Загрузка...


Плаха

Ну, а теперь Айтматов.

«…Прежде человека увидели волчата, игравшие наверху овражка. Зверёныши не подозревали, да и не могли предполагать, что неожиданно появившееся здесь существо — человек (сборщик на своё тело пыльцы с конопли, анаши, и торговец. — Примеч. А. М.). Некий субъект почти голый — в одних плавках и кедах на босу ногу, в некогда белой, но уже изрядно замызганной панаме на голове — бегал по тем самым травам. Бегал он странно — выбирал густые поросли и упорно бегал между стеблями взад-вперёд, точно это доставляло ему удовольствие. Волчата вначале притаились, недоумевая и побаиваясь, — такого они никогда не видывали. А человек всё бегал и бегал по травам, как сумасшедший. Волчата осмелели, любопытство взяло верх, им захотелось затеять игру с этим странным, бегающим как заводной, невиданным, голокожим двуногим зверем. А тут и сам человек приметил волчат. И что самое удивительное — вместо того, чтобы насторожиться, подумать, отчего здесь вдруг оказались волки, — этот чудак пошёл к волчатам, ласково протягивая руки.

— Смотри-ка, что это? — приговаривал он, тяжело дыша и отирая пот с лица. — Никак волчата? Или мне это почудилось от кружения? Да нет, трое, да такие пригожие, да такие большие уже! Ах вы мои зверёныши! Откуда вы и куда? Что вы тут делаете? Меня-то нелёгкая занесла, а вы что тут, в этих степях, среди этой проклятой травы? Ну, идите, идите ко мне, не бойтесь! Ах вы дурашливые мои зверики!

Неразумные волчата и в самом деле поддались на его ласки. Виляя хвостиками, игриво прижимаясь к земле, они поползли к человеку, надеясь пуститься с ним наперегонки, но тут из овражка выскочила Акбара. Волчица в мгновение оценила опасность положения. Глухо зарычав, она кинулась к голому человеку, розово освящённому предзакатными лучами степного солнца. Ей ничего не стоило с размаху полоснуть его клыками по горлу или по животу. А человек, совершенно обалдевший при виде яростно набегающей волчицы, присел, в страхе схватившись за голову. Это-то его и спасло. Уже на бегу Акбара почему-то переменила своё намерение. Она перескочила через человека — голого и беззащитного, которого можно было поразить одним ударом, перескочила, успев при этом разглядеть черты его лица и остановившиеся в жутком страхе глаза, почуяв запах его тела, перескочила, развернулась и снова перескочила во второй раз уже в другом направлении, бросилась к волчатам, погнала их прочь, больно кусая за репицы и оттесняя к оврагу, и тут столкнулась с Ташчайнаром, страшно вздыбившим загривок при виде человека, куснула и повернула его, и все они, гурьбой скатившись в овраг, в мгновение ока исчезли…

И тут только тот голый и нелепый тип спохватился, бросился бежать… И долго бежал по степи, не оглядываясь и не переводя дыхания…

То была первая нечаянная встреча Акбары и её семейства с человеком… Но кто мог знать, что предвещала эта встреча…».

«…Облава в Моюнкумах кончилась лишь к вечеру, когда все — и гонимые и гонители — выбились из сил, и в степи стало смеркаться…

А волчица Акбара и её волк Ташчайнар, уцелевшие из всей стаи, трусили впотьмах по степи, пытаясь удалиться как можно дальше от мест облавы. Передвигаться им было трудно — вся шерсть на подбрюшине, в промежностях и почти до крестца промокли от грязи и слякоти. Израненные, избитые ноги горели, как обожжённые, каждое прикосновение к земле причиняло боль. Больше всего им хотелось вернуться в привычное логово, забыться и забыть, что обрушилось на их бедовые головы.

Но и тут им не повезло. Уже на подходе к логову они неожиданно наткнулись на людей. С края родной ложбины, вклинившись в низенькую, ниже колёс, тамарисковую рощицу, возвышалась громада грузовой автомашины. В темноте возле грузовика слышались человеческие голоса. Волки немного постояли и молча повернули в открытую степь. И почему-то именно в этот момент, прорезая тьму, мощно вспыхнули фары. И хотя они светили в противоположную сторону, этого оказалось достаточно. Волки припустили, прихрамывая и прискакивая, и понеслись, куда глаза глядят…».

Мир, на который смотрят Толстой и Айтматов, один — но насколько сильно отличаются этих двух авторов нашего мира описания!

У Толстого волк не трусит, даже когда наталкивается на твёрдую волю обложивших его людей. Толстовские охотники тоже, желая взять волка, даже не подают виду, что боятся — а кто-то, видимо, и не боится.

Но у христианина Айтматова боятся все: люди, волки, сайгаки. Боятся и бегут…

Всё бежит и всё трусит — «гармония» страха, теория стаи в действии.

Что интересно, у Айтматова вообще нет ни одного отважного персонажа.

Всякий писатель, сколь бы разнообразной ни казалась его фантазия — во всех своих героях всегда описывает самого себя. У автора внутренне отважного, среди персонажей, кроме одержимых страхом, непременно присутствуют и бесстрашные. А вот у автора-труса все персонажи трусы.

Язычник Толстой отличается от христианина Айтматова не только духовным ростом персонажей произведений, но и поведением читателей. Именно толстовцы были наилучшими бойцами самого сложного периода Войны, нашими спасителями.

В книге «Катарсис-2: Теории стаи» я исследовал психологический портрет тех немногих, кто в 1941-м не драпал, а защищался. Их было немного — один из ста. Мне удалось выяснить и доказать, что герои Великой Отечественной — толстовский тип. Эти люди совмещали в себе как созидательный интеллектуальный потенциал, так и неодолимую тягу к рукомеслу. Особенно яркий пример, который мне удалось обнаружить, — это партизанский отряд из научных сотрудников, химиков одного из институтов Краснодара. Отряд потерял всего 5 человек, а вот немцев и румын вывели из строя 8 000. То есть боевая эффективность этих гражданских лиц в 10 000 раз выше, чем у господ-товарищей офицеров (кстати, товарищи воевали лучше, чем господа). Что удивляться, что военные не дали ходу и этой правде о Войне?

В «Теории стаи» я писал, что эти ошеломляющей результативности бойцы — химики-экспериментаторы. А теперь могу уточнить: по характеру довоенной работы архетипически они именно кузнецы (не ковали и не валды, но уже не смерды).

Не удивительно, что Волк Сталин, умея видеть будущее и предвидя самую страшную в истории человечества Войну, чтобы сохранить от уничтожения русский народ, устроил настоящий культ личности Толстого и его творчества. Русского Толстого.

А вот Айтматов совсем из другого лагеря. Айтматова возносила клика Горбачёва-Эльцина. Эти глубоко верующие христиане возносили христианина Айтматова.

Из одной этой противоположности миров и читателей, и персонажей произведений можно предположить, что среди предков Айтматова были палачи собственного народа — палачи, возможно, репрессированные Сталиным. И точно — 1937 год смёл с поста и материального довольства большого при Лейбе Троцком начальника в Киргизии, отца Айтматова.

При Горбачёве в СССР истерию поклонения Айтматову нагнетали усиленно. Помните, как это было: ну уж если киргиз уверовал в христианство, а не в веру предков — то, точно, всему населению России надлежит креститься в веру от семитов. Понятно, что в этой нагнетаемой кампании использовали не только Айтматова, но и других христиан. Но истерию начали именно с Айтматова. Классического христианина — клеветника и на волков, и на Сталина, и на Прародину, и на предков, и на Деву.

«Трус» и «страх» — слова однокоренные. Корень — СТР. СТР — «структура», «гармония» и, наоборот, «деструктивность».

Самоназвание на человека влияет. Фамилия — один из частных случаев самоназвания. Имя — тоже. Очевидно, что и название народа тоже на него влияет.

А ещё влияет название веры.

Например, «христианин». ХРСТ. Переставьте буквы корня и получите «страх». А раз так, то самоназвание «христианин» непременно ведёт или к тому, что человек весь в страхе (Айтматов и другие христиане), труслив и, как следствие, легко управляем, или наоборот, он неугодник, лишен страха перед временем, пространством и волком — и, как сейчас увидим, именно волком.

Это очень важно. Трус будет исходить о волке лживыми фантазмами — например такими, какими исходят христиане поголовно. Эта ложь вовсе не проигрыш в информационной войне. Тем более ещё лет сто назад.

Повторение — мать учения. Каждый корень (слово) имеет, по меньшей мере, два значения — противоположных. Одно — с Ворги, другое — низменное, из царства страхов. Если каким-то образом уничтожить у корня значение с Ворги, то тем самым оставшееся значение становится инструментом утончённого скрытого воздействия.

Забегая вперёд, ХРСТ означает и «страх» и, наоборот, «дух волка». Если привить аборигенам ложное представление о волке и заставить это население пользоваться самоназванием от ХРСТ, то оно превратится в легко управляемое быдло, которое ещё и кичиться будет своей податливостью.

Упражнение для зятя главного раввина не Бог весть какой сложности. Один из приёмов порабощения аборигенов. И не самый утончённый. Есть и более утончённые. Но это не тема этой книги.

Высказывалась мысль, что настоящие главраввины те, которые всегда в тени, вовсе не евреи, а потомки древнеегипетских жрецов. А евреи, дескать, суть дворня, наиболее легко управляемая часть населения. Эта мысль небезосновательна. Есть в её пользу аргументы, которые прежде в печати не высказывались, — но и это не тема этой книги. Скорее всего, не моей.

Обратите внимание на то, что делают цивилизаторы с русскими! Цивилизаторов совершенно не волнует, что аборигены вообще ничего не знают о Евангелии.

Действительно, христианин это тот, которому оказалось не по силам дочитать Евангелие до конца. Чтобы убедиться в этом, надлежит самому несколько раз прочесть Евангелие до конца, желательно пару раз переписать и переписанное осмыслить. Если вы высказываете суждение о том, изучили ли попы Евангелие, не изучив прежде Евангелие сами, то вы попадаете в известное положение: мужик сказал, а я, дура, поверила. Любая ваша фраза — «попы читали» или «попы не читали» — на самом деле означает: мужик сказал, а я, дура, поверила.

Итак, цивилизаторы не настаивают на знании. Но настаивают на том, чтобы все называли себя христианами. Одновременно, заметьте, всё топят во лжи. Отсюда мы и получаем свидетельство истории, что христиане на поле боя более трусоваты, чем реликтовые русские. (Начиная с панического бегства христианской части дружины Святослава, кончая современными примерами и не только Русско-японской войны). И литература христиан — исповедь трусов. Айтматов пример этой главы. Упомянуты Шекспир, Есенин — список, вообще говоря, бесконечен. Достоевский со своими ужасами во главе этого списка.

У нас не мыслящие, но верующие, боятся вспомнить, кто нам ввёл христианство. Дегенераты Горбачёв-Эльцин не первопроходцы. Наберитесь мужества и вспомните: при Брежневе принять христианство нас уговаривали «Голос Америки» и «Свободная Европа». Как вы думаете, для достижения какой цели они это делали?

Что удивляться, что Волк в преддверии Великой Войны освободил русский народ от позорного самоназвания? Без этого мы бы не победили. И из той ямы, в которую нас загнали карлики и дегенераты, носители позорного самоназвания не выберутся никогда.

Ну, а теперь выполним несложное упражнение. «Страх» на Ворге имеет своё значение — противоположное трусости. Восстановить это значение легко. Восстановим. СТР — это обозначение четвёртой высшей стихии красoты Девы, «структура». Х — «яркое явление», «вершина».

Итак, что же есть «вершина СТР»? Кто дарует высшую инициацию на Ворге? Да вся эта книга о том, что предки наши-то и пытались передать своим потомкам, что высшая инициация даруется «духом волка»!

Порядок букв в корне значения не имеет. Христ-ос — это «дух волка», «главный координатор»!

А разве не то же самое я утверждал в предыдущем варианте этой книги, вышедшей под названием «Стратегемы инициации гения в древнерусских культах»? То и говорил, что в Евангелиях, которые суть фальсификация Протоевангелия, всё-таки отчётливо угадывается, что Христос являл собой волка-координатора. СТРХ добровольной смертью на кресте (символе красoты Девы) напомнил людям истину о волке Прародины, хранителе Гипербореи, который готов ценой своей жизни даровать всякому человеку вершину неугодничества.

Понятие от корня СТРХ на Ворге противоположно трусости. И действительно, что не могут отрицать даже волконенавистники, так это отсутствие всякого страха у волка при приближении смерти. Те, которые после первого неудачного попадания в волка вынуждены были его добивать, вспоминают одно и то же: когда охотник целится в раненого волка, чтобы добить, он оборачивается и смотрит в глаза охотнику очень спокойно, ясным взором, в котором нет ни страха, ни ненависти. Ни страха, ни ненависти — это взгляд добровольно Распятого.







 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх