех тягостные впечатления. Этим и воспользовалась де Ментенон и стала при всяком случае осуждать Лувуа, присовокупляя, что ответственность за эти бессмысленные жестокости падают и на короля. Однако Луи XIV, сам, отчасти, виновный, не сделал министру никакого упрека, зато в его присутствии начал чувствовать некоторое беспокойство, некоторое затруднение как соучастник преступления.

Министр, напротив, был вполне доволен сожжением Палатината и, продолжая ту же политику, предложил королю сжечь Триер, полагая воспрепятствовать неприятелю сделать там укрепленный пункт. На этот раз Луи XIV решительно отказался; Лувуа начал возражать, но государь стоял на своем. По отъезде Лувуа де Ментенон не замедлила явиться к королю и высказать ему все, что она думала о коварном совете министра.

Судя по анекдоту об окне в Трианоне, Лувуа был не тем, кто легко уступал, даже перед тем, перед кем все склонялись, поэтому несколько дней спустя он приехал по обыкновению к де Ментенон для совещания с королем и, заканчивая разговор, обратился к государю со следующим:

— Последний раз, когда я был у вашего величества, я заметил, что вы единственно по долгу совести не соглашались на предложение сжечь Триер, и ныне я решился взять это дело на свою ответственность и уже отправил курьера с соответствующим приказом.

Терпение Луи XIV лопнуло, и едва эти слова были произнесены, как он, обычно вполне владеющий собой, бросился к камину, схватил щипцы и непременно ударил бы министра, если бы де Ментенон не бросилась между ними с возгласом:

— Ах, ваше величество! Что же вы делаете! Прежде чем строптивый министр успел выйти, король

Прокричал ему вслед:

— Извольте сию же минуту отправить второго курьера с приказом от моего имени отменить все и вернуть первого! Вы отвечаете мне за это головой!

Лувуа не имел необходимости отправлять второго курьера, поскольку первый, готовый к отъезду, ждал результатов смелой попытки, на которую решился министр и которая ему не удалась.

Последующее ускорило падение Лувуа. Луи XIV предложил взять Монс в начале весны 1691 года и решил, что дамы будут приглашены принять участие в осаде, как это было при осаде Намюра, но Лувуа воспротивился, заявив, что в казне сейчас нет денег на подобные дорогие глупости. Луи XIV глубоко оскорбился, поскольку хорошо знал о плачевном состоянии финансов, и, чувствуя себя бессильным, был вынужден согласиться с мнением министра. Монс не удостоился чести быть взятым в присутствии прекрасных дам.

При осаде Монса случилось довольно незначительное происшествие, которое, можно сказать, стало той каплей воды, что переполняет сосуд. Прогуливаясь по лагерю, король вдруг обратил внимание на то, что один конный караул, по его мнению, поставлен не лучшим образом, и приказал ему перейти на другое место, и каково же было удивление короля, когда в тот же день он увидел караул на прежнем месте. Король спросил у офицера, в чем дело.

— Ваше величество, — ответил тот, — я сделал это по приказу маркиза Лувуа, который проходил здесь с час назад.

— Но, — уточнил король, — разве вы не сказали Лувуа, что это я переставил вас на другое место?

— Сказал, ваше величество, — подтвердил офицер.

— Да! — обратился Луи XIV к своей свите. — Лувуа дерзок однако! Не узнаете ли вы его в этом поступке, господа?

Король вернул караул на указанное им утром место, а Лувуа самым очевидным образом почувствовал отдаление короля и его неблагорасположение. Однажды, когда супруга маршала де Рошфора и г-жа де Блансак, ее дочь, приехали к Лувуа на обед в Медон, он предложил им после обеда небольшую прогулку. Дамы согласились и все сели в маленькую коляску, а министр занял место кучера. Проехав некоторое расстояние, дамы обратили внимание, что министр, забыв об их присутствии, погрузился в глубокие размышления и разговаривает сам с собой:

— Сделает ли это он?.. Заставят ли его это сделать?.. Нет… Но, однако… О, нет! Он же не посмеет…

Во время своего монолога Лувуа не заметил, что лошади свернули с главной дороги и пошли по проселочной, что коляска очутилась на самом берегу ручья, и прогуливающиеся вскоре упали бы в воду, если бы г-жа де Рошфор не схватила задумчивого кучера за руку и не удержала вожжи. Услышав крик, Лувуа очнулся и, осадив лошадей, извинился:

— Ах, да, правда, я совершенно задумался!

16 июля 1691 года вдруг распространился слух, что министр Лувуа, не будучи вовсе болен, умер в 5 пополудни. Известие всех крайне удивило, все встревожились, начались пересуды. Выяснилось, что, приехав как обыкновенно заниматься государственными делами к де Ментенон, министр вдруг почувствовал себя нехорошо, и король посоветовал ему отправиться домой. Дома недомогание усилилось, и он послал за своим сыном, маркизом Барбезье, и хотя тот жил в том же доме и сразу же побежал к нему, он не застал отца живым. В то время как министр умер, король, вместо того, чтобы, как всегда, гулять около любимых им фонтанов, отправился в оранжерею и, прохаживаясь мимо балюстрады, смотрел на дом Лувуа.

Во время этой прогулки к его величеству подошел один англичанин и посетовал по случаю смерти министра.

— Поклонитесь от меня английскому королю и его супруге, — ответил Луи XIV спокойным, не выражающим ни малейшего сожаления голосом, — и скажите, что как мои, так и их дела от этого ни в каком случае не пойдут ни хуже, ни лучше.

Внезапность кончины Лувуа возбудила множество толков, тем более, что по словам Сен-Симона вскрытие свидетельствовало об отравлении. Лувуа любил пить воду, и в его кабинете постоянно стоял графин с водой, который приходилось часто доливать. Перед тем как отправиться к королю, Лувуа выпил воды, что произошло спустя несколько минут как из его кабинета вышел полотер, который оставался там некоторое время совершенно один. Полотера арестовали, но он не просидел в тюрьме и четырех дней, как король приказал прекратить следствие и выпустить подозреваемого.

После кончины Лувуа последовала и смерть другого лица, которая также произвела при французском дворе некоторое возбуждение и о которой Луи XIV говорил совершенно определенно:

— Господа, а вы знаете, что испанская королева умерла от отравы? Яд был положен в пирог, поданный к ее столу, и умерли также графиня Перниц и две камеристки, которые откушали этот пирог после королевы!

Этой испанской королевой была Мария-Луиза Орлеанская, дочь принца Орлеанского и принцессы Генриетты. Ее отравили за то, что она известила Луи XIV об импотенции Карла II, своего супруга. Во Франции заранее знали о готовящемся и из Версаля было послано противоядие, прибывшее по назначению спустя два или три дня после смерти королевы.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх