Загрузка...


Глава пятая

1920-е годы

(окончание)

Ленинградское общество библиофилов. — Казанские книголюбы 20-х годов. — Украинское библиологическое общество. — Белорусское общество библиофилов. — Демьян Бедный — библиофил.


В связи с бездеятельностью Общества друзей книги в 1919–1920 гг. В. Я. Адарюков незадолго до своего переезда в Москву сделал еще одну попытку организовать библиофильское объединение в духе Кружка любителей русских изящных изданий; оно даже имело название, близкое к названию своего предшественника — Общество ревнителей художественных изданий. Об этой организации известно из коротенькой заметки в хронике в № 1 журнала «Казанский библиофил» за 1921 год: «Образовавшееся „Общество ревнителей художественных изданий“ (В. Адарюков, Добужинский, Ионов) издает художественные произведения русских писателей: „Шинель“ Гоголя с иллюстрациями Кустодиева, „Месяц в деревне“ Тургенева с иллюстрациями Добужинского. Оно же предполагает к изданию монографию „Старая Вильна“, иллюстрированную Добужинским».

Однако ни это общество, ни попытка П. Е. Рейнбота возродить распавшийся Кружок любителей русских изящных изданий в середине 1921 г. не имели успеха. Все же идея создания библиофильской и экслибрисистской организации в Петрограде не замирала. Открытие в 1921–1922 гг. ряда букинистических магазинов, этих первичных «клубов» библиофилов, подтолкнуло к попыткам создания новых библиофильских организаций.

Таких попыток нам известно две. Об одной из них в конце 20-х годов вспоминал В. С. Савонько, виднейший ленинградский экслибрисист тех лет. По его словам, после распадения «адарюковского» Общества друзей книги, в середине 1922 г. была сделана попытка воскресить его. Сказалось, однако, что легче было создать новое, чем вызвать к жизни старое, из состава правления которого в Петрограде не осталось никого. Тогда возникла инициативная группа, определившая характер и даже название новой библиофильской организации — Общество любителей книги и книжных знаков. Из «Петроградской хроники» В. К. Охочинского в журнале «Среди коллекционеров» за 1922 г. известно, что в инициативную группу входили П. И. Нерадовский, Б. Г. Крыжановский, В. С. Савонько и Д. И. Митрохин, лица, в основном работавшие в Русском музее и в Академии материальной культуры. «Однако, — пишет В. С. Савонько, — и на этот раз новое общество получило наименование Общество любителей художественной книги». По-видимому, оно даже не приступило к работе: о его деятельности нам никаких материалов обнаружить не удалось.

О второй попытке создать в Петрограде библиофильскую организацию в 1922 г. сообщил В. К. Охочинский в журнале «Среди коллекционеров». Он писал: «…носятся слухи — будто в Петрограде организуется Общество друзей книги. Учредителями его состоят заведующий издательством „Всемирная литература“ А. Н. Тихонов, бывший редактор „Старых годов“ П. П. Вейнер, библиофил П. Е. Рейнбот и антиквар Ф. Г. Шилов» (24). Но и об этом обществе никаких сведений ни в печати, ни в памяти ленинградских библиофилов не сохранилось.

Экслибрисистам все же удалось вскоре создать самостоятельное Петроградское общество экслибрисистов, открытие которого состоялось 15 ноября 1922 г. Рассмотрение деятельности Петроградского (с 1924 г. — Ленинградского) общества экслибрисистов, как и Московского общества любителей книжных знаков (1921–1929) и Секции изучения книжных знаков РОДК (1925–1929), не входит в план нашего исследования. Поэтому мы переходим непосредственно к истории Ленинградского общества библиофилов (ЛОБ).

Идея создания этого общества принадлежала молодым петроградским музейным работникам и художникам-графикам. Один из инициаторов ЛОБ, Э. Ф. Голлербах, позднее в брошюре «Возникновение Ленинградского общества библиофилов (К пятилетию со дня его основания)» подробно рассказал о том, когда и при каких обстоятельствах состоялось первое обсуждение новой идеи. Это было осенью 1923 г.; участниками совещания, посвященного вопросу об учреждении общества библиофилов, были Э. Ф. Голлербах, Е. Д. Белуха, С. А. Мухин и В. К. Охочинский. Основная проблема заключалась в подборе состава будущего общества и его руководящего органа — совета. Перебирая имена кандидатов, участники обсуждения, по словам Голлербаха, подвергли их шутливой, но обстоятельной критике. «Уже тогда, — продолжает Э. Ф. Голлербах, — на совещании нашем господствовала та безобидная ирония, которая отличала весь наш кружок на заре его деятельности. Люди и книги перемежались в этой беседе, и вот эта веселая мешанина из людей и книг определяла в дальнейшем основной стиль нашего кружка. О чем бы мы ни говорили, наши деловые рассуждения неизменно соскальзывали в „causerie“, пересыпались анекдотами, иногда прерывались взрывами смеха».

Словно чувствуя несколько не вяжущийся с привычным понятием библиофильства легковесный, чтобы не сказать легкомысленный тон, господствовавший на обсуждении, и как бы оправдываясь перед читателями, Э. Ф. Голлербах писал: «Люди академического склада назвали бы наши заседания несерьезными, но мне кажется, что с подлинным библиофильством неразделен „дух мелочей прелестных и воздушных“ и библиофильская беседа должна быть хорошо приправлена аттическою солью и густо замешана на бытовых наблюдениях. Мы видели залог успеха в наличии крестообразной буквы „х“ в наших фамилиях; в сочетании с предыдущими гласными это „х“ давало возгласы: „ах!“, „ох!“, „ух!“, „ух!“..»

В конце 1923 г. инициативная группа библиофилов — в их числе директор Российской публичной библиотеки, акад. Э. Л. Радлов, директор Ленгосиздата И. И. Ионов, его заместитель Р. М. Хатаевич, крупный полиграфист И. Д. Галактионов, известный библиотечный деятель О. Э. Вольценбург и художники в составе Е. Д. Белухи, Э. Ф. Голлербаха, Е. Н. Лансере, В. К. Лукомского, С. А. Мухина, В. К. Охочинского, А. А. Пазухина, В. С. Савонько, К. А. Сомова, А. А. Труханова, С. В. Чехонина и П. Н. Шеффера — обратилась в соответствующие инстанции и представила выработанную ею «Декларацию». Обращает на себя внимание, что, обосновывая целесообразность создания общества, составители «Декларации» особенно подчеркивали книговедческий, библиологический аспект его будущей деятельности.

«Одной из главных задач библиологии, — так начинается „Декларация“, — является изучение художественных и редких изданий в прошлом и настоящем. Вопрос о внешности книги, в тесной связи со всеми видами графического искусства, объединяет вокруг себя интересы искусствоведов, художников, издателей и любителей книг. С целью исследования и популяризации книжного искусства (в широком смысле слова) в Ленинграде организуется научное общество библиофилов, привлекающее в свои ряды представителей всех отраслей искусства и знания, так или иначе соприкасающихся в своей деятельности с проблемами библиологии».

По-видимому, опасаясь упрека в некоторой абстрактности поставленных целей, авторы «Декларации» подчеркивают в дальнейшем непосредственно практическую пользу деятельности предполагаемой организации: «Общество библиофилов не ограничивает свои задачи узко эстетическими или коллекционерскими интересами, но разрабатывает программу книговедения в широком научно-исследовательском плане, учитывая, вместе с тем, ее актуальное, производственное значение. Выдвигая в первую очередь изучение художественной и редкой книги, общество имеет в виду, главным образом, полиграфическое искусство и историко-бытовые темы, оставляя на втором плане регистрационные задачи библиографии и библиотековедения».

Далее следует часть «Декларации», в которой перечисляются формы деятельности общества: «…устраивает собрания, на которых делаются доклады на темы, входящие в программу общества, создает библиотеку и собирает материалы по вопросам книговедения и графических искусств (сюда входят — история и техника книгопечатания, история книгособирания, описание библиотек, история и техника гравюры и репродукции, составление словаря графиков, граверов и литографов и пр.). Периодически общество устраивает выставки и публичные лекции. Общество устанавливает связь с крупнейшими книгохранилищами СССР и музеями, имеющими библиотеки и кабинеты гравюр».

В заключительном разделе «Декларации» указывается, что «общество предполагает всемерно содействовать изданию работ по всем отраслям книговедения и печатать собственные труды». «Программа деятельности общества, — заключает „Декларация“, — определяется собранием учредителей, в соответствии с официально опубликованным уставом».

Устав Ленинградского общества библиофилов (ЛОБ), равно как и «Декларация», были опубликованы не до начала деятельности, а в первом его издании, вышедшем осенью 1924 г. Официальным днем возникновения ЛОБ считается 5 ноября 1923 г., но в ноябре 1923 г. и 21 января 1924 г. состоялись только организационные собрания, а первое публичное научное заседание имело место 5 февраля 1924 г. На втором организационном собрании был избран совет ЛОБ. Председателем был выбран акад. Э. Л. Радлов, товарищами председателя — О. Э. Вольценбург и Э. Ф. Голлербах, секретарем — С. А. Мухин и членами совета — Е. Д. Белуха, В. К. Лукомский, В. К. Охочинский и П. Е. Корнилов.

Многие из подписавших декларацию в дальнейшем не принимали никакого участия в жизни ЛОБ; выбыл вскоре и Э. Л. Радлов, отказавшийся от председательства и избранный вместе с Н. П. Лихачевым, А. Н. Бенуа и некоторыми другими лицами в почетные члены. Но симптоматично, что первыми товарищами председателя оказались О. Э. Вольценбург и Э. Ф. Голлербах, игравшие в дальнейшем руководящую роль в деятельности ЛОБ и представлявшие каждый особое направление в ленинградском библиофильстве. После ухода Э. Л. Радлова с поста председателя его заменил Э. Ф. Голлербах, и первые три года жизни ЛОБ прошли под знаком интересов к книжной графике и ее современным мастерам.

Стоявший во главе ЛОБ в первые годы его существования Эрих Федорович Голлербах (1895–1942) был несомненно интересной, незаурядной личностью: он был поэт, философ, искусствовед. Голлербах родился в Царском Селе (ныне г. Пушкин), в семье местного владельца кондитерской, учился в Царскосельском реальном училище, директором которого был известный поэт и филолог-классик И. Ф. Анненский. Все это наложило известный отпечаток на личность Голлербаха. Поэтическая деятельность Голлербаха началась в 1914 г.; в 1915 г. он издал «философскую» брошюру «Ценность индивидуализма», в 1917 — другой, подобного же характера труд «Новые устои метафизики. Пролегомены к изучению мирового процесса». В 1919 г. Голлербах выпустил в свет тоненький сборник стихов под названием «Чары и таинства». Вышедшая в 1920 г. новая философская книга Голлербаха была озаглавлена не менее вычурно и претенциозно — «В зареве Логоса. Спорады и фрагменты».

Если поэтические и «философские» выступления Голлербаха не представляют ни художественного, ни научного интереса и имеют значение только для его общей характеристики, то его более поздние работы как искусствоведа снискали ему вполне заслуженную известность. Его книги «История гравюры и литографии в России» (1923), «Портретная живопись в России. XVIII век» (1923), монографии о М. Добужинском, Ч. Камероне и многие другие искусствоведческие работы сохраняют значение и в настоящее время.

«Наиболее ценной из работ Голлербаха, — с полным правом подтверждает С. Г. Кара-Мурза, — следует признать его объемистый том истории гравюры и литографии в России. Здесь автор не просто эрудит, но вместе и энтузиаст своих тем, умеющий интересно рассказать о своих художественных пристрастиях. Ему удается искусно оттенить индивидуальное в творческой манере каждого из современных граверов: И. Павлова, Фалилеева, Остроумовой-Лебедевой, Фаворского, Масютина, Нивинского, Кругликовой, Верейского и др.».

Земляк и близкий знакомый Голлербаха, известный советский поэт В. А. Рождественский поделился с нами своими воспоминаниями о нем: «Э. Ф. Голлербаха знаю я довольно хорошо и с давних времен. Он, как и я, уроженец Ц. Села, кончал там реальное училище и был хорошо известен нашей семье…

О его дальнейшей деятельности эссеиста, библиографа, издателя, друга художников и поэтов Вы уже знаете. Он сделал много полезного на своем сравнительно кратком веку.

В обиходе он был очень общительным, заряженным деловой энергией человеком, а работоспособность его и разносторонность его интересов были поистине удивительны. Он всегда что-то писал, на что-то „откликался“, организовывал выставки, издания, был страстным библиофилом и коллекционером».

«Уже после возвращения с фронта, — заканчивает В. А. Рождественский свое письмо, — я узнал, что Э. Ф. погиб от бомбы с самолета, при эвакуации через Ладожское озеро». По словам старейшего ленинградского антиквара-библиофила П. Н. Мартынова, близко знавшего Э. Ф., Голлербах во время эвакуации из Ленинграда зимой 1942 г. по льду Ладожского озера попал в бомбежку и сошел с ума; его удалось перевезти в Москву и поместить в психиатрическую больницу, где он будто бы вскоре умер. Эти данные были сообщены П. Н. Мартынову сыном Голлербаха после войны.

В период председательства Голлербаха деятельность общества имела отчетливо выраженный книжно-искусствоведческий и поэтический уклон. На заседаниях делали доклады С. В. Чехонин, Е. Д. Белуха, сам Голлербах и др., устраивались выставки, посвященные творчеству П. А. Шиллинговского, Оскара Клевера и т. д. Были проведены вечер поэзии Анны Ахматовой и юбилейное заседание к 20-летию литературной деятельности М. А. Кузмина. И впоследствии, уже не будучи председателем ЛОБ, Голлербах делал доклады аналогичного характера, — о книжной графике А. Я. Головина, об экзотической тематике в произведениях художника Александра Яковлева и пр.

Почти весь первый год своего существования ЛОБ не имел постоянного места работы. Заседания происходили в разных местах, вплоть до Детского Села, где жил Голлербах. Лишь с осени 1924 г. совету общества удалось получить разрешение на устройство заседаний в помещении Музея города, находившегося тогда в Аничковом дворце, в одном из залов второго этажа (со стороны Фонтанки). Это длилось не очень долго, так как вскоре из Музея города ЛОБ перенес заседания на другую сторону Фонтанки д. № 50 в сырое, полутемное помещение Всероссийского союза писателей.

Хотя и существуют официальные печатные отчеты и обзоры деятельности ЛОБ, но они содержат чисто внешние сведения: перечни лиц, избранных в президиум общества, аннотированные списки прочитанных докладов, хронику. Мы упоминали уже брошюру Голлербаха «Возникновение ЛОБ», но в ней охарактеризован только узкий кружок четырех инициаторов и жизнь общества в первое полугодие его деятельности.

Таким образом, все эти материалы не дают ясного представления о том, что можно назвать «духом», направлением ЛОБ с того времени, когда он перестал быть простым дружеским кружком молодых искусствоведов и художников. Однако мы располагаем неопубликованными воспоминаниями одного из участников этого объединения, известного советского библиофила К. И. Шафрановского, которые содержат впечатления очевидца, не принадлежавшего непосредственно к кругу Голлербаха.

«Заседания этого общества, — писал нам К. И. Шафрановский в апреле 1962 г., — происходили в 1924 г. в одном из помещений Аничковского дворца. Может быть, это было связано с тем, что там же находился приблизительно в те же годы Музей города Ленинграда. Председателем общества был Э. Ф. Голлербах. Собиравшаяся на заседаниях общества публика производила на меня какое-то странное впечатление изысканности, фешенебельности. Это объяснялось, возможно, тем, что в числе членов общества было порядочное число художников-графиков».

Председательство Голлербаха продолжалось три года, с 1923 по 1926. Товарищем председателя в первые два года деятельности ЛОБ был художник Е. Д. Белуха, в 1926 г. вместо него был избран библиограф-библиотековед О. Э. Вольценбург.

То, что К. И. Шафрановский называет в своих воспоминаниях о ЛОБ «изысканностью, фешенебельностью», по-видимому, представляло проявление дружеских, может быть, даже фамильярных отношений, господствовавших в кругу активных участников общества, — художников, искусствоведов, поэтов позднего символизма. Эту дружескую атмосферу можно почувствовать даже сейчас, на отдалении более чем четырех десятилетий, в некоторых характерных чертах тогдашней обстановки ЛОБ, отразившейся в печатных материалах о его деятельности.

Последним проявлением охарактеризованного настроения, господствовавшего в ЛОБ в ранние годы его существования, был своеобразный юбилей его председателя. «24 марта 1925 года, — как повествует хроника Общества, — состоялся дружеский банкет по случаю X-летия литературной деятельности Э. Ф. Голлербаха. Была выпущена специальная памятка-меню, содержащая два стихотворных приветствия — Вс. Рождественского и А. А. Сидорова и украшенная фронтисписом работы Т. Ф. Белоцветовой и концовкой-портретом (барельеф работы В. Хрусталева)».

Для полноты характеристики первого периода деятельности ЛОБ и его председателя и ввиду большой редкости данной памятки приведем приветствие Вс. Рождественского.

Э. Ф. Голлербаху
(К X-летнему юбилею его муз)
Много было послано подарков
В город, осененный Октябрем.
Мы ему из детскосельских парков
Лучшего садовника даем.
Помня прокатившиеся грозы,
В Госиздате — для иных годин —
Пусть и он выращивает розы
Посреди пожарищ и руин.
Пусть и он вперед не смотрит хмуро,
А признав, что «вывезет соха»,
Будет смел, как русская гравюра,
Вдохновенной твердостью штриха.
Вольный ректор Университета,
Он научит видеть, что народ
Из холстов старинного портрета
Для муки рогожи не сошьет.
Но вступив в пленительное детство,
До небес вздымая гнев костра,
Сохранит цветущее наследство
Русской кисти, слова и пера.
Для харит возвышенного брата
У меня особая хвала:
Он принес под глобус Госиздата
Вкус и меру Детского Села.
В новый сад мы все глядим без страха,
Трижды светел Пушкинский союз
Первый мой бокал — за Голлербаха,
А второй — за благосклонных муз!

В этом стихотворении Вс. А. Рождественского, как и Голлербах, уроженца Детского (Царского) села, содержится ряд биографических и иных намеков, например, упоминание о Госиздате вызвано тем, что в это время юбиляр работал в качестве редактора художественного отдела Ленинградского отделения Госиздата, помещавшегося на Невском проспекте, д. 28 (теперешний Дом Книги); глобус Госиздата — здание Дома книги увенчано громадным украшением в форме земного шара.

В то время, как стихи Вс. А. Рождественского имеют оттенок «детскосельского патриотизма» и пронизаны биографическими намеками, во многом без комментариев непонятными современному читателю, стихи А. А. Сидорова написаны в привычном для его творческой манеры 20-х годов жанре стихотворного психологического портрета (см. его книгу «Портреты из истории искусств. Сонеты. Гравюры на дереве». М., 1922).

Говоря о десятилетии литературной деятельности Голлербаха, нельзя обойти молчанием также и упомянутый в отчете о памятке-меню фронтиспис работы Т. Ф. Белоцветовой. Он представляет собой гирлянду, состоящую из цветов, листьев и плодов и покрытую воспроизведением обложек 25 книг, написанных или редактированных Э. Ф. Голлербахом. В центре фронтисписа — переплетенные инициалы Э. Г., в левой верхней части гирлянды римская цифра X. Помещен фронтиспис на обычном месте титульного листа, а на контртитуле напечатано: Ленинградское общество библиофилов — Эриху Федоровичу Голлербаху.

Как бóльшая часть памяток ЛОБ, голлербаховская памятка-меню издана в 100 экземплярах. Кажется, это самая большая по формату из памяток Общества.

Из приведенных выше данных о совете ЛОБ в 1926 г. можно заметить, что состав его начал постепенно меняться. На третьем годичном отчетном собрании в ноябре 1927 г. был избран почти полностью новый состав совета: О. Э. Вольценбург (председатель), М. Н. Куфаев (тов. председателя), М. Я. Ария (секретарь), Б. М. Чистяков (казначей), А. Н. Болдырев (библиотекарь), А. С. Молчанов и В. К. Охочинский (члены совета) и кандидатами: М. И. Ахун, Э. Ф. Голлербах, С. А. Мухин и Ф. Г. Шилов.

Как уже упоминалось, О. Э. Вольценбург в это время был директором Центральной губернской (позднее — областной) библиотеки, помещавшейся на пл. Лассаля, 3. По-видимому, в связи с изменением состава совета ЛОБ заседания его были перенесены из помещения Союза писателей в Центральную библиотеку на пл. Лассаля, № 3.

В цитированном выше письме К. И. Шафрановский вспоминает: «Приблизительно с 1927 г. заседания Ленинградского общества библиофилов происходили в помещении детского отдела Центральной библиотеки… Комната с низким потолком (1-й этаж), где происходили заседания, производила мрачное впечатление. Освещение было почему-то скудное, и зимой было холодно. Здесь посетители заседаний производили совсем другое впечатление. Это были скромные люди. Появились работники книжных антикварных магазинов».

О. Э. Вольценбург в 20-е годы был одним из виднейших библиотечных и библиографических работников Ленинграда. Он родился в 1886 г. на мызе Ванга Царскосельского уезда Петроградской губернии, сразу же после революции стал работать в политико-просветительных учреждениях Петроградского губернского отдела народного образования. Был заведующим библиотекой ленинградского отделения Коммунистической академии, главным библиотекарем ленинградского отделения Гос. центральной книжной палаты, преподавателем гос. книжного техникума и автором ряда библиографических и библиотековедческих работ, среди которых особо ценны «Библиографический путеводитель по революции 1905 г.» (1925), «Библиография изобразительного искусства» (2 вып., Пг., «Книжный угол», 1923). Необыкновенно красивый, мягкий, сразу привлекавший людей своей манерой простого и доброжелательного обхождения, Вольценбург был обаятельнейшей фигурой среди ленинградских библиофилов 20-х годов и особенно выигрывал на фоне Голлербаха, вне своего дружеского кружка державшегося высокомерно, с подчеркнутым эстетством и «аристократизмом». В ЛОБ Вольценбург выступал с докладами о библиотеке Академии наук (в связи с 200-летием последней), о книговедческой и библиофильской деятельности А. М. Ловягина, А. Д. Торопова и Н. А. Рубакина, об изданиях русских провинциальных художественных музеев за революционное десятилетие, а также знакомил членов общества с новинками библиотековедческой и библиографической литературы, давая живые и содержательные оценки их. Уже в это время Вольценбург работал над трудом всей своей жизни — библиографическим словарем русских художников, к сожалению, так и не опубликованным до сих пор; с присущей ему скромностью и тактичностью, он никогда не говорил об этом предмете публично.

В последние годы существования ЛОБ председателем его был проф. М. Н. Куфаев (1888–1948). Один из крупнейших советских книговедов, недостаточно оцененный при жизни и несправедливо забытый после смерти, историк по образованию и философ по склонностям, человек больших и разнообразных знаний, Куфаев безусловно заслуживает того, чтобы советская книговедческая наука и вообще история советской культуры отдали ему должное. Он родился в слободе Новая Калитва, Острогожского уезда, Воронежской губернии, учился в Петербургском университете, который окончил в 1911 г.; некоторое время работал в Археологическом институте, был секретарем комиссии по библиографии древнерусской книжности Академии наук СССР, действовавшей под руководством акад. Н. К. Никольского, пригласившего его затем в Институт книговедения. В конце 20-х годов Куфаев был представителем Государственной центральной книжной палаты в Ленинграде. Выходившим с 1924 г. ежегодникам Книжной палаты «Книга в 19… году» предпосылались написанные им подробные и очень дельные обзоры, — своеобразная летопись советской культуры в ее книжном отражении за вторую половину 20-х годов.

По сравнению с простым и легко доступным Вольценбургом М. Н. Куфаев был несколько важен и даже торжествен, любил подчеркивать свою академичность. Позднее, в 30—40-е годы, он работал в качестве профессора библиографии в Библиотечном институте им. Н. К. Крупской и, по отзывам сослуживцев, стал милым, приятным товарищем и хорошим педагогом, которого ценили и любили слушатели. Перу Куфаева принадлежит свыше 120 печатных работ по книговедению и истории.

Такие труды Куфаева, как «История русской книги в XIX веке» (Л., 1927), «Книга в процессе общения» (М., 1927), «Пушкин — библиолиофил» (Л., 1929), «Иностранная библиография» (М., 1934), ценны и значительны богатым фактическим материалом и стремлением теоретически осмыслить его. А книга «Библиофилия и библиомания» (Л., 1927), о которой говорилось в главе третьей, до сих пор остается единственной работой подобного рода, изданной в советские годы.

В период председательства О. Э. Вольценбурга и М. Н. Куфаева научная работа ЛОБ приобрела более широкий характер, стали устраиваться выставки и заседания, посвященные юбилеям Пушкина, Л. Толстого, Некрасова, М. Горького, были изданы «Альманах библиофила» (1929) и «Хроника ЛОБ» (1931) и пр.

Кроме трех председателей, примечательными членами совета ЛОБ были Владимир Константинович Охочинский и Владислав Крескентьевич Лукомский.

Первый из них был, кажется, единственным из членов совета, неизменно остававшимся при всех перевыборах. Сын и племянник известных петербургских коллекционеров картин К. В. и П. В. Охочинских, В. К. с детских лет был окружен произведениями искусства и обладал обширными познаниями в этой области. В. К. Охочинский превосходно знал французский язык и несколько раз делал в ЛОБ доклады на темы о библиофилии в иностранной художественной литературе. В его внешности было что-то от военного; он и в самом деле в прошлом был офицером, на единственной имеющейся в нашем распоряжении фотокарточке Охочинский изображен в военной форме.

«Главным зачинщиком по части юмористики, — вспоминал Э. Ф. Голлербах, — обычно бывал неугомонный В. К. Охочинский. Он вносил полемическое оживление даже тогда, когда не требовалось никакой полемики, спорил не на жизнь, а на смерть, готов был порвать с лучшим другом, скажем, из-за композиции титульного листа и через пять минут помириться на компромиссе. Его фигура в гвардейском френче металась в табачном тумане из угла в угол, сигнализируя порывистой жестикуляцией о неведомой опасности и кознях врага. Идею библиофилии он отстаивал с таким же усердием, с каким истреблял наши папиросы».

В 1921–1924 гг. Охочинский был регулярным сотрудником журнала «Среди коллекционеров», и его «Письма из Петрограда», лишенные стройности, фрагментарные, похожие на торопливую запись разных проверенных и непроверенных слухов, являются неоценимым источником материалов для характеристики библиофильской и художественной жизни Петрограда тех лет. В начале 30-х годов Охочинский оказался в Вишере и там работал на комбинате целлюлозно-бумажной промышленности. В 1933 г. в Вишере же он выпустил несколько брошюр — «История убийства Пушкина», «За что мы любим Горького», «Баян революционного пролетариата» (о Демьяне Бедном) и «Наш комбинат». Владислав Крескентьевич Лукомский (1882–1942) больше числился в составе совета ЛОБ, чем работал, и очень редко появлялся на заседаниях, всегда в письменной форме объясняя свое отсутствие состоянием здоровья. Потомок старинного польско-литовского дворянского рода, брат (старший) известного искусствоведа Г. К. Лукомского, В. К. был, пожалуй, после акад. Н. П. Лихачева, самым крупным в России знатоком русской и иностранной геральдики. Перед революцией Лукомский был приватным лектором, а затем профессором геральдики в Археологическом институте, управляющим (директором) Гербового музея, председателем Общества членов Петроградского археологического института. После революции он продолжал работать в Гербовом музее, вошедшем в состав Ленинградского центрального исторического архива. Его библиотека, в основном по вопросам геральдики и генеалогии, славилась своей исключительной полнотой и безупречной сохранностью экземпляров. Это был человек, сдержанный, молчаливый, но всегда приветливый и доброжелательный.

Из его работ, имеющих отношение к библиофильству и собиранию экслибрисов, нам известна только одна — это брошюра «Фальсификат в экслибрисе» (М., 1932), в которой Лукомский выступил против псевдоэкслибрисов.

О видном участнике правления ЛОБ известном искусствоведе Петре Евгеньевиче Корнилове см. ниже стр. 147–148.

Из членов ЛОБ заслуживают упоминания Владимир Александрович Кенигсон, один из последних библиофилов геннадиевского толка, владелец большой, хорошо подобранной библиотеки в основном по библиографии и по «книжным редкостям»; к сожалению, после смерти В. А Кенигсона во время блокады Ленинграда его библиотека распалась, частично перейдя к одному из его родственников, частично поступив на книжно-антикварный рынок. Все экземпляры собрания Кенигсона были снабжены пометами «редка!», «редкость!» и т. д. (всегда по старой орфографии, хотя библиотека его составлялась в основном со второй половины 20-х годов), а также имеющимся в трех вариантах забавным экслибрисом, где изображен сам владелец библиотеки за письменным столом, на фоне своего кабинета. Подробнее я говорю о нем в «Русских книголюбах» (М., 1967).

Среди гостей ЛОБ обращал на себя внимание Яков Максимович Каплан, образованнейший человек, молчаливейший из всех библиофилов Ленинграда, никогда первый не вступавший в разговор, никогда не бравший слова и всегда на любые вопросы дававший сжатые, исчерпывающие ответы. У него была замечательная библиотека французских классиков и романтиков, которых, как говорили знавшие его более или менее близко, он мог декламировать целыми страницами. Бедно и неряшливо одетый, сутуловатый, в старомодном пенсне, он приходил на заседании ЛОБ, садился в конце комнаты и, большей частью не произнося ни слова, прослушивал доклады, сообщения и прения. Умер Я. М. Каплан, кажется, во время блокады Ленинграда.

Заметную роль в деятельности ЛОБ второй половины 20-х годов играл известный дореволюционный антиквар Федор Григорьевич Шилов (1879–1962), в советские годы ставший крупнейшим консультантом научных библиотек и книготоргующих организаций Ленинграда. Когда я в 1928 г. вступил в члены ЛОБ, Шилов еще продолжал вести свой антиквариат. На заседаниях ЛОБ он бывал озлоблен, желчен, нестерпимо придирчив, но, тем не менее, пользовался большим авторитетом при оценке редких изданий. Когда Шилов бывал в прениях особенно резок и зол, О. Э. Вольценбург мягко сдерживал его. Но уже в начале 30-х годов Шилова стали привлекать к работе в научных библиотеках, в гос. книжном фонде и т. д., и он постепенно стал смягчаться, вживаться в советскую жизнь и, наконец, сделался тем милым Федором Григорьевичем, о котором так хорошо написал В. Г. Лидин и юбилей которого тепло и искренне отпраздновала в 1959 г. Секция книги и графики Ленинградского Дома ученых.

Из других членов ЛОБ следует упомянуть Павла Александровича Картавова (1873–1941), удивительно интересного человека. О нем довольно подробно рассказал в «Записках старого книжника» Ф. Г. Шилов. Добавим немного из личных воспоминаний. Внешность Картавова была несколько забавна: невысокого роста, рыжеватый, с как бы вечно непричесанными волосами и хохолком, торчавшим посредине головы, с смешным, трескучим голоском, очень похожим на голос, которым говорили в «Комедии о Петрушке» дореволюционные бродячие кукольники, постоянно находившийся в движении, непоседливый, экспансивный, П. А. был на редкость симпатичным и милым человеком. Как библиофил он обладал огромными знаниями, завидной памятью и, несмотря на свою внешнюю несобранность, ценной способностью сжато и отчетливо излагать материал. Он особенно интересовался русской «Вольтерианой» XVIII в., печатной и рукописной, и сделал несколько содержательных докладов, иллюстрируя их материалами из своих неисчерпаемо богатых коллекций.

Кроме перечисленных постоянных посетителей заседаний ЛОБ, назовем его эпизодических участников: знаменитого библиофила проф. В. А. Десницкого, профессоров литературоведов Ю. Г. Оксмана, Б. В. Томашевского, Г. А. Гуковского, профессора античной филологии А. В. Болдырева, пушкиниста Л. Б. Модзалевского.

Обзор научной продукции общества облегчается тем, что существует печатная «Библиография изданий ЛОБ за V лет», составленная С. А. Сильванским (Херсон, 1929), а также и продолжения ее, подготовленные тем же автором и дающие в целом исчерпывающую картину. Всего ЛОБ выпустил 64 издания по спискам С. А. Сильванского (63 основных и одно — № 56а дополнительное). Из этого числа наибольшая доля приходится на памятки к открытым научным заседаниям общества. Кроме того было напечатано несколько книг и брошюр, среди которых находятся (расположены в хронологическом порядке): «Ленинградское общество библиофилов. I» (1924) (памятка к первой годовщине), «Образ Ахматовой. Антология» (1925; два издания), Э. Ф. Голлербах «Графика Евгения Белухи» (1925), «К ХХ-летию литературной деятельности М. А. Кузмина» (1925), Э. Голлербах «Силуэты Г. Нарбута» (1926), «LIII заседание ЛОБ, посвященное XXXV-летию книжной деятельности А. С. Молчанова и Ф. Г. Шилова. 5 марта 1927 г.» (1927), «Миниатюрные издания. Доклад Л. К. Ильинского на LV заседании ЛОБ 5 апреля 1927 г.» (1927), «А. Н. Лео. XL» (1927), П. К. Симони «Книжная торговля XVIII–XIX столетий. Московские книгопродавцы Кольчугины в их книготорговой деятельности и в бытовой обстановке» (1927), «LXV заседание ЛОБ, посвященное памяти Б. М. Кустодиева, 20 октября 1927 г.» (1927), «Ленинградское общество библиофилов. 1923—V—1928. LXXXIV заседание ЛОБ по случаю 5-летия со дня основания общества» (1928), Э. Ф. Голлербах «Возникновение Ленинградского общества библиофилов» (1928) и др.

Несомненно, самым значительным вкладом ЛОБ в историю русской библиофильской литературы был изданный им в 1929 г. «Альманах библиофила». Без колебаний можно признать этот «Альманах» лучшим из изданий всех советских организаций друзей книги до настоящего времени включительно. В нем напечатано 18 статей (в том числе две переводные) и 6 сообщений в разделе «Хроника», и дано 35 иллюстраций (из них 15 портретов). Здесь в отрывках был опубликован «Филобиблон», первое в мировой литературе библиофильское произведение, трактат о любви к книгам, написанный английским ученым — епископом конца XIII — начала XIV вв. Ричардом де Бери (из глав 1, 4, 8, 17–19). Этот перевод, сделанный А. И. Малеиным, доныне остается единственным на русском языке, хотя несколько лет назад в Секции книги Московского Дома ученых В. В. Кунин прочитал доклад о Ричарде де Бери, сопровожденный отрывками из полного перевода «Филобиблона», осуществленного докладчиком; приходится пожалеть, что новый перевод до сих пор не опубликован: по сравнению с переводом А. И. Малеина он легче, изящнее и написан хотя и с соблюдением стиля подлинника, но современным литературным языком.

В «Альманахе библиофила» в новом полном переводе Л. Судаковой помещена повесть Шарля Нодье «Библиоман», напечатанная впервые в 1831 г., положившая начало романтической «теме» библиомании; русский сокращенный перевод О. М. Сомова был опубликован в 1834 г.

Из статей исследовательского характера в «Альманахе» следует выделить «О библиофильстве в древности» А. И. Малеина, «О библиофилии (факты и мысли)» Н. Ю. Ульянинского (см. выше стр. 78) и в особенности «Пушкин — библиофил» М. Н. Куфаева. Для истории русских библиотек полезны статьи Ф. Г. Шилова «Судьба некоторых книжных собраний за последние 10 лет (Опыт обзора)» и М. И. Ахуна «Декабристы и полковые библиотеки» и «О библиотеке Д. А. Ровинского», О. Э. Вольценбурга «Библиотека А. Ф. Кони». В разделе «Хроника» очень содержательны обзоры деятельности ЛОБ (В. К. Охочинского) и РОДК (В. Я. Адарюкова) и др., дающие достаточно полное представление о большой серьезной научной работе этих обществ. Многие исследователи разных областей истории русской культуры черпали и будут черпать в отчетах о деятельности названных библиофильских организаций полезные сведения, ценные указания, наводящие на соображения. Об особенностях первых десяти нумерованных экземпляров «Альманаха библиофила» см. выше, стр. 123–124.

Другим, не менее полезным изданием ЛОБ была «Хроника Ленинградского общества библиофилов 5 января — 20 июня 1930 г.» (Л., 1931). Здесь были приведены более или менее подробные конспекты 18 докладов, прочитанных за отчетные полгода. Из них наиболее интересные: «Французские общества библиофилов» и «Библиофилия в изящной литературе» В. К. Охочинского, «Из истории книжного строения второй половины XVII века», «Международный конгресс библиотекарей и друзей книги в Праге в 1926 году» и «Печатные рабочие газеты Ленинграда» М. Н. Куфаева, «Графика в продукции Комитета популяризации художественных изданий» Э. Ф. Голлербаха, «Миниатюра-иллюстрация в первопечатной русской книге» А. П. Лебедянской, «Издания русских провинциальных художественных музеев за последние годы» О. Э. Вольценбурга, «Русские букинисты от 1883 года до наших дней» П. А. Картавова и «Запрещенная литература в собраниях ленинградских библиофилов» Ф. Г. Шилова.

Большим и очень удачным нововведением в «Хронике ЛОБ» оказалось помещение библиографий — литературы вопроса — после каждого конспекта доклада.

За семь с половиной лет существования Ленинградского общества библиофилов состоялось свыше 135 заседаний, на которых было оглашено около 200 докладов, сообщении, речей, вступительных слов и рецензий, значительная часть которых была отражена в печати в полной или конспективной форме. Кроме того, ЛОБ принимал участие в ряде выставок, устраивавшихся в Ленинграде в 20-е годы; в частности Общество взяло на себя устройство отдела «Русские художественные иллюстрированные издания за 10 лет» организованной Академией художеств выставки «Графическое искусство в СССР. 1917—X—1927».

Обзор деятельности ЛОБ за 1925–1928 гг. В. К. Охочинский кончил абзацом, который мы полностью процитируем, так как здесь в очень лаконичной форме охарактеризована одна из симпатичнейших, но, к сожалению, никак не учтенных сторон занятий общества, имевшая серьезное образовательное значение для его членов.

«В деятельности Общества, — писал В. К. Охочинский, — кроме научно-исследовательской работы, нужно отметить демонстрацию на заседаниях русских и иностранных книжных новинок и редкостей, с отзывами о них, а также организованный обмен книгами между сочленами ЛОБ».

Насколько важна была такая демонстрация новинок и редкостей, трудно даже представить сейчас на отдалении 35–40 лет. Опытные библиофилы, внимательные и дотошные читатели делились с коллегами результатами своих наблюдений, сопоставлений, сличений и иногда, многолетней подборки сведений о тексте, иллюстрациях, авторах, издателях, цензорах книги, гравюры и т. п. Это была настоящая библиографическая и историко-культурная школа, своеобразный библиофильский университет, которые ничем печатным не могли быть заменены. Живое устное слово, сопровождавшееся демонстрацией книг, журналов, графических материалов, придавало сообщаемым сведениям особую привлекательность и даже прелесть.

Несколько слов мы посвятим и тому виду деятельности общества, о которой В. К. Охочинский упомянул в самом конце. «Организованный обмен книгами» был введен в практику ЛОБ взамен имевших место в деятельности предшествовавших библиофильских организаций аукционов, не предусмотренных в уставе общества. Он представлял собой следующее: каждый из членов ЛОБ, принимавший участие в заседании, на повестке которого значился организованный обмен книгами, приносил кроме намеченных для обмена книг и гравюр еще список их в 2–3 экземплярах, которые раздавались присутствовавшим. Естественно, что к обмену предназначались книги, лежавшие вне собирательской программы того или иного библиофила, или случайно оказавшиеся у него дублеты. Чаще всего не было двух, а тем более нескольких претендентов на один и тот же «объект», так как собирательские интересы членов ЛОБ почти не совпадали. Если же все-таки конкуренты оказывались, всегда удавалось уладить дело без недоразумений и тем более конфликтов. Впрочем, иногда приходилось обращаться к аукционной форме решения вопроса. Так, помню, на одном заседании ЛОБ среди обмениваемых книг появилась брошюра В. Ф. Солнцева: «Смесь», сатирический журнал 1769 г. (СПб., 1895), оттиск из журнала «Библиограф». Претендентами на эту довольно редкую брошюру оказались Г. А. Гуковский, крупнейший советский специалист по литературе XVIII в., владевший необыкновенно богатой библиотекой по литературе XVIII в. и ее изучению, и я. Начался «аукцион» с 25 коп., и когда цена брошюры поднялась до 1 р. 50 коп. и Гуковский заявил, что он все равно ее не уступит, я отказался. Через несколько лет я купил брошюру Солнцева чуть ли не за гривенник.

В истории советского библиофильства ЛОБ сыграл менее важную роль, чем московское Русское общество друзей книги, но все же очень значительную. В начале 1930-х годов ЛОБ как самостоятельная организация был закрыт и слит с более авторитетными, крупными коллекционерскими объединениями. О дальнейшей его судьбе, так как и под новыми наименованиями он пытался сохранить свой характер и традиции, будет сказано в следующей главе.

В библиофильской жизни СССР 20-х годов своеобразную роль играли книголюбы Казани. После революции здесь организовалась «казанская колония современных графиков», как ее назвал виднейший местный искусствовед и художник П. М. Дульский, пользовавшийся не только локальной, но и общесоюзной известностью. О работе казанских графиков и библиофилов мы в основном знаем по статьям П. М. Дульского и статьям и письмам другого крупного искусствоведа и библиофила П. Е. Корнилова.

В дореволюционное время в Казани существовала Художественная школа, основанная в 1896 г. как ответвление петербургской Академии художеств и в течение 20 лет влачившая серое существование. С приездом в 1919 г. художника Н. С. Шикалова, к сожалению, через два года утонувшего во время купанья, в Казани образовался талантливый кружок молодых графиков, сумевших в течение первого же пятилетия устроить несколько выставок, напечатать до 20 изданий и выпустить ряд художественных плакатов. По идее одного из участников кружка казанских графиков, И. Н. Плещинского, было создано издательское содружество «Всадник», выпустившее четыре сборника под тем же названием, а также ряд интересных альбомов.

Характеризуя деятельность казанских графиков начала 20-х годов, П. М. Дульский писал: «Обозревая графический материал казанцев за пять лет работы, надо сказать, что их усердие и увлечение свидетельствует о большом интересе к этому виду искусства, — и мы думаем, что, пожалуй, редкая какая-либо провинциальная область сможет противопоставить такой обильный и интересный подбор по графике, какой накопился у казанцев». Больше того, П. М. Дульский полагал, что «Казань имеет право на одно из первых мест среди современных достижений провинциальной гравюры в России». В то же время он считал, что «каких-либо открытий и завоеваний за казанцами пока нельзя признать» и что их графика «только… эхо тех течений и направлений, которые выковываются и чеканятся в Центрах» (47).

В статье П. М. Дульского по понятным причинам ничего не сказано о его собственной роли в подъеме графических искусств в Казани, в частности в изучении прошлого казанской книги. Между тем эта роль значительна и своеобразна.

Петр Максимилианович Дульский (1879–1956) родился в г. Оргееве (Бессарабия), учился в Кишиневе (гимназия) и Одессе (рисовальное училище). В 1898 г. он переехал в Казань, где поступил в упомянутую выше, отрицательно охарактеризованную им художественную школу, по окончании которой больше 10 лет преподавал рисование в маленьком городке Вятской губернии. Возвратившись в 1911 г. в Казань, Дульский до конца дней оставался в этом городе и вел напряженную творческую деятельность как исследователь художественного прошлого Казани, организатор выставок и популяризатор изобразительного искусства; а главная его заслуга, — по словам П. Е. Корнилова, — состояла в том, что он «приучал молодежь любить искусство и служить ему» (128, с. 4).

«В 1917–1920 гг., — пишет П. Е. Корнилов, — П. М. Дульский принимает участие в организации музейной жизни, в охране памятников и, особенно, в издательской работе. Его инициативе принадлежит создание первого в России журнала (по музейному делу. — П. Б.) „Казанский музейный вестник“, редактором и душой которого он был на всем протяжении его существования».

П. М. Дульский еще с дореволюционного времени живо интересовался историей и современным состоянием русской книжно-журнальной графики. Еще в 1914 г. он печатает любопытный «Обзор журналов по искусству». Затем в 1916 г. в Казани же им была издана небольшая работа, обратившая на себя внимание в центрах культурной жизни России, — «Современная иллюстрация в детской книге», переработанная затем и в соавторстве с Я. П. Мексиным изданная в Казани в 1925 г. под названием «Иллюстрация в детской книге». В 1922 г. в Казани была опубликована еще более ценная книга Дульского «Графика сатирических журналов 1905–1906 гг.», в которой он явился пионером изучения данного раздела истории русской книжно-журнальной графики. Но наибольшее значение имела и в момент своего появления и сохраняет и сейчас работа Дульского «Книга и ее художественная внешность (в связи с казанским книгопечатанием)», сперва напечатанная в качестве статьи в № 1 журнала «Казанский библиофил» за 1921 г., а затем вышедшая отдельным изданием.

Работа Дульского не вполне отвечает своему названию: она представляет краткий очерк развития западноевропейской и русской иллюстрированной книги и более подробную историю казанской книги (включая и журналы) до 1917 г. Никаких теоретических соображений по теме, сформулированной в заглавии своей работы, Дульский не излагает. Те немногие замечания общего характера, которые имеются в его статье, — например, указания на то, что прекрасной внешности русских изданий первой половины XIX в. способствовала «хорошая, плотная тряпичная бумага, иногда вырабатывавшаяся в приятных серых или синеватых оттенках, придававших книге спокойный художественный вид», — свидетельствуют о сильном влиянии на него доклада П. П. Вейнера на I съезде русских художников «Художественный облик книги» (25); кстати, эту статью П. М. Дульский упоминает в библиографическом перечне, который приложил к своей работе.

Рецензируя эту работу, А. А. Сидоров писал, что «небольшая книжка П. М. Дульского искренно порадует и библиофила, и историка искусств, и изучателя культуры». «При очень бедном нашем багаже литературы по книговедению, — продолжает рецензент, она чудесно восполняет пробел, всегда бывший особо чувствительным: она посвящена в первую очередь культуре книги в русской провинции, которую мы всегда в центре знали чрезвычайно плохо» (150).

П. М. Дульский принимал также участие в качестве редактора в издании журнала «Казанский библиофил» (1921–1923), единственного нестоличного издания подобного характера. В первый год издателем журнала был Библиографический кружок друзей книги при Госиздате, с № 3 (1922) — сам Госиздат Татарской ССР. Всего вышло четыре номера.

Библиографический кружок друзей книги возник во второй половине 1920 г. Как видно из его «Устава», помещенного в № 1 «Казанского библиофила» и изданного также отдельно, основной его задачей была библиографическая регистрация литературы, вышедшей после Февральской революции 1917 г., а также «пропаганда хорошей книги среди широких народных масс». Издававшийся кружком журнал не совсем законно назывался «Казанский библиофил» — и в программе его, опубликованной в № 1, и практически «библиофилия» занимала очень скромное место. Так, в № 1 чисто библиофильский характер имела рецензия Bis (Б. И. Смирницкого) о книге И. И. Лазаревского «Среди коллекционеров», некрологическая заметка о старейшем казанском букинисте Ибрагиме Искаковиче Барышеве и статьи П. М. Дульского «Книга и ее художественная внешность» и «В. Д. Фалилеев». В № 2 библиофильского материала больше. Отметим статьи В. Я. Адарюкова «Враги книги», М. И. Лопаткина (М. Л.) «Старая книга (Штрихи из истории книги)», Б. П. Денике «Миниатюры рукописей Соловецкой библиотеки», П. М. Дульского «В. И. Соколов», заметка Б. П. Денике «Издания графического коллектива „Всадник“» и т. п. Наименее богат библиофильским или хотя бы близким к нему материалом № 3 журнала: это всего лишь статья Ник. Столова «Книжное искусство на Симбирской выставке», большая рецензия Г. Ф. Линсцера «1905-й год в живописи» на книги П. М. Дульского «Графика сатирических журналов 1905–1906 гг.» и В. М. Лобанова «1905-й год в живописи», и его же рецензия на книгу «Гравюры И. Н. Павлова». Последний номер «Казанского библиофила» столь же небогат материалом, который подтвердил бы его название: статьи П. Е. Корнилова «Казанский книжный знак» и В. Я. Адарюкова «П. А. Ефремов», несколько рецензий на издания, посвященные современным русским художникам, графикам, Б. М. Кустодиеву, 3. Е. Серебряковой, В. Д. Фалилееву, А. Г. Платуновой и пр., — вот все, что так или иначе может быть отнесено к библиофильской тематике.

В целом историко-литературный и общенаучный материал в «Казанском библиофиле» занимал основное место. Объясняется это уже указанным характером первого издателя «Казанского библиофила» — Библиографического кружка друзей книги, в состав которого входили люди разных научных и художественных интересов. Так, например, одним из первых изданий казанских «друзей книги» была книга проф. Б. Н. Вишневского «Указатель русской антропологической литературы» (Казань, 1921). В № 1 «Казанского библиофила» за 1921 г. тот же проф. Вишневский напечатал статью «Взаимопомощь как закон природы и фактор эволюции по учению П. А. Крапоткина». П. Е. Корнилов любезно сообщил нам некоторые подробности о создании кружка: «Во главе издательства стоял культурный человек И. Кочергин. Ему, видимо, в содружестве с П. М. Дульским и Б. И. Смирницким (физик из университета) и некоторым другим пришла мысль об организации библиографического кружка „друзей книги“. Чисто библиофильского характера кружок, конечно, не имел. Научная библиография и история книги были основными его задачами. Я не припоминаю систематических заседаний и не знаю никаких печатных повесток, памяток и прочее, кроме известного Вам устава.

С уходом из издательства И. Кочергина и сложившимися к этому времени интересами П. М. Дульского в сторону издания книг по искусству „Казанский библиофил“ закончил свое существование. Главным исполнителем трудного дела издания журнала был Б. И. Смирницкий».

Экскурс о Библиографическом кружке друзей книги и о «Казанском библиофиле» отвлек нас от завершения характеристики П. М. Дульского, остававшегося, вместе с Б. И. Смирницким, редактором журнала за все время его издания.

С 1922 г. исследовательские интересы Дульского сосредоточились на истории изобразительных искусств, и он стал реже обращаться к проблемам художественной внешности книги и истории графики. Тем не менее его вклад в историю русского библиофильства не может и не должен быть забыт.

В брошюре, посвященной 75-летию Дульского, П. Е. Корнилов писал: «В каждую свою работу П. М. Дульский умел внести пыл исследователя-пионера, умудренного опытом ученого, систематизатора и историка-краеведа. Умел не только создать работу, но и донести ее до широких масс общественности. Его вкус и тонкие способности полиграфиста делают все его издания не только заметными, но и выделяющимися среди местной типографской продукции. Они неоднократно экспонировались на выставках, привлекая внимание и вызывая соответствующие отклики в широкой прессе» (128, с. 4–5).

Как ни значительна роль П. М. Дульского в подъеме и развитии интереса к искусству книги и графики в Казани, она не должна заслонять еще более значительной роли его ученика, известного советского искусствоведа и библиофила П. Е. Корнилова.

Петр Евгеньевич Корнилов родился 20 июня 1896 г. в Симбирске, но учился в Казани в 1-м реальном училище, в котором преподавателем рисования был П. М. Дульский. О своей деятельности в области книговедения П. Е. Корнилов писал нам следующее: «В Казань вернулся в январе 1921 года после гражданской войны. Отдал дань сыпному тифу, заразившись в пути. В марте 1921 года вошел в жизнь. Стал работать в Музее (художественный отдел и редакция журн. „Казанский музейный вестник“). В это же время я был привлечен к работе в Казанском государственном издательстве. Стал ведать библиографическим бюро в Отделе библиографии издательства. Последнее (бюро. — П. Б.) возглавлял Евгений Иванович Шамурин до своего отъезда в Москву для работы в Книжной палате… Мы мыслили организовать нечто в роде Книжной палаты. Я готовил „Книжную летопись“ Казани, регистрировал все выходящее из печати».

К этим коротким автобиографическим сведениям П. Е. Корнилова ценным дополнением служит небольшой отрывок из цитировавшейся нами статьи П. М. Дульского «Казанские современные графики». После характеристики художников книги — практиков он писал: «В заключение нельзя обойти молчанием еще одно лицо, которое, хотя и не принадлежит к семье графиков, но сделало много полезного и ценного в области возрождения казанской графики. Мы имеем в виду П. Е. Корнилова, который, любя книгу и искусство, одно время был близок к коллективу казанских графиков, снабжая их своими полезными вводными статьями к их изданиям, давая им всегда полезные советы и указания и главное будируя их и знакомя с теми новинками столичной графики, к которой П. Е. Корнилов большой охотник и так любовно и бережно собирает, обладая довольно ценной коллекцией» (47, с. 44).

В 1922 г. П. Е. Корнилов уехал в Петроград учиться в университете. Возвратившись в 1925 г. в Казань, он поступил на работу в Центральный музей Татарской АССР, где стал заведовать подотделом древнерусского искусства. В то же время он принимал живое участие в изучении и пропаганде современного советского искусства книги. В 1925 г. Центральный музей организовал выставку «Рисунки и гравюры Д. И. Митрохина» и выпустил ее каталог, в 1926 г. издал книжечку «В. А. Фаворский», в 1927 — «Графика И. Ф. Рерберга» и т. д. Во всех этих начинаниях и изданиях П. Е. Корнилов был инициатором и основным автором.

Все то, что говорил П. Е. Корнилов о П. М. Дульском как исследователе-пионере и умелом пропагандисте-популяризаторе, целиком и полностью должно быть отнесено и к нему самому. Количество его работ, посвященных искусству книги, графике, экслибрисам и проч., огромно.

В апреле 1928 г. П. Е. Корнилов сделал в РОДК доклад «Художественные издания Казани за 10 лет», представлявший больше, чем просто юбилейный обзор. Автор отметил роль Казанского университета и его типографии в истории книгопечатания в Казани, затем охарактеризовал местные предреволюционные издания, в том числе и такие, как превосходные «Художественные сокровища Казани» и ряд публикаций Дульского. В основной части доклада Корнилов анализировал казанские художественные издания революционного десятилетия, остановился на роли «Казанского музейного вестника», графического коллектива «Всадник», Библиографического кружка друзей книги и «Казанского библиофила», сказал о Центральном музее Татарской республики и, наконец, сообщил о деятельности Казанской полиграфической школы и ее роли в печатном деле Казани. Доклад Корнилова закончился обозрением казанских изданий, включая и издания 1928 г. Таким образом, обзор Корнилова, к сожалению, полностью не опубликованный, дал полную картину интенсивной художественной графической и библиофильской жизни Казани за первое революционное десятилетие.

Переехав в Ленинград, П. Е. Корнилов не прерывал связи с Казанью и ее художественной жизнью. Однако в истории советского библиофильства Казань играла полезную, как мы уже отметили, несколько своеобразную роль только в 20-е годы.

Из других библиофильских организаций СССР в 20-е годы нам известны две: Украинское библиологическое общество и Белорусское общество библиофилов. Возможно, существовали и другие, но следов их нам обнаружить не удалось. Даже в специальном докладе М. С. Базыкина «Издания библиофильских организаций в СССР за революционное десятилетие», сделанном, как уже указывалось выше, в апреле 1927 г., отмечалось, что о библиофильских объединениях за пределами Москвы и Ленинграда и их печатной продукции ничего неизвестно. Если современники ничего не могли сказать по интересующему нас вопросу, то тем более трудно судить о «провинциальных» библиофильских организациях более чем через треть века. Даже когда находишь какое-нибудь неведомое в литературе общество друзей книги, например, Владимирское, оказывается, что оно имело библиотечно-читательский, а не хоть сколько нибудь библиофильский характер. То же можно сказать о кружке друзей книги при педагогическом факультете Иркутского университета. Возникший в 1923 г., он состоял из преподавателей и студентов университета и имел чисто книговедческо-библиотековедческий профиль. Существовал он до второй половины 20-х годов.

Таким образом, на поверку остаются те два библиофильских общества, названия которых приведены выше.

Благодаря любезности известного украинского книговеда Ф. Ф. Максименко (Львов) и проф. Б. С. Боднарского, мы располагаем почти исчерпывающей документацией о зарождении, развитии и закрытии Украинского библиологического общества (Українське бібліологічие товариство УБТ).

5 декабря 1928 г. инициативная группа по организации УБТ при Украинской Академии наук обратилась с напечатанными при на машинке письмами к ряду украинских библиофилов и книговедов с предложением вступить в число действительных членов создаваемого объединения. В письме указывалось, что «общество имеет целью объединить украинских библиологов и практиков книжного дела для совместной работы по изучению книги в ее историческом и совместном аспектах (история книги, экономика, техника, искусство ит.д.)»

Первое заседание Общества состоялось через три дня — 8 декабря того же года. Председателем УБТ был избран акад. Украинской АН и АН СССР В. Н. Перетц, его заместителями проф. С. И. Маслов и А. Ф. Середа, секретарем — Н. Н. Иванченко и казначеем Я. И. Стешенко. Среди членов Совета общества были известный украинский поэт и филолог Н. К. Зеров, литературовед П. Н. Попов и др. В числе членов Ревизионной комиссии был художник И. Н. Плещинский, известный нам по своей деятельности в Казани.

Как можно заметить, Украинское библиологическое общество избегало называть себя библиофильской организацией, что, по-видимому, было связано с уже упоминавшейся ранее неприязнью некоторой части молодых книговедов к самому понятию библиофильства. Однако на практике УБТ представляло общество с явным библиофильским характером, как это будет видно из дальнейшего изложения. Кроме того, в статье казначея УБТ Я. И. Стешенко, напечатанной без подписи на украинском языке в киевской газете «Пролетарська Правда» (1929, 20 февр.) и с инициалами Я. С. на русском — в ленинградском «Альманахе библиофила», подчеркивается, что задачей общества являлось объединение украинских библиофилов и практических работников книжного дела для разработки книговедческих проблем, а также для содействия развитию на Украине знаний о книге и возбуждения среди широких кругов интереса к задачам Общества.

УБТ просуществовало очень недолго. До нас дошли сведения о 14 заседаниях общества, причем последнее, намеченное на 19 июня 1929 г., по-видимому, уже не состоялось.

Деятельность УБТ складывалась из научных заседаний с докладами, из подготовки тома «Записок УБТ» и Первой Всеукраинской выставки графических искусств. За кратковременностью существования общества последние две задачи не были осуществлены. Таким образом, фактическая история УБТ состоит только из 13–14 заседаний, на которых было прочтено 20 (или 21) докладов и сообщений. В виду отсутствия печатных обзоров деятельности УБТ, за исключением коротенькой заметки Я. И. Стешенко, написанной после первых четырех заседаний общества, мы полагаем целесообразным привести названия этих докладов, так как тем самым библиофильский в основном характер организации станет очевидным. Вот перечень докладов и сообщений с указанием фамилий лиц, делавших их, и датами заседании.

1. Ф. Л. Эрнст. Современная украинская гравюра (8 декабря 1928 г.); 2. С. А. Гиляров. Творческий путь Альбрехта Дюрера (с демонстрацией диапозитивов) (15 декабря 1928 г.); 3. Б. О. Борович. Основные проблемы современного советского книжного рынка (5 января 1929 г.); 4. М. Ф. Яновский. Понятие библиотечного и архивного материала (5 февраля); 5. А. В. Артюхова-Иванова. К. И. Трутовский как иллюстратор (2 марта); 6. А. Н. Марголина. Разыскание из истории критики украинской детской книги (16 марта); 7. С. И. Маслов. Панегирик И. Величковского в честь Лазаря Барановича; М. З. Левченко. Обзор издательской деятельности Всеукраинской Академии наук (12 апреля); 8. Заседание, посвященное 15-летию со дня смерти известного украинского библиографа М. Ф. Комарова: А. В. Никовский. Михаил Комаров; Н. К. Зеров. М. Комаров и И. Щеголев; М. И. Ясинский. Библиографическая деятельность М. Комарова (20 апреля); 9. Заседание памяти Т. Г. Шевченко: А. П. Новицкий. Офорты Шевченко; П. А Балицкий. Первые зарубежные издания Кобзаря; А. В. Артюхова. Иллюстрации к произведениям Шевченко (27 апреля);

10. Др. И. Крыпякевич. Начало экслибриса на Украине (26 апреля); 11. М. Шмайонек. Государственное издательство Украины; И. Ф. Омельченко. Издательство «Книгоспілка» (11 мая); 12. А. Г. Попович. Вопросы цвета в книге для детей; И. Лакиза. Издательство «Культура» (1 июня); 13. В. И. Перетц. Впечатления от обозрения белорусских библиотек в Минске; Р. Р. Заклинский. Музей книги в Лейпциге. Охрана книг (8 июня); 14. В. Сичинский. Василь Касиян (19 июня).

Для некоторых заседаний, вместо повесток, УБТ печатало типографски оформленные приглашения-программы. Нам пришлось видеть такие приглашения на 2-е, 8-е, 9-е и 14-е заседания. Первое — чисто наборное, три последних имеют кроме типографского текста ксилографические воспроизведения М. Ф. Комарова, Т. Г. Шевченко и В. Касияна. Кроме того есть приглашение-билет с датой 23 марта 1929 г. и с изображением группы людей, — возможно, членов УБТ, — на фоне книжных полок и бокала. По-видимому, это пригласительный билет на какой-то банкет, устроенный УБТ, хотя надпись «Прийди и виждь» не вполне соответствует этому предположению.

По-видимому, в связи с указанным выше общим отношением к библиофильским организациям в Москве и Ленинграде УБТ было закрыто.

Совсем немного сведений удалось нам собрать о Белорусском обществе библиофилов (Беларускае таварыства бібліафілаў — БТБ). Оно возникло в 1926 г. в Минске по инициативе этнографа Н. И. Касперовича; члена-корреспондента Института белорусской культуры, являвшегося предшественником белорусской Академии наук, искусствоведа проф. Н. Н. Щекатихина и художников А. Шлюбского и А. Н. Тычины. Председателем общества был избран проф. Н. Н. Щекатихин, Н. И. Касперович — секретарем БТБ, членами правления были литературовед и писатель В. Ф. Вольский, А. Н. Тычина и проф. Б. И. Эпимах-Шипилло, действительный член института белорусской культуры.

К сожалению, ни в недавно вышедшей книге о Н. Н. Щекатихине, ни в каких-либо других печатных источниках, ни через неоднократные обращения к оставшимся в живых участникам БТБ мы не нашли материалов о его деятельности.

Единственным следом существования БТБ является книга А. Шлюбского «Exlibris'ы А. Тычыны» (Минск, 1928), вышедшая тиражом в 200 экземпляров. В предисловии коротко говорится о дореволюционных и советских белорусских библиотеках и экслибрисах и затем прилагаются 16 книжных знаков, напечатанных с оригинальных досок, сообщаются основные сведения о владельцах экслибрисов, их профессии, профиле библиотеки, дается тематический анализ каждого знака. Книга издана очень опрятно и даже изящно.

БТБ прекратило существование, как и выше рассмотренные библиофильские объединения, в 1929 г.

Деятельность библиофильских организаций Москвы, Ленинграда, Казани, Киева и Минска, конечно, не исчерпывала всей библиофильской жизни страны в 20-е годы. Несомненно, в названных и не названных городах существовали библиофилы-одиночки, по разным причинам не входившие в состав РОДК, ЛОБ, УБТ и БТБ. Имена некоторых из них нам известны, — таковы, например, академики Н. П. Лихачев и В. Н. Перетц, профессора В. А. Десницкий, Н. К. Пиксанов, А. Г. Фомин, И. Н. Розанов и др., молодые тогда литературоведы — М. К. Азадовский, Б. М. Эйхенбаум, С. Д. Балухатый, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, Г. А. Гуковский и др., ряд писателей, среди которых особенно выделялся поэт Демьян Бедный. Впрочем, некоторые из них числились почетными или действительными членами РОДК и ЛОБ, — академик В. Н. Перетц даже был председателем УБТ, — но практически они либо совсем не участвовали в работе этих обществ, либо делали один-два доклада и больше на заседаниях уже не появлялись. Это не мешало им быть крупнейшими советскими библиофилами тех лет. В особенности это относится к Н. П. Лихачеву, В. А. Десницкому, Демьяну Бедному.

Собственно, библиофильские интересы Н. П. Лихачева сложились в 80-х — начале 90-х годов прошлого века, и говорить о нем как о библиофиле советского времени нет оснований, тем более, что подробно о нем рассказано в моей книге «Русские книголюбы». Там же я говорю и о другом замечательном библиофиле старшего поколения, акад. И. Ю. Крачковском.

Из двух же других библиофилов, названных выше, Демьян Бедный имеет больше оснований рассматриваться в данной главе «Истории советского библиофильства», так как его собирательская деятельность в основном приходится на 20-е годы; в 30-е он уже только продолжает пополнять свою библиотеку.

К сожалению, о Д. Бедном как книголюбе, кроме небольшой газетной заметки А. Книппера «Демьян Бедный — библиофил» и воспоминаний сына поэта, С. Придворова, в журнале «В мире книг» за 1963 г., «Непроходящая любовь к книгам», — нет ни одной специальной статьи (29). О библиотеке Д. Бедного и его любви к редким книгам говорят в своих воспоминаниях Н. П. Смирнов-Сокольский и Ф. Г. Шилов, а также литературоведы И. С. Эвентов в книге «Жизнь и творчество Демьяна Бедного» и А. Л. Дымшиц в книге «Звенья памяти», — и это, кажется, все, и этого, конечно, мало, чтобы получить ясное представление о библиотеке и ее создателе.

Лучше всего мы можем представить себе библиофила, когда знакомимся с его библиотекой непосредственно, при жизни ее владельца, когда она «живет», когда она «на ходу», когда ее создатель пользуется ею, дышит ею и когда в нее «вдохнут», если можно так сказать, его дух. Вот что писал о личных библиотеках один из выдающихся русских писателей конца XIX — первых десятилетий XX в. и на редкость глубокий знаток психологии книголюба В. Г. Короленко: «Можно, попав в тщательно подобранную библиотеку, составить представление об ее владельце. С полок на вас глядят не только корешки книг с именами авторов, — от этих коллекций веет на вас дух ее собирателя, его умственные наклонности, его симпатии, интеллектуальные интересы — нечто вроде аромата духовной личности, т. е. то самое, чем веет и от художественного творчества». «Теперь, — продолжает Короленко, — представьте себе, что эта библиотека не простая коллекция купленных книг, а плод упорного и разностороннего труда, изучения, часто борьбы. Что каждая книга в ней выбрана почему-нибудь из моря книг, каждая облюбована, изучена, проведена через многие и самые разносторонние препятствия. Что с ее судьбою связана часть жизни владельца нашей воображаемой библиотеки, а во всех книгах — уложилась вся жизнь от начала ее сознательно-деятельного периода и до могилы… Представьте себе все это, и вы легко согласитесь, что над такой библиотекой повеет совершенно определенно личность ее составителя» (75).

Как ни прав Короленко в своей красноречивой и тонкой характеристике «воображаемой библиотеки», но одно дело почувствовать библиофильскую индивидуальность той или иной личной библиотеки, и другое — изучить ее и изучить так, чтобы иметь представление о ней не как об индивидуальном явлении, а как о части истории того или иного национального библиофильства, т. е. части национальной культуры. В западноевропейских странах, в США и в дореволюционной России существовал обычай печатать каталоги собственных библиотек, сохранившийся на Западе и до сих пор. Ясно, что такие каталоги отчасти дают возможность познакомиться с «библиографическим портретом» библиотеки и ее владельца, но того «веющего духа», о котором с удивительной проницательностью писал В. Г. Короленко, никакие каталоги и самые блестящие предисловия к ним передать не могут. И все же наличие печатных или, — на худой конец, — рукописных каталогов личных библиотек лучше, чем отрывочные характеристики старых библиофилов или воспоминания книгопродавцев и антикваров, обеспечивает историку библиофильства возможность рассказать о том или ином книголюбе, о той или иной прославленной или пусть только известной библиотеке. Так, например, немецкий библиофил Г. А Э. Богенг в своем «Очерке специальных знаний для книгособирателей» (Берлин, 1909–1910) изложил историю мирового и особенно европейского библиофильства с древнейших времен и до начала XX в. в основном по печатным каталогам немецких, французских, английских, итальянских и даже русских личных библиотек.

Имея дело с историей советского библиофильства, мы лишены возможности пользоваться печатными каталогами личных библиотек. Лишь сейчас возникает у нас этот вид библиофильской литературы: первый такой каталог — «Русские поэты XX века» покойного А. К. Тарасенкова — вышел в 1966 г.; второй — «Моя библиотека» Н. П. Смирнова-Сокольского — вышел в 1969 г.; третий — каталог выставки из собрания ленинградского библиофила пианиста М. С. Лесмана — подготовлен к печати. Готовится к изданию каталог библиотеки И. Н. Розанова. Рукописных каталогов у нас тоже очень мало; обычно мы называем каталогами простые описи, чаще всего составляемые наследниками владельца библиотеки или каким-либо антикваром по их поручению, — для продажи или передачи в государственное книгохранилище. Такие перечни не отмечают, как правило, индивидуальных особенностей описываемых экземпляров, часто — «уникальных».

Говоря о библиотеке Демьяна Бедного, мы не располагаем ни личными впечатлениями и воспоминаниями о ней, ни печатным, ни рукописным каталогом. Мы пользовались устными сообщениями и печатными сведениями, — и, конечно, в таких случаях необходимо проявлять большую осторожность: слишком часто об этом пишут люди мало осведомленные и желающие приукрасить факты.

О библиотеке Демьяна Бедного ходили баснословные слухи. Говорили, что она насчитывала чуть ли сто тысяч томов и занимала будто бы всю квартиру поэта сначала в Кремле, затем на ул. Димитрова и целую дачу под Москвой. Однако в печати — и совсем незадолго до того, как библиотека была ликвидирована — указывалось, что в ней насчитывается 30 тыс. книг. Во всяком случае, она считалась и считается первой по величине и по своему подбору книг среди библиотек советских библиофилов за все время после 1917 г.

Из скупых фактических данных о собрании Д. Бедного все же можно заключить, что это была библиотека так называемого универсального характера и что она содержала много разделов — истории, философии, этнографии, мировой и русской литературы, русского фольклора и т. д. — и, кажется, в особенности много редких книг. Дошедшие до нас свидетельства — немногочисленные письма самого Д. Бедного, воспоминания о нем, указания книгопродавцев — свидетельствуют, что поэт основательно знал литературу «русских книжных редкостей» и стремился подобрать полный комплект их. Сын Д. Бедного, Свет Придворов писал: «У отца был острый „нюх“ на старую книгу и какое-то особое счастье нападать на нужное издание». К этим словам должно прибавить, что антиквары специально приберегали для Д. Бедного, как, впрочем, и для других щедрых покупателей, особенно «уникальные» раритеты, зная, что за ценой он не постоит. Нам передавали, что и П. П. Шибанов и директора «Международной книги», как, вероятно, и директора других антикварных магазинов, подбирали для поэта книги по его библиофильскому «профилю».

Свет Придворов, охарактеризовав в отрывке «У себя дома» строгий рабочий режим Д. Бедного, прибавляет: «Лишь иногда отец, нарушая распорядок дня, отправлялся раньше положенного времени в одну из букинистических лавок. Надо сказать, что для него книга являлась как бы живым существом» (136). В другом месте С. Придворов, повторив те же слова, прибавляет: «…к которому он относился с необычайной чуткостью и подчеркнутым вниманием. Запомнилось, как однажды, разглядывая повреждения корешка одной книги, он заметил: „эта книга истекает кровью, как лебедь, подбитый жестоким охотником“. И тут же позвонил переплетчику» (135).

Из немногочисленных сведений о редких книгах, находившихся в собрании Д. Бедного, наибольший интерес представляет перечень, содержащийся в воспоминаниях С. Придворова.

«Отец разыскал такие книги, как „Героическая песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода — Северского Игоря Святославовича“ (1-е, 1800 года издание „Слова о полку Игореве“); „Иллюстрированный альманах“ И. Панаева и Н. Некрасова (1848 год, в продажу не поступал); „Карманная книжка для в** к** (вольных каменщиков) и для тех, которые и не принадлежат к числу оных“ (отпечатана в университетской типографии Н. Новикова в 1783 году и была запрещена); Я. Княжнин „Вадим Новгородский“ (по распоряжению Екатерины II конфискована и уничтожена); Н. Некрасов „Мечты и звуки“. СПб., 1840 (редкость; автор по выходе книги в свет тщательно скупал и уничтожал приобретенные экземпляры); В. Одоевский „Пестрые сказки с красным словцом…“ СПб., 1833; Н. Павлов „Три повести“. М., 1835 (книга запрещена за помещенную в ней повесть „Ятаган“); М. Петрашевский „Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка“. СПб., 1845 (по выходе 2-го выпуска уничтожена); В. Проташинский „Двенадцать спящих бутошников. Поучительная баллада Елистрата Фитюлькина“. М., 1832 (изъята из продажи за насмешку над полицией); В. Серебренников „Искусство брать взятки. Восточная сказка“. М., 1838 (в продажу не поступала); А. Скабичевский „Очерки развития прогрессивных идей в нашем обществе“. СПб., 1872 (издание было конфисковано и уничтожено)» (135).

Если действительно верны предания о 30-тысячном книжном собрании Д. Бедного, то перечисленные выше книги составляют количественно ничтожную долю его. Как вспоминал Н. П. Смирнов-Сокольский и как явствует из письма поэта к Ф. Г. Шилову от декабря 1928 г., были у Д. Бедного и другие редкие книги, которые не отмечены в списке С. Придворова. (Например, «Житие Федора Васильевича Ушакова» А. Н. Радищева, «Описание вши» в переводе Ф. В. Каржавина (1789) и др.).

Вполне законен вопрос, отразились ли в художественном творчестве Д. Бедного его библиофильские увлечения. Насколько нам известно, в литературе о поэте вопрос этот освещен мало. Между тем в стихотворениях Д. Бедного встречаются цитаты из принадлежавших ему редких книг, например, из «Сорока трех способов повязывать галстук» или из произведений русских поэтов XIX в. Вопрос о библиофильстве Д. Бедного и отражении последнего в его творчестве с наибольшей полнотой рассмотрен в называвшейся выше книге И. С. Эвентова.

К середине 30-х годов Демьян Бедный вынужден был расстаться со своей библиотекой, — он продал свое «необыкновенное собрание», как назвал библиотеку Бедного литературовед А. Л. Дымшиц, Государственному литературному музею за треть ее действительной стоимости (29, с. 224). Но библиофил может расстаться со своими книгами, но не с любовью к ним. В конце 30-х годов А. Л. Дымшиц встретился с Демьяном Бедным: «А книги все-таки покупаю. Привычка», — сказал Ефим Алексеевич (29, с. 356).

«До самой смерти, — писал С. Придворов, — он не переставал изумлять окружающих своими неуемными поисками редких книг. Страсть к книгам стала свойством его натуры. Уже совершенно больной, он все еще мечтал о каких-то редчайших экземплярах, которые, как он был уверен, удастся раскопать в тайниках букинистов» (136).

В письмах из Германии к друзьям и из Москвы к Ф. Г. Шилову (и то, и другое — 1928 г.), в воспоминаниях сына поэта и других лиц Д. Бедный выступает как самый настоящий библиофил: он радуется, что за три рубля купил редкую книгу XVIII в., тем более редкую, что на ней имелся автограф поэта-декабриста Рылеева; он не считает неэтичным «перехватить» «Житие Федора Васильевича Ушакова» у Н. П. Смирнова-Сокольского, имевшего неосторожность рассказать Д. Бедному, что в таком-то антиквариате продается эта редчайшая из всех русских книг; он встает для этого раньше обычного, чтобы поспеть в книжный магазин к его открытию, и т. д. — словом, повторяет то, что в том или ином виде известно нам из биографий других «заядлых» библиофилов.

Может быть, прав был А. Книппер, который утверждал: «Собрание Д. Бедного — это прежде всего лаборатория писателя, мастера, работающего сегодня на материалах истории коннозаводства, а завтра собирающего все предания, легенды, песни, былины и записи, относящиеся к охоте и охотникам» (74). Но и помимо этой «утилитарной» стороны библиофильства для Д. Бедного существовала и другая, о которой метко сказал тот же А. Книппер: «Д. Бедный любит книгу, и книги „любят“ его, иногда совершенно неожиданно из разных городов собираясь на одной полке и замыкая бывшую дотоле неполной цепь однотипных изданий. Книжники знают радость этих „слетов“. Знает ее в полной мере и Д. Бедный».

С. Придворов вспоминает слова отца: «Без книг пуста человеческая жизнь. Книга не только наш друг, но и наш постоянный вечный спутник. Без нее нет для меня нормального человеческого существования» (135).

Да, пуста без книг человеческая жизнь, в особенности жизнь библиофила, — и особенно такого, как Демьян Бедный.








 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх