ГЛАВА XLVIII. 1704 — 1709

Европейские государства объявляют себя врагами Луи XIV. — Великий союз против Франции. — Болезнь великого дофина. — Посещение торговок. — Кончина его величества. — Герцог Шартрский. — Взгляд на военные действия. — Особенное благоволение к Вильруа. — Вандом; его портрет и привычки. — Жан Кавалье. — Кавалье в Версале. — Он удаляется из Франции. — Последние минуты маркизы де Монтеспан. — «Грот Фетиды». — Голод 1709 года. — Десятинный налог. Кончина отца ла Шеза. — Его преемник отец ле Телье. — Бедствия Франции.

Восшествие Филиппа V на испанский престол стало одной из тех великих катастроф, которые резко нарушают равновесие в целой части света. На глазах Европы Луи XIV замышлял то, что не удалось Карлу, то есть основать всемирную монархию, о которой мечтал Александр Македонский на востоке Европы, Карл Великий — на ее Западе и которая была почти осуществлена римским императором Августом. Особенно всех устрашало то, что соединение Франции с Испанией, совершившееся по словам Луи XIV «уничтожением Пиренеев», давало ему все средства для достижения этой цели.

Когда Карл V хотел наказать возмутившихся против него жителей Рента или собрать сейм в Кельне, он должен был просить у своего врага Франсуа I позволения проехать через его владения или вверить себя капризам Средиземного моря, которое присовокупляло к числу врагов и бури, одна из которых победила уже императора у берегов Алжира. А Луи XIV, имея Испанию союзницей, даже подданной, становился непосредственным соседом Германии и Голландии, Африки и Италии, овладевал даже королевством обеих Америк. Именно поэтому Вильгельм III постарался перед смертью создать направленный против Луи XIV Великий союз. Непосредственной целью этой лиги было назначение на испанский престол сына императора, эрцгерцога Карла или, по крайней мере, проведение вокруг Франции и Испании черты, которую честолюбие этих двух королевств не смогло бы перешагнуть.

И Голландия — небольшая купеческая республика, 30 лет тому назад чуть не покоренная юным Луи XIV — взялась менее чем в два месяца выставить против Франции 102 000 человек в поле и в гарнизонах. Со своей стороны Англия обещала 40 000 солдат, не считая морских экипажей, и в отличие от некоторых королей, предпочитающих не исполнять своих обещаний, ко второму году войны выставила 50 000, а к ее концу только солдат — 200 000. Император, для которого успех союза был наиболее выгоден, обязывался поставить под ружье не менее 90 000. На стороне Франции выступила Португалия, собственные интересы которой противопоставляли ее Испании; к Франции присоединился и герцог Савойский, поднявший свой пенсион с 50 000 экю в месяц до 200 000 франков и требовавший Монферрат, Мантую и часть герцогства Миланского; наконец, шведский король Карл XII, которому царь Петр доставлял так много забот и славы, не имел времени посмотреть на то, что делалось во Франции. Кроме этих трех союзников Францию поддерживал считавшийся слабейшим, но оказавшийся самым надежным, Максимилиан Эммануил Баварский, при Карле II состоявший губернатором в Нидерландах и признавший сюзереном Филиппа V.

Во время приготовлений к войне два события потрясли Версаль: его королевское высочество дофин чуть было не умер, а его высочество герцог Орлеанский скончался на самом деле. 19 марта 1704 года, накануне Вербного воскресенья, король находился в Марли; во время вечерней молитвы он вдруг услышал крики: «Помогите!» — и к опасно заболевшему дофину зовут медиков Фагона и Феликса. Проведя день в Медоне, где он имел легкий обед, дофин приехал в Марли поужинать с королем, и, будучи как и все особы этой фамилии любителем покушать, съел огромного палтуса. После ужина дофин отправился к себе, чтобы помолиться и лечь спать, как вдруг упал лицом вниз и лишился чувств.

Луи XIV немедленно сошел к дофину, которого, пытаясь привести в чувство, таскали полунагого по комнате. Припадок был так силен, что дофин не узнавал своего отца и никого из присутствующих, сохраняя силы только для сопротивления лейб-хирургу, который намеревался пустить больному кровь, и, несмотря на его сопротивление, сумел сделать это с ловкостью, всех даже напугавшей. Как только кровь начала течь, его высочество пришел в себя и потребовал духовника, за которым король успел уже послать. Во время исповеди Фагон и Феликс ухитрились дать дофину сильное рвотное, что вместе с кровопусканием оказало полезное действие, и вскоре дофин оказался вне опасности. Король, даже проливший слезы, отправился спать, распорядившись разбудить себя, если припадок повторится. К 5 часам утра дофин заснул, а на другой день был здоров, словно с ним ничего не случилось.

Однако по Парижу мгновенно разнеслась весть, что дофин скончался. Надо сказать, что парижане любили принца за простоту, за ласковость по отношению к народу и частые посещения им публичных собраний. За крайним испугом последовала великая, всеобщая радость, когда опасность миновала. Особенную признательность изъявили торговки, которые отрядили из своей компании четырех женщин, дабы узнать о состоянии здоровья его высочества. Принц велел немедленно впустить торговок к себе, а одна из них в порыве энтузиазма даже бросилась на шею к его высочеству и расцеловала в обе щеки; прочие проявили большую почтительность и ограничились целованием руки. По окончании аудиенции Бонтан получил распоряжение провести депутаток по дворцу и угостить обедом, а по уходе из Марли торговки получили один кошелек от его высочества и другой — от самого короля. Такая сугубая щедрость тронула торговок до такой степени, что в ближайшее воскресенье они отслужили благодарственный молебен в церкви св. Евстафия.

Герцог Орлеанский был не столь счастлив, как его племянник, и умер от почти такого же припадка 8 июня. С некоторого времени герцога очень беспокоили семейные дрязги и его собственный духовник. Этот духовник, иезуит отец дю Треву родом из Бретани, происходил из благородного дома и против обыкновения священников при высоких особах был весьма строг. Дю Треву начал с того, что удалил от герцога всех его любимцев, которые принесли герцогу столько неприятностей, но с которыми он никак не мог расстаться. Стараясь обратить мысли своего подопечного к Богу, духовник беспрестанно напоминал ему о том, что он уже стар, что расслаблен распутством, что при своей полноте он, по всей вероятности, умрет от апоплексического удара. Эти речи жестоко звучали для принца, сладострастнее которого не было со времен Анри III и более привязанного к жизни со времен Луи XI! Герцог пытался противостоять угрозам отца дю Треву, но тот решительно объявил, что не желает погибнуть вместе со своим высокородным духовным сыном, и если его высочество не позволит ему свободно высказывать свое мнение, то пусть ищет себе другого духовника. Однако это стало бы слишком тяжелым делом для герцога, имевшего, по-видимому, множество грехов, и он вооружился терпением, не решаясь расстаться с отцом дю Треву.

С некоторого времени герцог Орлеанский пришел в разлад с королем, причиной чего явилось дурное поведение герцога Шартрского. Герцог Шартрский женился на принцессе де Блуа, дочери короля и г-жи де Монтеспан, что несколько всех изумило, поскольку как племянник Луи XIV и внук Луи XIII он стоял много выше принцев крови. Пожалуй, только влияние Луи XIV могло побудить герцога к этому браку. Что же касается герцогини, второй жены его высочества, принцессы Баварской, гордившейся своим происхождением от 32 поколений, на которых не лежало ни одного темного пятна, то она дала пощечину своему сыну, когда он пришел известить ее о скором совершении своего брака.

Этот насильственный союз не был счастлив, и по прошествии некоторого времени принц оставил свою жену, поставив ей в вину некоторую склонность к пьянству, за что ее упрекала и герцогиня. Сен-Симон утверждает, что герцогиня Шартрская была слишком толста, по каковой причине ее свекровь, герцогиня Орлеанская, называла свою невестку «пышкой».

Сложность ситуации, а особенно средства, употребленные королем для заключения такого брака, сделали герцога Орлеанского весьма снисходительным к поведению герцога Шартрского, вследствие чего тот пустился в распутство, которое разгневало короля, ставшего после женитьбы на де Монтеспан весьма щепетильным насчет подобных вещей. Герцог Шартрский был влюблен в м-ль Сери де ла Буасьер, фрейлину ее высочества, родившую от него шевалье Орлеанского, будущего великого приора Франции.

Луи XIV полагал, что имеет благоприятный случай высказаться, когда 8 июня герцог Орлеанский приехал из Сен-Клу в Марли, чтобы отобедать с королем, и когда он по своему обыкновению вошел в кабинет государя к окончанию государственного совета, Луи XIV, весьма обеспокоенный делами Европы, очень сухо приступил к делу, указывая брату на недостойное поведение его сына. Герцог Орлеанский, имевший уже в то утро состязание со своим духовником, приехал в самом дурном расположении духа и с огорчением принял такого рода приветствие, ответив колко его величеству, что отцам, которые и сами вели жизнь далеко не безупречную, неловко делать выговоры детям, особенно,

Когда они берут примеры в собственном своем семействе. Король, понимая всю справедливость этого замечания и не смея обнаружить гнев, сказал только, что хотя бы из уважения к своей жене герцогу Шартрскому не стоит показываться на публике вместе с любовницей. На это герцог, очень не любивший уступать в спорах брату, ответил, что король много хуже поступал с покойной королевой, когда сажал в ее собственную карету сразу двух своих любовниц. Обидевшись, Луи XIV вышел из себя и они оба принялись кричать во все горло.

Эта сцена совершалась при открытых дверях, так что придворные и слуги могли все слышать, в том числе и упреки герцога в том, что при вступлении в брак герцога Шартрского ему сулили золотые горы, но на долю его сына досталось лишь бесчестие и никаких выгод. Король отвечал, что предстоящая война заставляет его быть бережливым, и просит не удивляться, если эту бережливость особенно почувствуют те, кто так мало сообразуют свои поступки с его волей.

Ссора прекратилась, когда королю доложили о том, что стол готов, и он, которого ничто не могло заставить нарушить установленный им самим этикет, тотчас отправился в столовую. Герцог Орлеанский последовал за братом с горящим лицом и глазами, сверкающими гневом, так что многим показалось необходимым пустить ему кровь. Таково же было мнение и Фагона, однако герцог доверял только своему хирургу, старику Танкреду, и не принял совета.

Обед окончился благополучно, а герцог Орлеанский, по обыкновению, кушал много. Вышедши из-за стола, он повез герцогиню Шартрскую в Сен-Жермен нанести визит английской королеве и вернулся вместе в Сен-Клу. Впрочем герцог опять уселся за стол, и, когда он наливал вино герцогине Буйонской, вдруг забормотал, указывая на что-то рукой. Поскольку его высочество говорил иногда по-испански, то сотрапезники попросили его повторить свою фразу, но бутылка вдруг выпала из рук герцога, и он повалился на руки герцога Шартрского, сидевшего рядом. Стало очевидным, что герцога Орлеанского хватил удар; его отнесли в комнату, где, стараясь привести в чувство, два или три раза пустили ему кровь, дали тройной прием рвотного, но ничего уже не помогало.

Немедленно в Марли отправили курьера с уведомлением о состоянии брата короля. Луи XIV нередко являлся с какой-нибудь безделицей к его высочеству, но на этот раз ограничился распоряжением приготовить карету для маркиза Жевра с поручением тому съездить в Сен-Клу и узнать о здоровье герцога, а сам отправился к г-же де Ментенон, где провел с четверть часа, после чего лег спать, полагая, что болезнь брата, без сомнения, не более чем хитрость, затеянная ради примирения.

Однако через полтора часа после того, как король лег в свою постель, приехал герцог де Лонгвиль с уведомлением, что рвотное и кровопускание не помогли, и герцогу Орлеанскому становится все хуже. Тогда король немедленно поднялся и отправился сам в Сен-Клу; дофин отправился вместе со всеми, но находился в таком нервном состоянии, что его буквально отнесли в карету. Действительно, дофин пережил почти то же, а герцог Орлеанский так и не приходил в сознание.

Король показался весьма опечаленным и даже плакал. В общем, Луи XIV более других любил брата, своих незаконнорожденных детей и герцогиню Бургундскую. К тому же герцог был только на два года моложе короля и всю жизнь был здоровее его, так что король мог расценивать происходящее как предостережение свыше.

Луи XIV провел в Сен-Клу всю ночь. Часам к восьми герцогу стало несколько лучше, однако вскоре он снова потерял сознание и надежды почти не оставалось. Г-жа де Ментенон и герцогиня Бургундская предложили королю вернуться в Марли, на что тот согласился. Когда он садился в карету, герцог Шартрский бросился ему в ноги, восклицая:

— Что будет со мной, когда я лишусь отца! Я знаю, что вы меня не любите!

Король поднял герцога, поцеловал и говорил со всей нежностью, на которую был способен, а потом все-таки уехал в Марли. Спустя три часа Фагон, которому Луи XIV приказал не отлучаться от его высочества, вошел в комнату короля.

— Ну что же, Фагон! — воскликнул Луи XIV. — Брат умер?

— Да, ваше величество, — ответил лейб-медик, — никакие лекарства не помогли!

При этих словах король залился слезами, а г-жа де Ментенон, видя его крайнюю печаль, предложила ему покушать в ее комнате. Однако король не захотел нарушить правила, им же установленные, и объявил, что будет обедать как всегда с дамами. Обед был непродолжителен, и король ушел к де Ментенон, где пробыл до 7 часов. Потом, прогулявшись по саду, он вернулся в свой кабинет, чтобы вместе с Поншартреном определить церемониал погребения брата, и, сделав все необходимые распоряжения, поужинал часом ранее обыкновенного и сразу же лег в постель.

Толпа, нахлынувшая в Сен-Клу вместе с королем, с ним же и исчезла, так что умирающий герцог Орлеанский остался с Фагоном, герцогом Шартрским и некоторыми чипами своего двора.

К а другой день поутру герцог Шартрский приехал к королю, когда тот был еще в постели. Луи XIV говорил с ним весьма дружелюбно:

— Герцог, с этого времени вы должны считать меня своим отцом. Я буду заботиться о вашем величии и ваших выгодах, забыв о неудовольствиях, вами причиненных. Со своей стороны и вы забудьте те огорчения, которые я мог вам причинить. Я желаю, чтобы предлагаемая мной дружба послужила тому, чтобы привязать вас ко мне и чтобы вы отдали мне свое сердце, как я отдаю вам мое.

Герцогу Шартрскому не оставалось ничего, кроме как броситься в ноги к королю и поцеловать ему руку.

После печального события, после слез все полагали, что время, которое оставалось еще прожить в Марли, будет очень скучным. Однако в тот же день, когда герцог Шартрский приезжал к дяде, придворные дамы, собравшиеся у г-жи де Ментенон, услышали, как король напевает мотивы из опер. Спустя некоторое время, увидев весьма печальную герцогиню Бургундскую, он обратился к де Ментенон:

— Что это случилось с принцессой? Отчего она сегодня так грустна?

И де Ментенон, не смея напомнить королю о причине печали, позвала дам, которым государь велел развеселить свою внучку. Мало того, после обеда, то есть через 26 часов после кончины герцога Орлеанского, герцог Бургундский сел за стол и предложил де Монфору:

— Герцог, не хотите ли вы сыграть в брелан?

— Как в брелан! — удивился де Монфор. — Неужели, милостивый государь, вы забыли, что его высочество еще не остыл?

— Извините, — ответил герцог Бургундский, — я это помню очень хорошо, но король не желает, чтобы около него скучали! Он сам приказал мне заставить всех играть и подать пример, если никто на это не решится.

Герцог де Монфор поклонился, сел с принцем за стол и через минуту все играли словно ничего не случилось. Надо сказать, что король сдержал слово, данное им герцогу Шартрскому — кроме тех выплат, которые тот получал, ему достались все доходы отца, так что за уплатой некоторых сумм вдове герцог получил 1 800 000 ливров годового дохода; кроме того, он получил также дворцы отца, включая Пале Рояль, Сен-Клу и другие. Более того, новый герцог Орлеанский был облагодетельствован тем, что давалось только наследникам престола — швейцарцами, собственной залой телохранителей в Версальском дворце; у него появился канцлер, генерал-прокурор, собиравший доходы с многочисленных уделов; наконец, герцог сохранил шефство над своими пехотными и кавалерийскими полками, приняв полки отца, так же как и его жандармский полуэскадрон и эскадрон легкой кавалерии.

Луи XIV распорядился о шестимесячном трауре и взял на себя расходы по погребальной церемонии, сделав ее великолепной.

Потеряв его высочество, двор в значительной мере лишился различного рода развлечений, поскольку уже давно именно он сохранял расположение к шалостям, которое потерял король, сделавшись святошей. Хотя герцог любил порядок в чинах и отличиях и соблюдал это сколько возможно, он всегда сохранял ласковость в обхождении, поэтому был всеми любим. Его фамильярность не нарушала врожденного величия и самому безрассудному не приходило в голову употребить ее во зло. Герцог перенял у матери искусство поддерживать достоинство двора, и хотя у себя дома он давал всем полную свободу, его достоинство и почтение к нему нисколько не страдали.

При многих добрых сторонах характера герцог имел и много слабостей, и мы поговорим о них, не касаясь главного упрека, который ему делали. В разговоре его высочество был более приятен, нежели умен, поскольку не имел настоящего воспитания, начитанности или знаний. Впрочем, герцог в совершенстве знал историю брачных союзов и родословные главных благородных французских домов. Никто не был слабее характером, ограниченнее умом и изнеженнее телом, и никакой принц не был более обманываем, более управляем и более презираем своими любимцами. Будучи сплетником и болтуном, подобно женщинам, среди которых он провел в пустых разговорах свою жизнь, сея ссоры и споры в маленьком своем дворе, забавляясь открытием тайн, которые он обнаруживал в этих ссорах, а особенно люб?; пересказывать всякого рода сплетни тем, кому не следовало о них знать, герцог имел все плохие качества женщин, которые, ставя это ему в вину, мстили за вмешательство в их ремесло.

Франция между тем готовилась к войне. Маршал Буффлер, командовавший во Фландрии, поехал в Брюссель для переговоров с курфюрстом. Все делалось в глубочайшей тайне, движения войск были рассчитаны и приведены в исполнение с такой точностью, что в один день 30 000 человек под предводительством Пюйсегюра явились вдруг перед главными нидерландскими крепостями в то самое время, как они отворили свои ворота и овладели ими почти без боя. Взятые в плен гарнизоны были отосланы в Гаагу с оружием и провиантом, дабы великодушием отторгнуть Соединенные провинции от враждебной Франции коалиции. В это же время другая армия под командой маршала Катина перешла через Альпы и утвердилась в Кремоне — центре будущих действий Франции в Италии.

Два полководца получили задание остановить французов — англичанин Черчилль, граф, а впоследствии герцог Мальборо, в 1702 году назначенный предводителем английских и голландских войск, и принц Евгений, о котором мы уже говорили.

Мальборо, весьма досадивший французам — они отомстили ему по своему обыкновению песенкой — управлял в то время английской королевой отчасти потому, что был ей необходим, отчасти потому, что его жена имела большое влияние на ум королевы. Но для Мальборо было этого недостаточно, он хотел иметь опору в парламенте, чего добился, выдав свою дочь за государственного казначея Годолфина. Будучи воспитанником Тюренна, под предводительством которого он в качестве волонтера совершил свои первые походы, Мальборо был еще и неплохим политиком, в высшей степени обладавшим способностью сохранять присутствие духа и выдержку в моменты опасности. Неутомимый воин в походе и неутомимый дипломат во время перемирия, Мальборо объезжал все германские дворы, возбуждая там вражду к Франции и подогревая ее корыстолюбием.

Первое время голландский генерал граф Атольн пробовал оспаривать первенство у Мальборо, но вскоре добровольно занял второе место. Мы уже сказали, что в Нидерландах французами предводительствовал маршал Буффлер, имея при себе герцога Бургундского. Поскольку с самого начала успех оказался на стороне Мальборо, Луи XIV, не желавший, чтобы один из его внуков терпел поражения, отозвал герцога Бургундского, а Буффлер продолжил борьбу, уступая, впрочем, везде английскому полководцу, который вскоре отобрал у французов Ванлоо, Рюремонд и Лютих.

Принц Евгений, которому было тогда 37 лет, находился во всей силе молодости и воинского гения и, разромив и принудив турок к миру, он вступил в Италию с 30 000. И Мальборо, и принц Евгений имели перед французскими полководцами то большое преимущество, что не были вовсе стеснены в своих решениях, тогда как Катина и Буффлер обязывались действовать по присланному из Версаля плану и сноситься по всякому поводу с Луи XIV, имевшему притязания быть первым полководцем и политиком, по какой причине не любившему Тюренна, Конде, Кольбера и Лувуа. Так что Катина не был счастливее против принца Евгения, и тот, заняв Капри, овладел постепенно областью между Адиджем и Аддой, проник в Брессан и принудил Катина к отступлению за Оглио. Луи XIV решил, что представился случай воспользоваться талантами своего любимца Вильруа и послал его в Италию, подчинив ему маршала Катина.

Герцог Вильруа, которого сделали начальником победителя при Стаффарде и Марселе, был сыном старого Вильруа, гувернера короля. Воспитанный вместе с королем, участник всех его походов и удовольствий, маршал Вильруа славился храбростью и честностью, был добрым и искренним другом, в общем, человеком во всех отношениях прекрасным, но этого было недостаточно, чтобы противостоять одному из лучших полководцев. Маршал Вильруа начал свою кампанию сражением, приказав атаковать принца Евгения у Шиари, и кончил тем, что в Кремоне был взят в плен с частью своего штаба.

Понятно, что чем более было благорасположение короля к Вильруа, тем большим нападкам тот подвергался. Всякого рода происки против Вильруа совершались так открыто, что Луи XIV посчитал необходимым это прекратить, заявив придворным:

— Вильруа преследуют, как мне кажется, только потому, что он — мой любимец!

Это замечание всех изумило, поскольку король впервые за 64 года признал, что у него есть фаворит.

Однако итальянская армия не могла долго оставаться без командования и туда послали герцога Вандомского. Луи-Жозеф герцог Вандомский был правнуком Анри IV, сыном герцога Меркера, женившегося на Лауре Манчини. Среднего роста, несколько толстый, но, впрочем, крепкого сложения, проворный и ловкий, с лицом до изуродовавшей его болезни благородным, герцог при всей вельможности был приятен и легок в разговоре, умен и вполне самоуверен, со временем стал выказывать дерзость. Сохраняя беспечный вид, он скрывал особую заботу о собственной выгоде и как придворный умел извлекать пользу из пороков короля. Соединяя вежливость с искусством, будучи весьма разборчив в изъявлении учтивости, Вандом мог быть бесконечно надменным, коль скоро не видел особой цели. Простой, даже фамильярный с солдатами и незнатными людьми, он скрывал под простотой необузданную гордость, и по мере возвышения в нем развивались высокомерие, своенравие и чванливость; наконец, герцог перестал кого-либо слушать, окружил себя исключительно слугами, поскольку не мог терпеть ни равных, ни высших.

Главным пороком герцога Вандомского — мы не говорим о постыдном пороке, который к удивлению Сен-Симона Луи XIV ему прощал — балы леность. Много раз он едва не попал в плен только потому, что несмотря на предостережения, советы или просьбы, он никак не мог расстаться с удобной квартирой. Герцог проигрывал сражения и упускал из рук преимущества только потому, что не хотел покидать удобный для него лагерь. Редко герцог вставал ранее 4 часов пополудни, и поскольку ему лень было заниматься туалетом, то он даже тщеславился собственной крайней неопрятностью. На его постели, в которой он ничем не стеснялся, валялись собаки, которые подобно хозяину пользовались полной свободой. Любимой темой рассуждений Вандома было то, что весь свет также неопрятен и что только ложный стыд препятствует людям сознаться в своей естественной склонности жить как нечистые животные. Однажды Луи XIV посетил Вандома в то время как он доказывал это принцессе Конти, даме очень чистоплотной и весьма взыскательной.

Герцог Вандомский, поднявшись с постели, обыкновенно отправлялся в свою уборную, где, как у правнука Анри IV, у него стояли два «известных кресла», сообразно обычаю французских королей иметь два престола. Там герцог диктовал или писал письма, принимал генералов, иногда даже завтракал. По этому поводу герцогиня Орлеанская говаривала, что ежели сирены были полуженщины, полурыбы, то герцог Вандомский — полумужчина, полусудно. В «Истории регентства» мы расскажем, какое влияние на судьбы мира оказало судно герцога Вандомского.

Окончив все это, что занимало, очевидно, большую часть его времени, герцог одевался, играл в пике или ломбер и если нужно было непременно, то садился на лошадь и ехал.

В это время герцогу Вандомскому было около 40; как военный он был известен тем, что командовал Каталонской армией после маршала Ноайля. В этом походе он взял Осталрик, разбил кавалерийский корпус и, вступив в Барселону, которая сдалась на почетную капитуляцию, был принят с большим почетом как вице-король. К сожалению, это вице-королевство не принесло герцогу счастья, и, едва в нем устроившись, он с расстроенным здоровьем вынужден был ехать в Париж. Там герцог попал в руки хирургов, из которых вырвался с потерей половины носа и восьми зубов. Будучи изуродован, герцог пугал своей особой знакомых, почему он попросил куда-нибудь его назначить и отправился в Италию вместе со своим братом, великим приором. Якоб Фитцджеймс, побочный сын Якоба II и Арабеллы Черчилль, известный под именем герцога Бервика, заменил Вандома в Испании.

Оставим Бервика в Испании, Вандома — в Италии и Вильяра — в борьбе с Англией и империей, следствием чего были победы при Фридлингене, Гохштете, Кассане и Альманзасе, разрушение городов Бленгейм, Рамильи и Мальплаке, а сами возвратимся в Версаль.

Еще до отъезда к Фландрской армии Вильяр почти усмирил область Севенн. Один из главных предводителей севеннцев Жан Кавалье заключил с маршалом мирный договор, основанием которого стало обещание Вильяра, что Кавалье получит в командование какой-нибудь кавалерийский полк. Кавалье был красивым молодым человеком, был известен в обществе и отличался, как говорили, замечательным изяществом. Во время поездки в Версаль Кавалье принимали хорошо, и в Маконе, где он остановился на короткое время, к нему от Шамильяра прибыл курьер, который и должен был сопроводить бывшего предводителя повстанцев в Версаль. Прием у министра подтвердил честолюбивые мечты будущего полкового командира; Шамильяр обещал совершенное свое благоволение, сказал, что вся версальская знать также весьма к нему расположена, более того, сам король желает видеть Кавалье и, следовательно, ему нужно приготовиться к этому на послезавтра.

Кавалье нарядился в лучшее свое платье, и его умное лицо, длинные белокурые волосы, приятное выражение глаз, некоторая воинственность, приобретенная им за два года, делали его едва ли не красавцем. Придворные смотрели на молодого севеннца с большим любопытством, но поскольку никто не знал, как он будет принят королем, никто не осмелился с ним говорить. Что касается самого Кавалье, то, стоя на указанном ему месте на лестнице, после минутного смущения от устремленных на него взглядов, он оперся на перила, скрестил ноги и принялся играть пером своей шляпы.

Вскоре послышался шум, и Кавалье обернулся, впервые увидев Луи XIV; он почувствовал робость, кровь бросилась ему в лицо. Дойдя до того места, где стоял Кавалье, король остановился будто для того, чтобы обратить внимание Шамильяра на новый плафон, только что оконченный Лебреном, но в сущности для того, чтобы повнимательнее рассмотреть необыкновенного человека, который боролся с двумя маршалами, а с третьим заключил мирный договор как равный с равным. Рассмотрев молодого человека, король спросил у Шамильяра:

— Что это за молодой человек?

— Ваше величество, — министр сделал шаг вперед, — это полковник Жан Кавалье!

— Ах, да, — сказал король несколько презрительно, — бывший андюзский булочник! — И, пожав плечами, двинулся дальше.

Кавалье, который со своей стороны также сделал было шаг вперед, полагая, что король к нему обратится, был совершенно смущен. С минуту Кавалье оставался неподвижен, страшно побледнев, потом инстинктивно схватился за шпагу, по, сообразив, что погибнет, если задержится среди людей, которые делали вид, что слишком его презирают, чтобы им заниматься, но не выпускают из вида ни одного его движения, поспешно сошел с лестницы, бросился в сад и прибежал в свою квартиру, проклиная час, когда он поверил обещаниям Вильяра и оставил свои горы, где был таким же королем, как Луи XIV в своем Версале.

В тот же вечер Кавалье получил приказ выехать вместе со своим полком из Парижа, что и сделал, не повидавшись более с Шамильяром. Он нашел своих товарищей в Маконе, и, не говоря им ничего о приеме, ему королем оказанном, дал понять, что боится не только того, что обещания Вильяра исполнены не будут, но и того, как бы с ними не сыграли какой-нибудь злой шутки. В общем, Кавалье предложил друзьям перебраться через границу и следовать за ним. Люди, долгое время ему подчинявшиеся и для которых он по-прежнему оставался оракулом, пустились в дорогу, вполне доверяя предводителю. Прибыв в Динан, друзья отдохнули, помолились и, оставив родину-мачеху, направились в Лозанну.

Кавалье случилось побывать в Голландии, потом в Англии, где королева Анна приняла его на английскую службу, дав составленный из эмигрантов полк. С этим полком Кавалье принял участие в сражении при Альманзасе, где его солдаты, сражаясь против французского же полка, почти полностью его истребили, хотя и сами почти все полегли. Кавалье уцелел в побоище и был за него пожалован корпусным генералом и губернатором острова Уайта. Жан Кавалье прожил до 1740 года и умер в Челси в возрасте 60 лет.

27 мая 1707 года в 3 часа ночи скончалась маркиза де Монтеспан. Мы уже говорили, что изгнанная с помощью своего сына, герцога Мэнского, бывшая любовница короля удалилась в монастырь Сен-Жозеф, однако, не умея привыкнуть к монастырской жизни, она часто странствовала, угрызаясь сожалениями и тешась надеждами, что будучи моложе де Ментенон и сохранив все еще свою красоту, она в конце концов вернется ко двору и вернет себе прежнюю власть над королем. Итак, переезжая из Бурбо-л Аршамбо в поместья Антен, из Антена в Фонтевро, де Монтеспан приобрела некоторые добродетели. Став набожной, милосердной и трудолюбивой, она, однако, осталась гордой, властолюбивой и решительной. Щедрость ее дошла до того, что она роздала бедным почти треть своего имения, и, не довольствуясь пожертвованиями материальными, жертвовала и временем, занимаясь по 8 часов в день рукодельем для госпиталей.

Стол де Монтеспан — надо сказать, что она любила хороший стол — стал прост и умерен; избегая разговоров и всяких развлечений, она часто уходила молиться в свою молельню. Белье де Монтеспан было из довольно грубого полотна, а браслеты, подвязки и пояс имели железные пряжки, и между тем как принятые ею строгости должны были, по ее мнению, приблизить ее к Небу, она так боялась смерти, что нанимала женщин, обязанных ночью бодрствовать около постели госпожи. Ложась в постель, де Монтеспан поднимала все занавески, окружала себя сиделками и освещала спальню. Она требовала, чтобы сиделки спали днем, а ночью, когда она проснется, они должны были разговаривать, смеяться. Однако странно, что так боясь случайной смерти, де Монтеспан никогда не имела при себе врача.

В то же время бывшая любовница короля сохранила этикет, ту видимость величия, к которой она привыкла, когда занимала при короле высокое положение. Ее кресло стояло спинкой у ее постели, и только оно и было в ее комнате, не было даже кресел для ее детей — герцогини Орлеанской и герцогини Бурбонской; брат короля, очень любивший де Монтеспан, как и принцесса де Монпансье (она умерла в 1693 году), получали для себя кресла. Однако, как говорит Сен-Симон, по странной привычке к ней приезжало множество посетителей.

Духовник де Монтеспан, отец Латур, сумел все-таки склонить ее к самому тягостному для нее подвигу покаяния — просить прощения у мужа и предаться на его волю. Решившись, гордая экс-любовница короля написала маркизу письмо в самых смиренных выражениях, предлагая возвратиться к нему, если он удостоит ее принять, или поселиться там, где ему будет угодно назначить. Маркиз же велел ответить, что он не желает ни принять жену к себе, ни что-нибудь ей приказывать, ни даже слышать о ней. И, действительно, де Монтеспан умер не простив жену, хотя она тогда надела по нему вдовий траур. С другой стороны, маркиза никогда не употребляла герба мужа, вернувшись к своему фамильному.

Сохраняя до последней минуты красоту и свежесть, де Монтеспан полагала себя близкой к смерти и именно это заставляло ее постоянно путешествовать. В этих путешествиях ее сопровождало более или менее постоянное общество из 7 — 8 человек; эти люди, напитавшись ее обществом подобно тому, как камень Саади впитал аромат розы, не бывшие ею, но ею жившие, распространили в свете тот стиль разговора, обмена мыслями, который и теперь называется «умом Мортемаров».

Когда де Монтеспан в последний раз ехала в Бурбон-л Аршамбо, она была совершенно здорова, но говорила, что почти уверена в своем невозвращении. Она выдала за два года вперед пенсионы, которых у нее было много — главным образом бедным благородного происхождения — и удвоила милостыню. По прибытии в Бурбон де Монтеспан вдруг почувствовала себя плохо ночью, и сиделки тотчас же подняли всех. Первой прибежала г-жа де Кевр, которая, увидев состояние де Монтеспан, дала ей на всякий случай рвотное, что привело маркизу в сознание, и она захотела исповедаться. Для начала де Монтеспан исповедалась открыто перед всеми, рассказав о всех своих грехах, ее тяготивших, потом исповедалась тайно и причастилась Святых Тайн. Надо сказать, что в последний момент преследовавший маркизу страх смерти исчез, словно холодная тень его растаяла при свете Небесном, уже созерцаемом.

Сын маркизы, д'Антен, никогда ею не любимый, но с которым она сблизилась, очевидно более из раскаяния, чем из материнской любви, подошел к изголовью. Узнав сына, де Монтеспан сказала ему:

— Ты видишь меня, сын мой, в состоянии, очень отличающемся от того, в котором я была, когда мы с тобой в последний раз виделись…

Минут через пять маркиза де Монтеспан скончалась. Д'Антен уехал немедленно, предоставив организацию похорон слугам. Де Монтеспан завещала похоронить себя в своей фамильной гробнице в Пуатье, сердце — в монастыре де ла Флеш, а внутренности — в приорстве Сен-Мену, находящемся неподалеку от Бурбон-л'Аршамбо. Вследствие этого хирург, освидетельствовав труп, вынул из него сердце и внутренности. Тело долго стояло в доме, пока каноники Сен-Шапель и приходские священники спорили о старшинстве. Заключенное в свинцовый ящик сердце было отправлено в де ла Флеш, а внутренности положены в сундук и отданы одному крестьянину, чтобы он отнес его в Сен-Мену. По дороге крестьянину вздумалось полюбопытствовать, что он такое несет, он открыл сундук, и не будучи предупрежден решил, что какой-нибудь злой шалун позволил себе эту шутку, и выбросил все в канаву. В это время мимо шло стадо свиней, и грязные животные сожрали внутренности одной из самых высокомерных женщин!

Со смертью де Монтеспан, тенью великой эпохи в жизни Луи XIV, многое изменилось. Даже Версаль, сообразуясь с новыми вкусами, переменил Грот Фетиды в часовню. Грот Фетиды, остатки которого можно и сегодня видеть в роще Аполлоновых ванн, был под конец любви короля к де Лавальер и в начале его любви к де Монтеспан любимым местом Луи XIV. Прославленные художники объединились, чтобы украсить это средоточие таинственных наслаждений — Перро создал архитектуру, Лебрен сочинил статуи и по его рисункам Жирардон высек из мрамора главную группу. С 1699 года Луи XIV невзлюбил грот за мирской дух и на его развалинах велел построить часовню. Однако покаяние, истреблявшее память о наслаждениях, не простиралось на гордость короля, который, как и де Монтеспан, может и дошел до раскаяния, но остался далек от смирения. Мансар, которому было поручено возведение часовни, воздвиг ее в честь Луи XIV, нежели во славу Богу: дарохранительница разместилась в подвале, а ложа короля — в главном зале.

В 1709 году, во время, когда оканчивалась постройка часовни, страну поразил страшный голод. Масличные деревья, этот источник богатства южных провинций, все без исключения пропали; большая часть фруктовых деревьев не дала весной даже листьев. В то время во Франции не существовало запасных магазинов, а когда решили доставить хлеб из Леванта, то он был перехвачен вражеским флотом. Французская армия, как пишет г-жа де Моттвиль, умирала с голоду, а голландцы снабжали вражеские войска всяческими припасами по прежним ценам.

Луи XIV отправил свою столовую посуду на Монетный двор, хотя канцлер и генерал-контролер указывали, что такое средство не принесет большой пользы, но обнаружит перед врагами бедственное положение государства. В самом деле, народ терпел голод, а так как голод не способствует уважению, то Луи XIV впервые увидел обидные пасквили на перекрестках улиц и даже на подножиях своих статуй. Дофин, любимый народом и вполне чуждый всем происшествиям, которые довели государство до разорения, не смел приезжать в Париж по той причине, что его карету узнавали, и народ толпами следовал за ней, горькими воплями требуя хлеба.

В это время придумали «десятинный налог», то есть налог, составляющий десятую часть дохода каждого. Такой налог был бы весьма тягостен, почему король долго сопротивлялся и не утверждал налога. Тогда новый духовник Луи XIV, иезуит ле Телье (отец ла Шез умер после 32-летнего управления совестью короля), взялся поднять дух монарха. Луи XIV говорил, что необходимость десятинного налога, как хорошо ее ни оправдывают, не может победить его сомнений; иезуит отвечал, что сомнения короля происходят в виду крайней чувствительности его совести, что он их понимает и поэтому посоветуется с просвещеннейшими богословами своего ордена. После трехдневного отсутствия ле Телье возвратился и уверил короля в отсутствии причин для сомнений, поскольку он — единственный истинный владетель всех имений в своем королевстве и, следовательно, он налагает налог на самого себя.

— Ах! — заметил король в ответ. — Вы очень помогли мне, отец мой! Теперь я спокоен.

И через неделю указ о налоге был подписан.

Отец ла Шез умер после непродолжительной болезни, имея от роду более 80 лет. Много раз хотел он удалиться от света, но это ему не удавалось. Истинно добрый человек и мудрый советник, ла Шез чувствовал приближающееся расслабление тела и души; орден, внимательно следивший за духовником короля, указал, что пора бы подумать об отставке, и отец ла Шез обратился к государю с просьбой, дать ему подумать о собственном спасении, поскольку он чувствует себя уже неспособным помогать спасению других. Но король Луи XIV не хотел ничего слушать — ни дрожащие ноги доброго старца, ни угасание памяти, ни слабеющий рассудок — ничто не могло склонить короля уступить желанию духовника, и полумертвец продолжал приезжать к королю в назначенные дни и часы, чтобы разбирать дела, касающиеся совести. Наконец, однажды, по возвращении из Версаля отец ла Шез так ослаб, что причастился Святых Тайн, а потом потребовал перо и чернила и написал собственноручно длинное письмо королю, на которое король немедленно написал ответ. После этого ла Шез думал только о Боге.

При умирающем находились два иезуита: смотритель всех иезуитских монастырей Франции отец ле Телье и патер Дома иезуитов в Париже отец Даниель. Они предложили ему два вопроса — делал ли он все по законам совести и думал ли в последние дни влияния своего на короля о благе и чести своего ордена. Отец ла Шез ответил, что по первому пункту он совершенно спокоен, да и по второму ему не в чем себя упрекнуть. Отец ла Шез мирно почил в 5 часов утра.

При своем пробуждении Луи XIV увидел у себя двух названных иезуитов, пришедших с ключами от кабинета его духовника, в котором среди множества бумаг могли быть и секретные. Король принял иезуитов в присутствии прочих и очень хвалил доброту отца ла Шеза.

— Он был так добр, — говорил король, — что я даже упрекал его в этом, и тогда он отвечал мне, что не он добр, а я порочен.

Такие слова показались в устах Луи XIV очень странными, и все опустили глаза, не зная, что и думать.

Вопрос, предложенный отцу ла Шезу, имел целью узнать, изберет ли король себе нового духовника из того же ордена, и это имело большую важность. В самом деле, Марешаль, лейб-хирург Луи XIV, занявший место Феликса, человек честный и принципиальный, прямо говорил, что однажды он находился в кабинете короля, оплакивавшего отца ла Шеза и хвалившего его к себе привязанность, и в доказательство этого приводившего такой случай — незадолго до смерти ла Шез просил его в знак особой милости избрать себе духовника из его ордена, присовокупляя, что это братство весьма многочисленно, что состоит оно из людей очень разных, и могущество их достаточно, что не стоит доводить этих людей, лишая их управления совестью короля, и подвергаться таким образом опасности, за которую он, ла Шез, отвечать не может, а худое дело возможно, чему есть примеры.

Король помнил об этом совете, он хотел жить и жить в безопасности. Герцогам де Шеврезу и де Бовилье было поручено отправиться в Париж и узнать, кто из иезуитов достоин чести, которой ожидал для себя орден. Герцоги назвали отца ле Телье.

Ле Телье был совершенно неизвестен королю, когда получил милость стать его духовником. Впрочем, Луи XIV видел это имя в списке кандидатов, представленном ла Шезом. Ле Телье прошел все степени возвышения, был профессором, проповедником, ректором, главным смотрителем монастырей, писателем, гордившимся влиянием ордена и боровшимся за ниспровержение всякого рода лжеучений. Ле Телье, пропитанный идеями самого жесткого прозелитизма, был посвящен во все тайны ордена иезуитов, уважавшего его энергию и гений. Довольно грубый и упрямый, он постоянно заботился об увеличении своего влияния и презирал всякое общество, даже членов своего ордена, если только они не обладали его характером, и требовал от всех такого же непрестанного труда, какому был предан, не понимая со своей крепкой головой и железным здоровьем, как можно иметь нужду в отдохновении. Ле Телье, как и приличествовало иезуиту, был лицемерен, лукав, скрытен и требовал от других сколько возможно, не отдавая сам ничего; он не держал слова, как бы торжественно его не давал, если это представлялось выгодным, и свирепо преследовал тех, кому давал свое слово и кто мог бы его упрекнуть. Ле Телье сохранил печать своего происхождения и был неучтив, непросвещен, часто нагл и вспыльчив, не знал и не хотел знать света, его обычаев, чинов и прочего. Человек, многих ужасавший, он скрытно или явно шел к одной цели — к устранению всего, что могло ему помешать, и, достигнув власти, уже не скрывал этого своего желания.

Когда ле Телье в первый раз представился Луи XIV, то король увидел человека отвратительной наружности, с мрачной и лицемерной физиономией, с глазами злыми и косыми. С королем тогда были его первый камердинер Блуэн и лейб-медик Фагон; Блуэн, опершись на камин, и Фагон, согнувшись на своей трости, наблюдали за этим свиданием. Когда было провозглашено имя нового духовника, король спросил:

— Не родственник ли вы, отец мой, господам ле Телье?

— Я, государь? — низко поклонился тот. — Я — родственник господам ле Телье? Нет, я очень далек от этого, я просто сын бедного крестьянина из Нижней Нормандии.

Услышав эти слова и обратив внимание на то, как они были произнесены, Фагон подошел к Блуэну и, указав на иезуита движением глаз, прошептал:

— Вот великий лицемер! Или я очень ошибаюсь!

Таков был человек, который стал духовником Луи XIV, государя, когда-то сказавшего: «Государство — это я!»

Заняв высокий пост, ле Телье постарался прежде всего отомстить за личные свои обиды. Янсенисты осудили в Риме одну из его книг, в которой описывались китайские обряды. Ле Телье был также зол на кардинала Ноайля, и, желая отомстить, отправил к епископам письма, жалобы и обвинения, направленные против кардинала, внизу которых только оставалось подписаться — так что Луи XIV разом получил на кардинала 20 жалоб. После этого ле Телье отправил в Рим для осуждения 103 предложения, почти все янсенистские, и из них 101 инквизиция осудила.

Луи XIV вдруг вспомнил, что из числа Порт-Рояльских пустынников вышли Арно, Николь, ле Местр, Герман и Саси, что эти люди до самой смерти герцогини де Лонгвиль в 1699 году оказывали ей глубокое почтение — старинному врагу короля, которая, перестав быть ветреницей, сделалась святошей и не будучи более в силах бороться открыто, занималась интригами. Преследования, почти прекратившиеся при ла Шезе, с новым жаром начались вновь при ле Телье.

Борясь с голодом, король продал за 400 000 франков свое столовое серебро. По его примеру знатнейшие вельможи отправили свою серебряную посуду на Монетный двор, и даже г-жа де Ментенон питалась ржаным хлебом. Наконец, Луи XIV решил просить у голландцев, которых так презирал, мира. Это стало следствием поражений при Бленхейме, Рамильи, Турине и Мальплаке.

После Бленхейма Франция потеряла прекрасную армию, а ее союзники баварцы — свои наследственные владения; битва при Рамильи лишила Францию всяких надежд во Фландрии, а ее разбитые войска остановились только у ворот Лилля; поражение при Турине ликвидировало французское влияние в Италии. Хотя французские войска занимали еще некоторые крепости, было предложено уступить их империи, если занимавшие их гарнизоны в 15 000 получат возможность беспрепятственно удалиться. Наконец, постигшее французов несчастие при Мальплаке прогнало их войска с берегов Самбры до Валансьена. Это последнее сражение было самым жестоким во времена Луи XIV — прозвучало 11000 пушечных выстрелов; позднее, при Наполеоне, случались более жестокие битвы — при Ваграме было сделано 71 000, при Лейпциге — 175 000 пушечных выстрелов.






 
Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх