Загрузка...


  • 6.1 Экклезиаст.
  • 6.2. Песнь Песней Соломона.
  • 6.3. Притчи Соломоновы.
  • 6.4. Псалтирь.
  • 6.5. Книга Иова.
  • Тема 6. УЧИТЕЛЬНЫЕ КНИГИ.

    Так было принято называть сравнительно небольшую, но глубокомысленную по содержанию группу книг ВЗ: учительные, т. е. поучительные книги. К ним относят книги Иова, Экклесиаста, Притч Соломоновых, Песни Песней, Псалтири и др. Оригинальное название этих книг несколько иное — «книги мудрых Израиля», «хокмические» книги («хокма» по-евр. мудрость). Они написаны во второй половине дохристианской истории Израиля и обращены к зрелому духовному сознанию благочестивого иудея, не столько нуждающегося в прививании первейших заповедей, сколько пытающегося осмыслить всю совокупность сложных взаимоотношений между Богом, человеком и вселенной. Авторы давно уже впитали в себя аксиомы синайского десятисловия, и думают о другом: что дальше? Сказано: «уклонись от зла и сотвори благо».(?) Закон учил первому. Но нельзя регламентировать «сотворение блага» — здесь нужны мудрое наставление, доверие к старшему, взаимное терпение. Книги эти, исполненные Богооткровенной мудрости, весьма популярны и среди далеких от веры людей, но вырванные из общего замысла Библии, они часто истолковываются совершенно неверно. И тогда Иов оказывается проповедью атеизма, Экклесиаст — манифестом скептицизма, а Песнь Песней — эротикой, по недосмотру цензуры попавшими в канон Писания. Однако почти каждая из «книг мудрых» имеет свой секрет, который мы попытаемся раскрыть.

    6.1 Экклезиаст.

    Изучение учительных книг начнем с самой известной из них — книги Экклезиаста. Это слово переводится с греческого как проповедник, учитель в «экклесии» — собрании верующих (синонимы — «синагога», «церковь»). Как заявлено в начале книги, сей проповедник — «сын Давида и царь в Иерусалиме», т. е. Соломон. Автор этой книги III в. до Р. Х. в соответствии с древним принципом авторства возвещает истины от имени царя Соломона и делает это не случайно, ибо в свое время Соломон прославился как мудрейший царь и в памяти потомков остался эталоном мудрости. Историческая хроника Израиля приводит замечательную молитву Соломона при начале его царствования: «Явился Господь Соломону во сне ночью, и сказал Бог: проси, что дать тебе. И сказал Соломон: Ты сделал рабу Твоему Давиду, отцу моему, великую милость; и за то, что он ходил … с искренним сердцем пред Тобою, Ты сохранил ему эту великую милость, и даровал ему сына, который сидел бы на престоле его … но я отрок малый, и не знаю ни моего выхода, ни входа. И раб Твой — среди народа Твоего (многочисленного), который избрал Ты … Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло … И сказал ему Бог: за то, что ты просил этого и не просил себе богатства, ни просил себе души врагов твоих, но просил себе разума, чтоб уметь судить, … вот, Я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде … и после … не восстанет подобный тебе. И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство, и славу … продолжу дни твои» (3 Цар. 3, 5-14).

    Писание и Предание ВЗ сохранило множество свидетельств мудрых решений и поступков Соломона, и в той же 3 Цар. 3 приводится знаменитый рассказ о том, как Соломон повелел рассудить двух женщин, у одной из которых умер новорожденный младенец, и она тайно поменяла его на ребенка другой. Соломон повелел разрубить живого младенца пополам, и тогда одна женщина сказала: «пусть не будет ни мне, ни тебе», а другая — «отдайте ей, лишь бы он жил», и Соломон рассудил, что последняя и есть настоящая мать. Соломон во многих случаях показал себя мудрым правителем, и не стоит удивляться тому, что не только Экклезиаст, но и Притчи, и Премудрость Соломона, и Песнь Песней написаны от его имени — они созданы в духе мудрости Соломона, которая не есть его природное качество, а дар Божий, полученный в результате таинственной Встречи …

    В книге Экклезиаста мы находим множество высказываний, ставших крылатыми, но лейтмотивом книги звучит знаменитое «всё суета сует и нет ничего нового под солнцем»: «Что пользы человеку от всех трудов его … Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки … Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь … Что было, то и будет: и что делалось, то и будет делаться … Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, это новое»; Но это было уже в веках … Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после … Всему своё время … время рождаться, и время умирать; … время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру…» (1, 3-11; 3, 1-8). Итак, автор справедливо усматривает в явлениях природы и истории круговорот, который вполне привычен любому творению, но неприемлем для человека, который это постоянное чередование фаз умирания и оживления, разрушения и созидания соотносит с внутренней потребностью осмысления своей жизни и выносит всему этому печальный приговор: всё суета, всё зря. С самых первых стихов ставя перед нами философскую проблему смысла жизни как качественно иной, последней цели, Экклезиаст показывает, что взятая сама по себе наша земная жизнь в итоге оказывается бессмысленной. «Первая добродетель, и даже все добродетели, — скажет много столетий спустя свт. Иоанн Златоуст, — состоят в том, чтобы быть странником и пришельцем в этом мире и не иметь ничего общего со здешними вещами, но быть в таком отношении к ним, как к чуждым для нас».

    Далее, автор усиливает впечатление о суетности и бессмысленности нашей жизни рассуждением о смерти. Кто, собственно, может доказать, что человек бессмертен? Ведь люди «сами по себе животные … участь сынов человеческих и участь животных — … одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом … всё произошло из праха и всё возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх?» (3, 18-21). И в связи с разговором о смерти, которая равняет всех: человека и скота, царя и нищего, мудрого и глупого (см. 2, 12-17), праведного и нечестивого (9, 1-6), Экклезиаст переходит к другой проблеме — несправедливости жизни. Если жизнь прекращается смертью, то сомнительным оказывается в итоге любое стремление человека, а плодами его доброй и созидательной деятельности в лучшем случае воспользуются другие (чужие) люди или никто не воспользуется. И потому суетен труд, мучительны постоянные заботы о насущном хлебе, суетны богатство и честолюбие, суетно познание мира, напрасны победы, случайны удачи; безрадостны даже наслаждения (см 2, 1-11, 18-23; 4, 8; 6, 1-12; 9, 11-12).

    Но несправедливость не только в смертности жизни и в господстве случая. Ею проникнуты взаимоотношения между людьми, которые не противостоят ей, а словно соглашаясь с общим порядком вещей, унижают и уничтожают друг друга: «И обратился я, и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила … И ублажил я мертвых … более живых, а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем … всякий труд и всякий успех в делах производят взаимную между людьми зависть…» (4, 1-4).

    Как же тогда жить мудрому человеку, видя всю суетность, бессмысленность и несправедливость жизни. Автор всё-таки не отвергает эту жизнь и дает некоторые советы, способные утешить. Во-первых, нужно постараться принять эту земную жизнь как Божий дар, трудиться, есть и пить, т. е. смириться — а куда денешься? (2, 24-26). Во-вторых, зная, что всё земное потом отнимется, стараться сохранять во всём меру, не тратя все силы души на достижение суетных целей (7, 15-18). А в-третьих, постараться понять, что всё-таки быть мудрым лучше, чем быть глупцом, и творить добро лучше, чем злодействовать, ибо мудрость от глупости и добро от зла отличаются так как свет от тьмы (2, 13), а человеку приятнее и свойственнее жить в свете, нежели во тьме. И еще человеку следует избегать одиночества, ибо в общении, дружбе, браке человек забывает о своей печальной участи (4, 9-12)…

    Что это за рассуждения? Выводы Экклезиаста совсем не похожи на вероисповедание Соломона, они совершенно далеки от веры Авраама, Исаака и Иакова. И уж совершенно загадочно в связи со всем вышесказанным звучат последние стихи книги: «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека. Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и всё тайное, хорошо оно, или худо» (12, 13-14). Разве это высказывание есть итог всему, «сущность всего»? Напротив, оно звучит даже не как противоречие, а как новое откровение, подробно не разъясненное!

    Но Экклезиаст не зря назван мудрым. Ведь он, совершенно верно подмечая явления природной и общественной жизни, в своих первых выводах и наставлениях говорит не как библейский праведник, а как эллинский философ, скептик и стоик одновременно. Эллинская мудрость достигла больших высот, но не ведая Откровения, она упиралась в проблемы смерти, бессмысленности, случайности и несправедливости. Эта мудрость во многом и посейчас составляет мировоззрение светского мира, и потому с таким удовольствием цитируется Экклезиаст. Но ведь автор сознательно приводит мыслящего человека в тупик. Иногда кажется, что лучше творить добро, но в итоге — зачем? Человеку нужно и свойственно трудиться, но ведь по сути — это бессмысленный «бег по кругу». Человек стремится к богатству, славе, счастью, но даже если не погибнет на полпути, никогда не удовлетворится достигнутой целью. Жизнь несправедлива, но кто сказал, что она должна быть справедливой и почему вообще человек упорно жаждет справедливости? Человек страдает от смертности, но почему вообще возникает разговор о бессмертии? И когда честный мыслитель упирается в скорлупу безвыходности, Экклезиаст вдруг открывает ему: все сомнения и вся суета преодолеваются в ином, религиозном измерении, в «небе». Там Бог Живой, Он Судит доброе и злое, Он откроет смысл всего, сделает явным тайное, а пока нужно научиться исполнять Его заповеди и жить, «боясь» Бога.

    Страх Божий, о котором говорит Экклезиаст, является в библейском Откровении важнейшим понятием. Страх человека перед дикой природой и могуществом стихии, страх перед огромностью вселенной, страх перед бездонностью духовного мира явился следствием грехопадения. Мы помним, как Адам сказал Богу, что услышал Его голос в раю и убоялся, ибо присутствие Божие перестало быть для человека высшей радостью. В древнейших религиях описывается ужас человека-букашки перед страшным Верховным Существом. Но такие праведники, как Авраам, Моисей, Давид, пророки Исайя и Иеремия научили иудеев другому — страх Божий есть удивительное сочетание двух ощущений: недостоинства малого перед Великим, твари перед Творцом и в то же время восторг от Его присутствия, дерзновенное желание быть с Ним. В другой интонации страх Божий есть непрестанное памятование о Боге. Этот страх также определяется красивыми русскими словами «трепет», «благоговение».

    Мудрый автор книги Экклезиаст показывает путь спасения, восхождения к Богу как преодоление пессимизма эллинской (мирской) философии воспитанием в себе непрестанного памятования о Боге и Его благой и промыслительной воле.

    6.2. Песнь Песней Соломона.

    Книга Песнь Песней Соломона, состоящая из 8-ми небольших глав, построена как музыкальная пьеса, в которой участвуют жених, невеста и хор друзей, и представляет собой древнюю венчальную песню, схожую с теми, которые до сих пор существуют у всех народов. В основе ее лежит реальная история страстной любви царя Соломона (вообще весьма любвеобильного и из-за этого в итоге духовно пострадавшего) к эфиопской наложнице, юной Суламите, одной из многих в гареме славного царя. В книге они становятся только образами влюбленных друг в друга и поочередно воспевающих любовь жениха и невесты:

    «Невеста: Да лобзает он меня лобзанием уст своих!
    Ибо ласки твои лучше вина.
    От благовония мастей твоих
    Имя твое — как разлитое миро …
    Влеки меня, мы побежим за тобою –
    Царь ввел меня в чертоги свои –
    Будем восхищаться … тобою,
    Превозносить ласки твои больше, нежели вино …
    Что яблоня между лесными деревьями,
    То возлюбленный мой между юношами.
    В тени ее люблю я сидеть,
    И плоды ее сладки для гортани моей.
    Он ввел меня в дом пира,
    И знамя его надо мною — любовь.
    Подкрепите меня вином,
    Освежите меня яблоками,
    Ибо я изнемогаю от любви …
    Жених: О, ты прекрасна, возлюбленная моя,
    Ты прекрасна!
    Глаза твои голубиные
    Под кудрями твоими;
    Волосы твои — как стадо коз,
    Сходящих с горы Галаадской …
    Как лента алая губы твои,
    И уста твои любезны;
    Как половинки гранатового яблока — ланиты твои …
    Два сосца твои –
    Как двойни молодой серны,
    Пасущиеся между лилиями …
    Вся ты прекрасна, возлюбленная моя,
    И пятна нет на тебе!
    Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста …
    Одним взглядом очей твоих …
    О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста!.
    Округление бедр твоих как ожерелье,
    Дело рук искусного художника;
    Живот твой — круглая чаша,
    В которой не истощается ароматное вино;
    Чрево твое — ворох пшеницы,
    Обставленный лилиями …
    Этот стан твой похож на пальму,
    И груди твои на виноградные кисти.
    Подумал я: влез бы я на пальму,
    Ухватился бы за ветви ее;
    И груди твои были бы вместо кистей винограда …
    Невеста: Возлюбленный мой бел и румян,
    Лучше десяти тысяч других.
    Голова его — чистое золото;
    Кудри его волнистые,
    Черные, как ворон …
    Щеки его — цветник ароматный …
    Губы его — лилии,
    Источают текучую текучую мирру;
    Руки его — золотые кругляки,
    Усаженные топазами;
    Живот его — как изваяние из слоновой кости,
    Обложенное сапфирами …
    Уста его — сладость,
    И весь он — любезность…»

    (1, 2-4; 2, 3-5; 4, 1-5, 7, 9, 10; 5, 10-16; 7, 2, 3, 8, 9)


    Воспеванию взаимного обладания вторит хор, то продолжающий поэтические сравнения, то вопрошающий жениха и невесту друг о друге. Автор абстрагируется от реальных Соломона и Суламиты и воспевает красоту, чистоту и силу чувственной земной любви. В конце книги невеста говорит:

    «Положи меня, как печать, на сердце твое,
    Как перстень, на руку твою:
    Ибо крепка, как смерть, любовь,
    Люта, как преисподняя, ревность …
    Большие воды не могут потушить любви
    И реки не зальют ее.
    Если бы кто давал
    Всё богатство дома своего за любовь,
    То он был бы отвергнут с презреньем».

    (8, 6, 7)


    Итак, «крепка, как смерть, любовь». Эта фраза означает не только то, что мысль о смерти и чувство любви — важнейшие для человека. «Крепость» смерти есть начало разговора о смысле жизни; тема смерти неизбежно перекликается с размышлением и переживанием о Боге. Мысль о смерти возводит к Богу. Но, оказывается, и любовь возводит к Нему. Во-первых, потому, что юношеская любовь, неиспорченный эрос — это поистине Божий дар; и влюбленные, идеализируя друг друга и не желая думать о возможном будущем разочаровании, именно так это и воспринимают. А во-вторых, она есть земное преломление иной любви, любви Бога к своему творению. Разговор о любви, казалось бы, относится скорее к НЗ, но уже в рассматриваемой книге мы встречаем свидетельство откровения Божией любви. Может быть, не случайно название книги имеет ту же конструкцию, что и вся Книга Книг (Библия) — «Песнь Песней»? Чтобы понять это, обратим внимание на некоторые черты описания жениха и невесты, которые странно было бы отнести к поэтической лирике, даже столь древней:

    Ж: «Кобылице моей в колеснице фараоновой
    Я уподобил тебя, возлюбленная моя».

    (1, 9)

    Хор (про невесту): «Кто эта, восходящая от пустыни
    Как бы столбы дыма,
    Окуриваемая миррою и фимиамом?…» (3, 6)
    Ж: «Зубы твои, как стадо выстриженных овец,
    Выходящих из купальни,
    Из которых у каждой пара ягнят,
    И бесплодной нет между ними …
    Шея твоя — как столп Давидов,
    Сооруженный для оружий,
    Тысяча щитов висит на нем …
    Глаза твои — озерки Есевонские,
    Что у ворот Батраббима;
    Нос твой — башня Ливанская,
    Обращенная к Дамаску;
    Голова твоя на тебе, как Кармил…»)

    (4, 2, 4; 7, 5, 6)


    О ком идет речь: о едва достигшей совершеннолетия девушке или о мощной крепости? При внимательном рассмотрении текста в образе невесты начинают проглядывать совсем иные черты — черты Иерусалима, черты Израиля, возлюбленного Богом. А вслед за тем в образе юного царя, величие которого подобно Ливанским кедрам (5, 15) и которого ищет по улицам и площадям душа невесты (3, 2), угадывается Сам Ягвэ — Творец и Промыслитель избранного народа, являющийся в «хоре» — сонме ликующих ангелов.

    Может показаться странным, что отношения между Богом и народом Израиля автор представляет в виде любовного обладания Жениха и Невесты. Но на самом деле это особый, принятый в Писании прием, встречающийся у пророков и перешедший в НЗ. Происхождение его весьма интересно. В древних религиях брачно-сексуальная символика занимала большое место, и часто процессы творения мира и появления его сущностей и стихий описывались в виде «брака богов», от которого рождались новые боги и энергии. У Бога-Отца обязательно имелась Божественная Супруга-Мать, у них рождались дети, и в мифологическом сознании древних возникали сложнейшие теогонические схемы, которые в новое время были унаследованы разного рода теософами. Словно полемизируя с древними выдумками, Библия говорит — Бог один, нет никаких богов рядом с Ним, а если говорить о браке, то этим браком, союзом является Завет, заключенный с Израилем со времен Авраама и подтвержденный на горе Синай при Моисее. По мере постепенного узнавания тайны Божественной любви Ягвэ представляется Женихом, взявшим в жены чистую (в идеале, в замысле, но не в реальной истории) «невесту» — Израиль. Бог не просто любящий Супруг, он — «Ревнитель», т. е. ревнует к Израилю, который часто оказывается Ему неверен. Подробно об этом скажут пророки Осия и Иеремия, а в НЗ Господь Иисус будет называть Себя Женихом, апостолов — друзьями Жениха или сынами чертога брачного, наши души — девами, готовыми к браку, Царство Божие — брачным пиром; св. ап. Павел назовет невестой Христову Церковь, а Апокалипсис св. Иоанна величественно завершит этот ряд образов. Но тема любви Бога и человека всегда будет присутствовать в жизни святых:

    «Прииди, Свет истинный; прииди, Жизнь вечная; прииди, сокровенная тайна; прииди, сокровище безымянное; прииди, вещь неизреченная; прииди, Лицо непостижимое; прииди, непрестанное радование! Прииди, Свет невечерний; прииди, всех хотящих спастися истинная надежда. Прииди, мертвых воскресение; прииди, могучий, все всегда делающий, преобразующий и изменяющий одним хотением; прииди, невидимый, совершенно неприкосновенный и неосязаемый. Прииди, всегда пребывающий неподнижным и ежечасно весь передвигающийся и приходящий к нам, во аде лежащим,– Ты, превыше всех небес прерывающий. Прииди, имя превожделенное и постоянно провозглашаемое, о котором никто не может сказать, что оно, и никто не может узнать, каков Ты и какого рода, так как это нам совершенно невозможно. Прииди, «венок неувядающий. Прииди, Ты, Которого возлюбила и любит несчастная моя душа. Прииди, Единый, ко мне единому. Прииди, отделивший меня от всех и соделавший на земле одиноким. Прииди, Сам соделавшийся желанием во мне и возжелавший, чтобы я желал Тебя, совершенно неприступного. Прииди, дыхание и жизнь моя. Прииди, утешение смиренной души моей» (св. Симеон Новый Богослов).

    В свое время иудейские авторитеты сомневались насчет включения Песни Песней в канон ВЗ-ных книг, но всё-таки книга была признана канонической из-за глубины содержащейся в ней идеи. Здесь показано восхождение к Богу путем узнавания за границами земной, данной свыше, брачной любви, существования любви иной, Божественной, путем преображения чувственного эроса в духовную любовь. И потому, в частности, эту книгу некоторые Отцы Церкви рекомендовали читать именно совершенным монахам.

    В конце книги мы находим своеобразное пророчество, косвенно подтверждающее вышесказанное:

    «Есть у нас сестра,– говорит невеста, — которая еще мала, и сосцов нет у нее; что будем делать (с ней), когда будут свататься за нее?» (8, 8) — так сказано о будущем «браке», Завете Бога с язычниками, которые пока не доросли («нет сосцов»); и мы по ассоциации не можем не вспомнить слова Спасителя: «Есть у меня и другие овцы, которые не сего двора; и тех надлежит Мне привести … и будет одно стадо и один Пастырь». (Ин. 10, 16).

    6.3. Притчи Соломоновы.

    Книга Притчей Соломоновых состоит из множества кратких афоризмов, выполненных в виде наставлений и советов мудрого родителя юноше, вступающему во взрослую жизнь. «Уклонись от зла и сотвори благо» — вот главная тема этих притчей, и эту же заповедь автор высказывает по-другому: «не совершай глупостей, но ходи путем мудрых». Автор Притчей не вдается глубоко в проблемы первородной испорченности человека, и для него быть мудрым и быть праведным — одно и то же. Если человек грешит, значит, он глупец. И в самом деле, умный человек, внимательно рассмотрев пути праведника и злодея, вряд ли стал бы грешить. Здесь мы видим оптимистичную апелляцию к тому, что в мире принято называть здравым смыслом (1, 1-6). Послушаем эти древние, но в большинстве своем ничуть не потерявшие актуальность «наставления отца» и «заветы матери»:

    «Сын мой! если будут склонять тебя грешники …
    если будут говорить: «иди с нами, сделаем засаду
    для убийства,
    подстережем непорочного без вины,
    живых проглотим их, как преисподняя …
    наберем всякого драгоценного имущества,
    наполним дома наши добычею –
    не ходи в путь с ними,
    удержи ногу твою от стези их …
    напрасно расставляется сеть …
    таковы пути всякого, кто алчет чужого добра
    оно отнимает жизнь у завладевшего им

    (1, 11-19)


    Не отказывай в благодеянии нуждающемуся,
    когда рука твоя в силах сделать его.
    Не говори другу твоему: «пойди и приди опять,
    и завтра я дам», когда ты имеешь при себе.
    (Ибо ты не знаешь, что родит грядущий день.) …
    Не ссорься с человеком без причины,
    когда он не сделал зла тебе.

    (3, 27-30)


    Не вступай на стезю нечестивых,
    и не ходи по пути злых …
    потому что они не заснут, если не сделают зла;
    пропадает сон у них, если они не доведут
    кого до падения;
    ибо они едят хлеб беззакония
    и пьют вино хищения (!)
    Стезя праведных — как светило лучезарное,
    которое более и более светлеет до полного дня;
    Путь же беззаконных — как тьма;
    они не знают, обо что споткнутся. (4, 14-19)
    Если ты поручился за ближнего твоего …
    ты … пойман словами уст твоих…»

    (6, 1-2)

    (в самом деле, как часто поручительство и немудрая доверчивость становятся причиной тяжких трагедий)


    «Пойди к муравью, ленивец,
    посмотри на действия его, и будь мудрым.
    Нет у него ни начальника,
    ни приставника …
    но он заготовляет летом хлеб свой,
    собирает во время жатвы пищу свою.
    (Или пойди к пчеле, и познай,
    как она трудолюбива, какую … работу она производит,
    ее труды употребляют во здравие
    и цари и простолюдины …
    хотя силою она слаба, но мудростью почтена.)
    Доколе ленивец, будешь спать? …
    Немного поспишь, немного подремлешь …
    и придет, как прохожий, бедность твоя».

    (6, 6-11)


    Муравей и пчела часто вспоминаются в религиозной литературе как яркие примеры премудрого Божественного устроения всей твари. В связи с последней строкой цитаты необходимо напомнить, что в ВЗ иудаизме, во многом ориентированном на земную жизнь, богатство считается свидетельством благословения Божия и результатом трудолюбия, и в отношении богатства и бедности в книге Притчей мы находим замечательное высказывание:

    «Двух вещей я прошу у Тебя,
    не откажи мне, прежде нежели я умру:
    суету и ложь удали от меня,
    нищеты и богатства не давай мне,
    питай меня насущным хлебом,
    дабы, пресытившись, я не отрекся Тебя
    и не сказал: «кто Господь?»,
    и чтобы, обеднев, не стал красть
    и употреблять имя Бога моего всуе».

    (30, 7-9)


    Притчи проникнуты упованием на неотвратимое наказание любого нераскаянного грешника и посюстороннее блаженство мудрого праведника.

    «Человек лукавый, человек нечестивый
    ходит со лживыми устами,
    мигает глазами своими, говорит ногами своими…»

    (как верно подмечено: лгун нервничает, его и походка выдает!)


    «…коварство в сердце его; он умышляет зло … сеет раздоры.
    Зато внезапно придет погибель его,
    Вдруг будет разбит — без исцеления».

    (6, 12-15)

    (тут на ум сразу приходит немалое число исторических примеров)


    «Вот шесть, что ненавидит Господь …
    глаза гордые, язык лживый
    и руки, проливающие кровь невинную,
    сердце, кующее злые замыслы,
    ноги, быстро бегущие к злодейству,
    лжесвидетель, наговаривающий ложь
    и сеющий раздор между братьями».

    (6, 16-19).


    Таким методом перечисления автор пользуется довольно часто:

    «От трех трясется земля,
    четырех она не может носить:
    раба, когда он делается царем;
    глупого, когда он досыта ест хлеб,
    позорную женщину, когда она выходит замуж,
    и служанку, когда она занимает место госпожи своей».

    (30, 21-23)


    Отметим попутно, что направляя не только дела, но и слова, желания и мысли юного слушателя, автор Притч свидетельствуют о ВЗ-ной аскетике:

    «Не допустит Господь терпеть голод душе праведного,
    стяжание же нечестивых исторгнет …
    Ненависть возбуждает раздоры,
    но любовь покрывает все грехи …
    При многословии не миновать греха,
    а сдерживающий уста свои — разумен.
    Благословение Господне — оно обогащает
    и печали с собой не приносит.(10, 3, 12, 19, 22)
    Благотворительная душа будет насыщена,
    и кто напаяет других, тот и сам напоен будет».

    (10, 3, 12, 1119, 22; 11, 25).


    Ведь никаким законом не научишься правильной оценке собственного поведения:

    «Не учащай входить в дом друга своего,
    чтобы он … не возненавидел тебя»

    (25, 17)


    Не сможет апеллировать к Закону пострадавший от зависти и лицемерия, но Мудрый предупреждает:

    «Не вкушай пищи у человека завистливого,
    и не прельщайся лакомыми яствами его …
    Кусок, который ты съел, изблюешь,
    и добрые слова твои ты потратишь напрасно»

    (23, 6, 8)


    Необходимо отметить, что большинство поучений строятся на метком противопоставлении, которое само по себе обусловлено свободным нравственным выбором человека; реже они строятся на сравнении или усилении смысла:

    «Лучше смиряться духом с кроткими,
    нежели разделять добычу с гордыми.
    В полу бросается жребий,
    но всё решение его — от Господа.
    Лучше встретить человеку медведицу, лишенную детей,
    нежели глупца с его глупостью.
    Лучше блюдо зелени, и при нем мир,
    нежели откормленный бык, и при нем раздор.
    Что золотое кольцо в носу у свиньи,
    то женщина красивая — и безрассудная.
    Не обличай кощунника, чтобы он не возненавидел тебя,
    обличай мудрого, и он возлюбит тебя.
    На разумного сильнее действует выговор,
    чем на глупого сто ударов.
    Не отвечай глупому по глупости его,
    чтобы и тебе не сделаться подобным ему;
    но отвечай глупому по глупости его,
    чтобы он не стал мудрецом в глазах своих».

    (16, 11, 33; 17, 12; 11, 22; 9, 8; 17, 10; 26, 4, 5)


    В вопросе отношения к обидчику и врагу автор Притчей, написанных в V в. до Р. Х., также идет дальше Моисеева Закона, который дозволял ненавидеть врага и воздавать ему за зло, и даже полемизирует с известным правилом нравственности:

    «Не говори: как он поступил со мною,
    так и я поступлю с ним, воздам человеку по делам его …
    Милость и истина да не оставляют тебя …
    напиши их на скрижали сердца своего..
    Не говори: «я отплачу за зло»;
    предоставь Господу, и Он сохранит тебя.
    Всё сделал Господь ради Себя,
    и даже нечестивого блюдет на день бедствия

    (последнюю фразу можно понимать двояко: как орудие Божие, посланное для вразумления других, или «хранит до последней надежды на раскаяние»)


    Если голоден враг твой, накорми его хлебом;
    и если он жаждет, напой его водою …
    делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его,
    и Господь воздаст тебе

    («горящие угли» — если он продолжает враждовать; в целом эта мысль перекликается с понятием о священном характере домашнего крова, символа Божьего покрова)


    Не радуйся, когда упадет враг твой …
    Иначе увидит Господь …
    и Он Отвратит от него гнев Свой».

    (24, 9; 3, 4; 20, 22; 16, 4; 25, 21-22; 24, 17-18).


    В отличие от Экклезиаста автор Притчей сразу поясняет, что все пути человека проходят пред Господом, и сама мудрость есть не просто сумма житейского навыка:

    «Начало мудрости — страх Господень …
    благоговение к Богу — начало разумения».

    (1, 7)


    И потому высшая человеческая мудрость (премудрость) есть совокупность интеллекта, жизненного опыта и обязательно памятования о Боге, страха Господня; короче: премудрость=опыт ума + вера в Ягвэ. Этой второй составляющей как раз и не хватает «мудрым века сего». Особое место в книге занимает тема отношения к женщине. Прежде всего, автор многократно предостерегает юношу от увлечения чужой женой или блудницей, ибо путь прелюбодеев и блудников превратен и бесславен:

    «Не пожелай красоты (негодной женщины) в сердце твоем,
    да не уловлен будешь очами твоими,
    и да не увлечет она тебя ресницами своими,
    потому что из-за жены блудной обнищевают до куска хлеба …
    Может ли кто ходить по горящим угольям,
    чтобы не обжечь ног своих?
    То же бывает и с тем, кто входит
    к жене ближнего своего …
    Не спускают вору, если он крадет, когда … голоден
    будучи пойман, заплатит всемеро …
    Кто … прелюбодействует с женщиною, у того нет ума …
    Множеством ласковых слов … увлекла (блудница юношу) …
    Тотчас он пошел за ней,
    как вол идет на убой, и как пес на цепь…»

    (6 и 7 гл)


    Прелюбодеяние нечестно, глупо, кощунственно (из-за святости брака), в нем сомнительное минутное наслаждение сменяется горьким разочарованием и несвободой; гораздо мудрее познать радость и утешение в собственном браке, о чем говорится образно и даже с юмором:

    «Пей воду из твоего водоема
    и текущую из твоего колодезя.
    Пусть не разливаются источники твои по улице,
    потоки вод — по площадям;
    Пусть они будут принадлежать тебе одному,
    а не чужим с тобою.
    Источник твой да будет благословен,
    и утешайся женою юности твоей,
    любезною ланью и прекрасною серною;
    груди ее да упоявают тебя во всякое время;
    любовью ее услаждайся постоянно.
    И для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею
    и обнимать груди чужой?
    Ибо пред очами Господа пути человека,
    и Он измеряет все стези его».

    (5, 15-21).


    Конечно, жёны бывают разные, и автор неустанно порицает жену сварливую, а добродетельную восхваляет:

    «…цена ее выше жемчугов.
    Уверено в ней сердце мужа ее,
    и он не останется без прибытка.
    Она воздает ему добром …
    во все дни жизни своей.
    Добывает шерсть и лен,
    и с охотою работает своими руками.
    Она, как купеческие корабли,
    издалека добывает хлеб свой.
    Она встает еще ночью
    и раздает хлеб в доме своем …
    Задумает она о поле, и приобретает его;
    от плодов рук своих насаждает виноградник.
    Препоясывает силою чресла свои,
    и укрепляет мышцы свои.
    … руку свою подает нуждающемуся …
    Она делает себе ковры,
    виссон и пурпур — одежда ее.
    … Уста свои открывает с мудростью …
    и не ест хлеба праздности.
    Встают дети — и ублажают ее,
    Муж — и хвалит ее:
    «Много было жен добродетельных,
    но ты превзошла всех их…»
    да прославят ее у ворот дела ее!»

    (31, 10-31)


    Как и в Песни песней, автор прибегает здесь к знакомому нам приему, и мы не можем отделаться от ощущения, что за описанием еврейской женщины встает чей-то величественный женский образ, но на этот раз это не «дщерь Сиона», не Израиль. Это Премудрость Божия, которая в середине книги перестает описываться как необходимое человеку качество благочестия, а неожиданно персонифицируется:

    «Не премудрость ли взывает? …
    Она становится на возвышенных местах,
    при дороге, на распутиях;
    она взывает у ворот при входе в город:
    научитесь, неразумные благоразумию …
    У меня совет и правда,
    я разум, у меня сила …
    Мною цари царствуют
    … и вельможи и все судьи земли.
    Любящих меня я люблю,
    и ищущие меня найдут меня …
    плоды мои лучше золота … самого чистого
    … Итак, дети, послушайте меня,
    и блаженны те, которые хранят пути мои!
    … кто нашел меня, тот нашел жизнь»

    (8, 1-20, 32, 35).


    Так вот кто давал мудрые советы юноше! Это не отец и не мать, это сама Премудрость говорит, та сила, та энергия Божия, которой Он творит и держит мир:

    «Господь имел меня началом пути Своего,
    прежде созданий Своих, искони;
    от века я помазана,
    от начала, прежде бытия земли.
    Я родилась, когда еще не существовали бездны,
    когда … Он не сотворил еще …
    начальных пылинок вселенной.
    Когда Он уготовлял небеса, я была там …
    когда давал морю устав …
    я была при Нем художницею,
    и была радостью всякий день,
    веселясь пред лицем Его …
    и радость моя была с сынами человеческими…»

    (8, 22-31).


    Не потому ли, создав человека, Бог увидел, что «хорошо весьма»? Не потому ли счастлив человек в раю? Он был приобщен к Премудрости Ягвэ, к Божественной Софии. В 9-ой гл. Притчей премудрость приоткрывает о Себе еще одну тайну:

    «Премудрость построила себе дом,
    вытесала семь столпов его,
    заколола жертву, растворила вино свое
    и приготовила у себя трапезу;
    послала слуг своих провозгласить … :
    «идите, ешьте хлеб мой,
    и пейте вино, мною растворенное;
    и ходите путем разума…»

    (9, 1-6).


    В этом фрагменте, пересекающемся и с евангельской притчей о званых на царский пир, и с формулой евхаристического завета («приимите, ядите … пийте от нея вси») мы уже имеем дело с явным Откровением о Христе и Его Церкви, стоящей на «семи столпах» — семи таинствах. Премудрость — Хокма — София оказывается не просто свойством Ягвэ, в НЗ-ной перспективе — это вторая Ипостась Троицы. Того, Кто будет назван в Евангелии Сыном и Словом, Того, Кем всё сотворено, автор Притчей пророчески называет Премудростью. (И потому можно сказать, что Иисус — это воплощенная София, Премудрость Ягвэ. На древних иконах мы и встречаем изображения царственного Христа с надписанием Господь Иисус Христос София.)

    Идея автора оказывается очень глубокой — через воспитание в себе премудрости, включающей благоговение к Богу, мы становимся детьми и причастниками Премудрости как Божьей энергии и Божьей красоты, а затем в перспективе спасения окажется, что Премудрость эта и есть Сам Бог в другом Своем Лице. Т. е. возрастание в премудрости становится путем соединения с Богом! И тогда даже брак становится образом иного союза — обручения праведника с Премудростью. И понятны тогда несколько преувеличенные рассуждения о неизбежной гибели юноши, увлекшегося блудницей («дом ее ведет к смерти … никто из вошедших к ней не возвращается» (2, 18-19))– речь идет об образе духовного заблуждения, обручения с блудной и непостоянной моралью падшего мира глупых людей, которые вместо истинного причастия «едят хлеб беззакония и пьют вино хищения» (4, 17).

    К книге Притчей тесно примыкают книги Премудрости Соломона и Премудрости Иисуса, сына Сирахова, которые и по форме изложения, и по заложенным идеям сходны с Притчами. Автор Премудрости знает уже и о бессмертии души, и о воздаянии за гробом; провозглашая, что «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть, и испытывают ее принадлежащие к уделу его. А души праведников в руке Божией, и мучение не коснется их». (2, 23-24; 3, 1), он вносит новый импульс рассуждению о мудрости человеческой и Премудрости Ягвэ. Ревностный законник Иисус сын Сирахов тоже рассуждает о Премудрости, но он отождествляет ее с Законом Моиссевым, т. е. Закон есть для него воплощенная Премудрость.

    6.4. Псалтирь.

    Книга Псалтирь в нашей Библии включает 150 псалмов. Псалом — это облеченная в поэтическую форму молитва (или молитвенное размышление). Жанр этот восходит к глубокой древности, в частности, до наших дней дошли древнеегипетские псалмы, по форме мало отличающиеся от библейских. Традиция связывает авторство основной части библейских псалмов с именем знаменитого царя Давида, т. к. этот искренний молитвенник действительно занимался псалмотворчеством, но псалмы в Израиле создавались и во времена Моисея (см. Исх, 15), и при Соломоне, и в эпоху вавилонского плена. Псалмы стали органической частью ВЗ-ного богослужения; причем они не только читались, но исполнялись хорами в сопровождении бесхитростных струнных и духовых инструментов: псалтири, гуслей, цитры, арфы, труб и т. д., в связи с чем многие псалмы имеют «надписания» — распоряжения хору и музыкантам. Псалмы — это молитвы, и поэтому их условно можно разделить на следующие типы:

    — просительный: человек просит у Бога помощи, защиты, избавления от видимых или невидимых врагов, просит вразумления нечестивым;

    — покаянный: молящийся исповедует свое недостоинство и греховность пред Богом и просит о ниспослании благодати, которая его очистит и соделает праведным;

    — благодарственный: человек благодарит Господа за помощь или чудесное избавление от гибели;

    — славословный: «всякое дыхание … хвалит Господа», но человек — высшее творение Божие славит своего Творца не только за жизнь, за мир, за само бытие, но за открывшуюся ему красоту и величие самого Бога.

    Однако в большинстве случаев все эти мотивы вплетаются в цельный узор древнего молитвенного стиха:

    Помилуй, Боже, помилуй меня,
    На Тебя уповает душа моя;
    Укроюсь под сенью крыл Твоих,
    Покуда не минула беда.
    К Богу Вышнему вопию,
    К Богу, вызволяющему меня;
    Он пошлет с небес помощь ко мне,
    Губителя смутит моего.
    Бог ниспошлет милость Свою,
    Ниспошлет верность Свою.
    А моя душа — в кругу львов,
    Хищники окрест нее,
    Лютые, пожиратели людей;
    Копья и стрелы — зубы их,
    Языки — острые мечи…
    Боже, готово сердце мое,
    Готово сердце мое!
    Воспою, воспою Тебе хвалу …
    Превыше небес, Боже, восстань,
    Распростри над землей славу Твою!

    (Пс. 56, пер. Аверинцева)


    Примером покаянного псалма является 50-ый («Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей»); не менее знаменит 90-ый псалом («Живый в помощи Вышнего»), в котором молящийся испрашивает у Бога чуда защиты от врагов или беды («тысяча падет с тобою рядом, и десять тысяч — одесную, но до тебя не коснется» — Пс. 90, 7, пер. Аверинцева). Ряд псалмов похожи на притчи и отражают размышления об извечном нравственном выборе человека и об истинной ценности его поступков:

    «О, благо тому,
    Кто совета с лукавым не устроял,
    На стезю грешных не вступал,
    Между кощунниками не сидел;
    Но в законе Господнем — радость его,
    Слова закона в уме его день и ночь.
    Он как дерево, что насаждено
    У самого течения вод,
    Что в должное время принесет плоды,
    И не увянут листы его,
    Устроится всякое дело его.
    Грешные не таковы,
    Они — как развеваемый ветром прах,
    Грешные на суде не устоят,
    Лукавым меж праведных места нет;
    Путь праведных ведает Господь,
    Но потерян лукавых путь»

    (Пс. 1, пер Аверинцева)


    «Если дома не строит Господь –
    К чему строителей труды?
    Если града не хранит Господь –
    К чему бодрствует страж?»

    (Пс. 126, 1-2; пер Ав) и т. д.


    Но даже в тех псалмах, где нет прямого обращения к Ягвэ, Он всё равно пребывает живым свидетелем духовной высоты автора, который и рассуждает, и надеется, и молится, и взывает, и вопит, но более всего — алчет жизни в Божьем царстве:

    «Как желанны обители Твои,
    Адонаи, Господи сил!
    …Ликует во мне сердце мое,
    Торжествует плоть моя,
    В радости о Боге Живом.
    Вот, и пташка находит ебе приют,
    И ласточка укром птенцам своим,
    А мне — алтари Твои, Боже сил …
    Блаженны живущие в дому Твоем …

    (Пс. 83, 1-6; пер. Авер)


    Выраженное в гимнах и молениях высокое напряжение духовной жизни Давида, Соломона и многих безымянных авторов, искреннее переживание славы и справедливости Творца на фоне собственных страданий иногда поднимало псалмы до уровня пророчеств, и поэтому некоторые псалмы, говорящие о будущем Мессии –Спасителе, строчки из которых цитирует в Евангелии Господь Иисус, называются «мессианскими». К их числу относятся Пс. 2, 15, 68, 71, 109 и др., но особенно ярким в этом отношении является 21-ый Пс, в котором страдания Христа изображены так точно, будто автор присутствовал при будущей Голгофе:

    «Боже мой! Боже мой! … Для чего Ты оставил меня? …
    Я … червь, а не человек,
    поношение у людей и презрение в народе.
    Все, видящие меня, ругаются надо мною;
    говорят устами, кивая головою:
    «Он уповал на Господа; пусть избавит его,
    пусть спасет, если он угоден Ему»…
    Я пролился, как вода;
    все кости мои рассыпались;
    сердце мое сделалось, как воск …
    язык мой прильпнул к гортани моей,
    и Ты свел меня к персти смертной …
    скопище злых обступило меня;
    пронзили руки мои и ноги мои …
    … они смотрят, и делают из меня зрелище.
    Делят ризы мои между собою,
    и об одежде моей бросают жребий …

    (Пс 21, 1, 7-9, 15-19).


    Книга псалмов перешла в НЗ и по сей день занимает важнейшее место как в богослужении (всенощном, великопостном, погребальном), так и в личном молитвенном опыте христианина. Однако, несмотря на высоту, искренность молитвы и созвучие текстов определенному душевному настроению, не следует забывать, что составлены молитвы ВЗ-ным человеком, израильтянином, и оттого темы праведности, воздаяния, отношения к врагу выдержаны в духе отношений Закона. Яркий пример этого мы находим в Пс. 108, где автор беспощадно проклинает своего врага, немилосердного человека:

    «Поставь над ним нечестивого,
    и диавол да будет одесную его.
    Когда будет судиться, да выйдет виновным,
    и молитва его да будет в грех …
    Дети его да будут сиротами,
    и жена его — вдовою …
    Да не будет сострадающего ему …
    Да истребит (Господь память его) на земле»

    и т. п.


    Логика псалмопевца понятна. Она исходит из древнего израильского представления о непременном воздаянии на земле и веры в справедливость Ягвэ и очевидность судеб человеческих пред Ним. Если я стараюсь жить благочестиво и призываю Бога день и ночь, то мой враг и обидчик, упорствующий в злобе, оказывается сугубым грешником пред Ним, и потому проклят Им — т. е. отвергнут, отлучен от жизни.

    В псалмах мы находим не только ненависть к врагам и восхваление собственной праведности, но и следы ВЗ-ной жестокости, рассмотренной в теме исторических книг. В частности, покаянный плач пленных иудеев в 136-м псалме («На реках вавилонских…») заканчивается так:

    «Припомни, Господи, сынам Едомовым
    день Иерусалима …
    Дочь Вавилона, опустошительница!
    Блажен, кто воздаст тебе
    за то, что ты сделала нам!
    Блажен, кто возьмет
    и разобьет младенцев твоих о камень!»

    А ведь в те времена именно так и поступали, и это было страшной нормой войны.

    В обоих случаях мы привели довольно сильные выражения, но и в других псалмах встречаются подобные высказывания. Как же правильно молиться по Псалтири? Ответ на этот вопрос нам дает святоотеческий опыт прочтения псалмов, как и других библейских текстов, где все неприемлемые ВЗ-ные моменты толкуются аллегорически, аскетически, покаянно (см., например, канон преп. Андрея Критского). И тогда псалмы обретают НЗ-ное звучание: «враги» — это грехи или бесы, Вавилон — это символ «мира, лежащего во зле», разбить младенцев — победить страсти в своем сердце, и т. д. И мудрая книга псалмов продолжает через 3000 лет учить человека правильной молитве и через это восхождению к Богу.

    6.5. Книга Иова.

    Среди книг «мудрых Израиля» исключительное место занимает книга Иова, написанная приблизительно в V в. до Р. Х … Сам главный герой книги, Иов — древний праведник времен патриархов — не является израильтянином в строгом смысле слова, но почитает истинного Бога Ягвэ; из чего можно заключить, что, во-первых, пути богопознания открыты не только евреям, а во-вторых, основные проблемы, поднятые в книге, волнуют всех людей.

    Для знакомства с книгой Иова мы, как и в случае с псалмами, рекомендуем наряду с синодальным текстом перевод С. Аверинцева.

    В первых двух главах завязывается основной сюжет. Действие происходит в двух измерениях — на земле и на небе. На земле живет Иов, который «прост, и праведен, и богобоязнен, и далек от зла». За это он, как и полагается, награжден Богом богатством, многочадием и земным блаженством: «Родилось у него семеро сыновей и трое дочерей; имения же было у него семь тысяч овец, и три тысячи верблюдов, и пятьсот пар волов подъяремных, и пятьсот ослиц, и челяди весьма много. И был человек этот велик между всеми сынами земли восточной. И сыновья его имели обыкновение сходиться, и каждый … давал пир в доме своем … но когда дни пира совершали круг свой, тогда … Иов … творил над ними очищение; рано утром вставал он и возжигал искупительную жертву по числу их…: «может статься, погрешили сыны мои и похулили Бога в сердце своем?…». Итак, жизнь Иова и его детей — непрестанное пиршество, и Иов не только всем сердцем исполняет предписания Закона, но еще приносит дополнительные жертвы за помышления детей — «на всякий случай».

    В это время на небесах происходят интересные события: «…был день, когда пришли Сыны Божьи, чтобы предстоять Господу; и Противоречащий («сатана» в синод. переводе) пришел с ними. И вопросил Господь Противоречащего: «Отколе приходишь ты?» И ответствовал Господу Противоречащий, и сказал:

    «От обхода земли,
    от скитаний по ней».
    И вопросил Господь Противоречащего:
    «Приметило ли сердце твое
    раба Моего Иова?
    Ведь нет на земле мужа, как он:
    прост, и праведен,
    и богобоязнен, и далек от зла!»
    И ответствовал Господу Противоречащий, и сказал: «Разве не за мзду богобоязнен Иов?
    Не Ты ли кругом оградил его,
    и дом его, и всё, что его?
    Дело рук его ты благословил,
    разошлись по земле его стада.
    Но — протяни-ка руку Твою,
    дотронься до всего, что есть у него;
    разве не похулит он Тебя
    в лицо Тебе?»
    И сказал Господь Противоречащему:
    «Вот — всё, что его, в руке твоей;
    лишь на него не простри руки твоей!»
    И отошел Противоречащий от лица Господа».

    (1, 1-12).


    И тогда на земле с Иовом одно за другим начинают происходить несчастья. Со всех сторон на него нападают враги-кочевники, убивают всех пастухов, уводят весь скот, но самую страшную весть приносит последний слуга:

    «Сыны твои и дочери твои
    ели и пили вино
    в доме брата своего первородного;
    и вот великий вихрь
    с … края пустыни пришел
    … и пал дом на юных, и они мертвы…»
    И тогда встал Иов, и разодрал ризу свою, и повергся на землю, и преклонился, и сказал:
    «Наг вышел я из родимых недр
    и наг возвращусь назад.
    Господь дал, Господь взял —
    благословенно имя Господне!»
    При этом не погрешил Иов и не оказал Богу никакого неподобия»

    (1, 18-22)


    Итак, в первой части страшных испытаний Иов показал себя истинно Божиим человеком, способным не только в благополучии, но и в беде славить Бога. «Бог взял» — т. е. Ему виднее; нам ли рассуждать? Но уже в первой главе не может не возникнуть ряд вопросов. Каким образом сатана оказывается на ангельском «совете» у Бога? Зачем Бог пытается что-то доказать сатане? Кто посылает беды человеку: Бог или тот самый «противоречащий»?

    Для правильного постижения этих загадок нужно иметь в виду некоторые обстоятельства. В новом переводе сатана не случайно назван по-другому. «Сатана» книги Иова вовсе не адекватен диаволу в христианском мировоззрении. Он удивительным образом сочетает в себе черты духа сомнения — человеческого духа, и апокалиптического ангела-губителя, олицетворяющего стихийные бедствия. (Его образ близок к Демону Лермонтова и Воланду Булгакова). Описание происходящего на небесах в гл.1-2 является не откровением о действительно бывших словах и событиях, а иносказательно выраженным молитвенным размышлением автора о судьбе праведника на земле. Из первых глав не ясно, кто посылает человеку бедствия; сатана говорит Богу: «дотронься до всего, что есть у него…», и тут же Господь говорит противнику почти то же самое: «всё, что его — в руке твоей…». И потому на возникающие сразу вопросы можно ответить так: это лишь фабула, смысл которой будет раскрыт дальше. Одно подмечено достаточно точно: стоит только Богу чуть-чуть ослабить Свою благодатную помощь, как человек оказывается беззащитной игрушкой злобных хаотических сил вселенной.

    Во второй главе сюжет повторяется, только тут сатана требует большего. Господь говорит об Иове:

    «Доселе тверд он в простоте своей;
    а ты наущал Меня на него,
    ища погубить его без вины!»
    И ответствовал Господу Противоречащий, и сказал:
    «… всё, что имеет муж,
    отдаст он за жизнь свою.
    Нет — протяни-ка руку Твою,
    дотронься до кости его
    и плоти его:
    разве не похулит он Тебя
    в лицо Тебе?»
    И сказал Господь … :
    «Вот — он в руке твоей,
    лишь дыханье его сохрани!»

    (2, 3-6, «дыханье» — т. е. биологическую жизнь). Сатана «поразил Иова злыми язвами от подошвы стопы его по самое темя … И взял Иов черепок, чтобы соскребать … гной, и сел среди пепла». Проказа и по сей день является страшной и по сути неизлечимой болезнью, а в древности она наводила мистический ужас на окружающих; еще бы: человек начинает заживо гнить, от него отваливаются куски. Прокаженные должны были жить вне поселений, они сидели на перепутьях, и им издали бросали еду.

    «И говорила ему жена его:
    «Ты всё еще тверд в простоте твоей?
    Похули Бога — и умри!»

    (жена говорит это не из кощунства, а из жалости к мужу: так лучше не жить вообще, лучше сразу умереть, а для этого достаточно произнести богохульство.)

    «Но он сказал ей:
    «Словно одна из безумных жен, так молвила ты!
    Приемлем мы от Бога добро –
    ужели не приемлем от него зло?»
    При всем этом не погрешил Иов устами своими»

    (2, 9-10). Характерно, что Иов лишь «устами» исповедал свое смирение с новым страшным своим положением, он пока еще в шоке и последние слова произносит автоматически. Из окрестных местечек к нему приходят три друга: Элифаз, Билдад и Цофар, чтобы выразить ему свое соболезнование и попытаться утешить его. Первые семь суток они молчат в присутствии Иова в знак скорби. Но после этого бушующий в душе Иова океан страдания вырывается наружу, и большая часть книги будет состоять из диалогов Иова и его друзей, каждый из которых по очереди три раза вступает в полемику с поверженным во прах праведником.

    «…отверз Иов уста свои и проклял день свой. И начал Иов, и сказал:

    Да сгинет день, в который рожден я,
    и ночь, что сказала: «зачат муж!»
    … Зачем не умер я при исходе из чрева
    и не сгинул, выйдя из недр? …
    На что Он дает страдальцу свет
    и жизнь тому, кто душой удручен,
    кто хочет смерти…»

    (3, 1-3, 11, 20-21)


    Речи Иова полны протеста и отчаяния, и в начале они обращены преимущественно к друзьям, свидетелям страшного переворота в его жизни. Он, верный праведник Божий, отныне несет на себе явную печать отвержения. За что? — спрашивает Иов, и его вопрос становится главной темой книги: «За что страдает праведник?» Друзья Иова поставлены в сложное положение. Они сострадают другу и неохотно начинают ему отвечать, но Иов требуя правды, начинает высказывать сомнения в справедливости Божией, и потому благочестие и страх Божий не оставляют их равнодушными. Все три друга Иова исходят из известного нам древнего представления о том, что высшая правда на земле проявляется в том, что праведник благословлен Богом и счастлив, а грешник, напротив, наказывается, страдает и будущности не имеет. И раз Иов оказался в таком положении, значит, что-то с ним определённо не в порядке. Иову стоит глубоко задуматься, понять истинную причину, посмотреть на свою прежнюю жизнь со стороны, и ему всё станет ясно, он раскается пред Богом и будет спасен. Может быть, Иов просто забыл какие-либо совершенные в прошлом грехи? А может быть, он из стеснения или гордыни что-то скрывает? Вот и результат — наказание от Бога.

    Иов опровергает все доводы друзей. Ведь он не только скрупулезно соблюдал заповеди, он совершал больше чем положено. Он сделал всё, что сказал Бог, а Бог отказался от него. И вообще, Иов понял, что «закон равного воздаяния» неправилен. Во-первых, как он видел в жизни не раз, грешные часто блаженствуют и умножают свое неправедное богатство на крови и труде притесняемых. Но более несправедливо то, что праведнику вовсе не гарантировано блаженство, и в отличие от друзей, Иов это испытал на себе. Сначала в речах Иова Бог упоминается в 3-ем лице, но затем всё чаще Иов начинает обращаться непосредственно к «Крепкому». В этих речах, отражающих душевное смятение страдальца, Иов то смиренно падает ниц пред Творцом, то обвиняет Его в несправедливости. Если Бог осуждает Иова, то пусть даст ему смерть; если Ему всё равно, пусть оставит его в покое; в любом случае он дерзновенно требует, чтобы Бог ответил ему:

    «Если бы взвесить скорбь мою,
    и боль мою положить на весы! …
    Ибо стрелы Крепкого настигли меня,
    и дух мой ядом их напоен,
    и ужасы Божии мне грозят …
    Соизволил бы Он сокрушить меня,
    простер бы руку Свою сразить меня!
    Тогда была бы отрада мне,
    и я веселился бы средь муки злой! …
    Довольно с меня! Не вечно мне жить.
    Отступи от меня! Мои дни — вздох …
    Тебе что я сделал, Соглядатай мой?
    Зачем Ты поставил меня, как цель для стрел?…»

    (6, 1, 4,9; 7, 16, 20)


    В итоге Иов доходит до того, что требует суда, он желает судиться с Богом, прекрасно осознавая при этом, что ответчик является одновременно Судьей! И это беда Иова, некому за него заступиться:

    «Ведь не человек Он, как я, чтоб ответить Ему,
    чтобы вместе нам предстать на суд.
    Между нами посредника нет,
    чтобы положить руку на обоих нас».

    (9, 32-33).


    Так выражена древнейшая человеческая жажда близости Божией, Его «человечности»: нет Богочеловека-Христа, некому примирить Творца и тварь. Подобные речи Иова воспринимаются друзьями как безумие и кощунство. Наконец-то им понятно, почему такое произошло с Иовом. Вот и грех его, за который он наказан — богохульство, которое наверняка давно поселилось в его сердце; они приходят к этой мысли, не замечая, что путают причину со следствием. Но Иову это уже не важно. Его пытливый дух начинает прозревать таинственный узор Божественного домостроительства; он начинает чувствовать, что его страдания временны и не безнадежны, ибо после них ему должна открыться вся тайна и весь смысл, пусть даже это случится в последнее мгновение жизни:

    «…я знаю, Заступник мой жив, и в конце встанет над прахом Он, и когда кожа моя спадет с меня, лишаясь плоти, я Бога узрю … — истаивает сердце в моей груди!» (19, 25-27 — яркий образ, ведь кожа Иова в буквальном смысле спадает с него).

    После трех друзей в беседу неожиданно вступает молодой человек по имени Элиу, который упрекает старцев в том, что они не смогли правильно ответить Иову, несмотря на свои седины, и потому им приходится слушать безумные речи Иова, а ведь надо было просто объяснить ему, что все беды и страдания испытывают нас, приводят к раскаянию во грехах и прощению от Бога. Но доводы юноши, чье короткое явление в книге многие исследователи считают поздней вставкой, мало отличаются от прежних, и Иов, который уже давно апеллировал не к друзьям, а к небу, не обращает на него внимания. Но в тот момент, когда «слова Иова кончились» (31, 40), из бури ему неожиданно отвечает Сам Господь:

    «Кто есть сей, что промысел мрачит
    речами, в которых знанья нет? …
    Где ты был, как землю Я утверждал?
    Говори — тебе ли не знать!
    Кто положил ей предел? Скажи!
    … когда звезды утра издали вопль,
    возликовали все Божьи сыны?
    Кто вратами море сдержал? …
    В жизни твоей давал ли ты утру приказ,
    назначал ли заре место ее?…»

    (38, 1-12).


    «Ты требовал суда и правды, Иов, и вот Я пришел, но пока Я буду тебя спрашивать», — как бы говорит Бог. Он подробно рассказывает Иову о творении мира (и рассказ этот перекликается с кн. Бытия) и делает это по двум причинам. Во-первых, Иов, будучи ограниченным земным человеком, не сможет своим умом охватить глобальный Божественный замысел Творца о мире и человеке. А во-вторых, в этом мире есть определенная тайна зла, намек на которую высказан в строчках о двух чудищах — Бегемоте и Левиафане (40, 41 гл.). Они упомянуты в числе прочих тварей Божиих, но эти имена пришли из древнейшей мифологии Междуречья, где символизировали двух сильнейших духов злобы, земного и морского соответственно. Страшны они, впрочем, только человеку, а для Бога они не более чем животные; Он может поймать удой Левиафана и прижать ему леской язык (40, 20). Эту тайну зла св. ап. Павел назовет позже «тайной беззакония». Бог не отвечает Иову конкретно на вопрос о причине страдания. Человеку в ВЗ этого знать не дано. Но Иову, оказывается это уже и не нужно. Он настолько упоен радостью общения с Богом, что всё остальное ему безразлично, ведь Бог открылся ему, а с Богом ничего уже не страшно:

    «Теперь знаю, Ты можешь всё …
    Ты явил дивное, непонятное мне …
    Внемли же, я буду говорить …
    Только слухом я слышал о Тебе;
    ныне же глаза мои видят Тебя, –
    сего ради отступаюсь,
    и раскаиваюсь в прахе и пепле!»

    (42, 1-6).


    Иов взошел к Богу через протест, но это был протест не против Него Самого, а против неверных, примитивных представлений о Нем. И Бог тоже так считает, почему и говорит друзьям Иова: «Гнев Мой пылает на (вас) … ибо вы не говорили обо Мне так правдиво, как раб Мой Иов! … пойдите к … Иову, и принесите за себя жертву всесожжения; и пусть раб Мой Иов помолится за вас, ибо только его молитву Я приму…» (42, 7-8). Удивительное дело: на протяжении всей книги друзья, руководимые страхом Божиим, только и делали, что отстаивали правду Божию, а Иов говорил о Боге неслыханное, но именно он оказался возлюблен Творцом! Иов выстрадал свое знание близости Живого Бога. В конце книги Бог вновь награждает Иова здоровьем и долголетием, детьми и богатством. Но Иов перерастает ВЗ-ное понимание блаженства. В глазах св. отцов он становится прообразом другого, безгрешного Страдальца. Распятие Господа Иисуса, поправшего Своею смертью нашу смерть, станет в веках красноречивым ответом на общечеловеческий вопль к Богу о причине страданий.







     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх