Загрузка...


«Весьёгонская волчица»

Знаменитый на всю округу охотник Егор Бирюков похитил у волков выводок волчат. Кровью волчат руки себе не обагрил, но принёс в заготконтору и сдал — что, вообще говоря, убийству равносильно.

Оставшиеся в живых волки-родители, разглядев в тени доброты Егора ростки совести реликтового русского, стали его учить — хотя Егор в провоцируемых ими стрессовых ситуациях оставался в заблуждении, что волки хотят ему отомстить.

Волки никогда на людей не нападают — поэтому за брёвнами для новой бани Егор и на этот раз отправился в лес без оружия. Когда он увидел себя в окружении волков, то решил, что его хотят сожрать, как Красную Шапочку. Тем и отомстить — а вовсе не научить.

Стегнув лошадь, отчего она бросилась в сторону дома, сам Егор взобрался на ель — и стал от отсутствия возможности двигаться замерзать.

Егор-добытчик (добытчик, а вовсе не охотник) никак не мог понять: волки хотят ему помочь проснуться. Вернее, хотят инициировать его подсознание. Егор на логическом уровне так этого и не понял. Во всяком случае, до конца повести.

Имя «Егор» переводится как «мудрый», «старец», «предок», «гуру», «герой», РХГ (по-древнеосетински «волк»). А «Весьёгонская волчица» — это «волчица с прародины (ВГН, вагина, лоно)». Так что хотел того Борис Воробьёв или не хотел, но повесть получилась о тропе пробуждения родовой памяти людей вообще. Хотя вся повесть производит впечатление картины реальных событий, хотя статус «Весьёгонской волчицы» много выше — символ.

Одно только рассуждение автора о «первожителе» говорит о том, что вся повесть — плод подсознания и опыта, а не логического знания о культе Девы и инициации «Волк».

Итак, ночь Егора на ёлке в окружении пяти волков подходила к концу…

«…Алая полоска мелькнула в лесных просветах — загоралась ранняя зимняя заря, и, глядя на неё, Егор вдруг испытал незнакомое ему досель чувство полнейшей затерянности. Кто мог сказать сейчас, где он и что с ним? Никто. Никто на всём свете. И это всеобщее незнание как бы исключало Егора из сонма живущих; он был, и в то же время его не было, как не бывает любого, когда никому не известно о его существовании.

Эта неожиданная мысль поразила Егора и вызвала щемящую тоску в сердце, какая охватывала, наверное, первого человека, ещё беспамятного и безъязычного первожителя, бродившего в смутной тревоге по холмам и равнинам земной юдоли, где не было ничего, кроме одиночества и безвременья.

Безвременье окружало и Егора. Он уже не мог сказать, сколько сидит здесь, и утро или вечер предвещает красная полоска зари: минуты обрели иное значение, иной физический смысл — теперь они не были ни мерой конкретного, ни конкретным понятием вообще, а были всего-навсего условной величиной, которая могла вместить в себя и сколь угодно мало, и сколь угодно много. Мыслей не стало. В голове проносились одни обрывки, не выстраивавшиеся ни в какую логическую цепь, а составляющие хаотическую картину из образов, которые Егор не знал и не помнил.

А потом Егор увидел деда. Он выглядывал из-за дерева и манил Егора к себе: в заячьей шапке, в латаном полушубке и с берданкой на плече — точь-в-точь такой, каким Егор его помнил. «Слезай, не бойся, — говорил дед. — Не тронут тебя волки. Со мной не тронут. И Егор слез на землю, и волки не тронули его, словно и не видели, и он подошёл к деду. «Пошли», — сказал тот и повёл Егора в глубь леса. Егор не спрашивал, куда и зачем ведёт его дед, но почему-то знал, что тот сейчас откроет ему какую-то тайну. Единственное, чему удивлялся Егор, так это полному незнанию мест, по которым они шли, хотя ему всегда казалось, что он исходил здесь всё вдоль и поперёк. А дед молчком, как и всегда в лесу, всё шёл и шёл и всё, казалось, чего-то искал. Наконец они вышли на поляну, посередине которой стоял пень. «Нашёл, слава богу, — сказал дед и повернулся к Егору. — Сколько охотишься, а волков не знаешь. Побегай-ка теперь сам волком». Дед подвёл Егора к пню: «Втыкай нож». Егор хотел сказать: нет, мол, ножа, не на охоту ехал нынче, за брёвнами, но тут увидел, что нож висит на ремне, — тот самый, Гошкин, который отдал председателю. «Втыкай», — повторил дед, а когда Егор воткнул, велел: — А теперь говори за мной: на море, на океане, на острове на Буяне, на голой поляне светит месяц на осинов пень — в зелёный лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый». Егор повторил дедов заговор. «А теперь, — сказал дед, — прыгай через пень». Егор разбежался и прыгнул, но ничего с ним не случилось. «Не так, — сказал дед. — Перекувыркнуться надо». Егор перекувыркнулся, ударился о землю и стал волком. Смотрит, а деда на поляне уже и нет. Да он и не нужен был теперь Егору: у людей дела человечьи, а у волков свои — волчьи. Отряхнулся Егор от снега и побежал, куда глаза глядят. Долго ли бежал, недолго, не знал, а остановился дух перевести, видит: лежат под деревом другие волки, а на дереве человек сидит — в инее весь, то ли живой, то ли уже мёртвый. Присмотрелся Егор, а это он сам на дереве-то. Тут бы и удивиться, а Егору хоть бы что. Подбежал он к стае и лёг рядом с волчицей. И они узнали друг друга, и волчица сказала ему по-волчьи вот что: «Люди думают, что им можно всё. Но есть тайна. Тайна совместного проживания на земле, которую люди не знают…»

…Осадив жеребца у штабеля, председатель выскочил из санок. Следы на поляне показали ему всё, и он, утопая в снегу выше колен, побежал к ели. Увидел скрючившегося на суку Егора и понял, что тот сам не слезет. Обернувшись, крикнул конюху:

— Василий! Давай сюда, здесь он!..»

(Борис Воробьёв, Весьёгонская волчица,

журнал Искатель № 3, 1987 г., С. 27–29)







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх